Она сидела напротив меня на старом скрипучем стуле, который сама давно хотела выбросить, но всё никак не доходили руки. Стул был белый, с облупившейся краской на спинке, и когда мама на нём ёрзала, он издавал такой звук, будто сетовал на свою тяжёлую мебельную жизнь.

Я смотрел на неё снизу вверх. А именно с ковра. С уровня пола, где только что валялся, умоляя. И куда она велела мне сесть, когда я в очередной раз завёл свою шарманку.

Чёрные волосы рассыпались по её плечам, падая на грудь, закрытую халатом. Халат был лёгкий, хлопковый, в мелкий розоватый цветочек, с тремя пуговицами, из которых была застёгнута только средняя. Я знал, что если она сейчас встанет, халат распахнётся и я увижу её всю. Но она не вставала. Она играла.

Ноги в розовых махровых носках были плотно сведены вместе. Щиколотки, крепкие икры, круглые, по-девичьи гладкие коленки, хотя какая там девичья гладкость — маме уже сорок восемь, просто кожа у неё всегда была такая, нежная. Выше колен начинались бёдра. Полные, тяжёлые бёдра, которые я видел не один раз, когда она проходила мимо в трусах. Но сегодня они казались мне чем-то совершенно новым, запретным и от этого невероятно желанным.

Халат прикрывал их только наполовину. Я снова ткнулся лицом ей в ступни. В розовую махру. Благоухало порошком, которым она стирала, и чуть-чуть — ею самой, такой тёплой, домашней, той, что ближе всех на свете.

— Ну пожалуйста! — заныл я, и голос мой противно дребезжал, как у капризного ребёнка, которым я, собственно, и был.

— Мамочка, ну пожалуйста, дай мне...

Она передёрнула плечами. Этот жест я знал с детства. Так она делала, когда я приносил двойку, когда разбил её любимую чашку. Когда врал, что поел, а сам выбросил ужин в форточку. Но сейчас в этом движении было нечто другое. Какая-то обольстительная игра. Кокетство, которое я раньше в ней не замечал.

— Сынок, — сказала она, и голос её был низким, чуть хрипловатым от волнения.

— Неужели твоё... противоестественное желание... настолько нестерпимо?

Она сделала паузу и я увидел, как дрогнули её губы.

— Может быть, ты потерпишь? — сказала она не ожидая от меня ответа и это, я понял по её глазам.

— Ебать маму... — она произнесла это слово медленно, смакуя, будто пробовала на вкус в первый раз. — Это так вульгарно. Она ведь не может тебе сопротивляться. Ты просишь, а она вынуждена согласиться, потому что ты — её сын. И что же? Ты воспользуешься своей властью? Выебешь меня?

— Да! — заорал я, и слюна брызнула изо рта, повисла на подбородке.

Я размазал её тыльной стороной ладони, не обращая совсем на это никакого внимания.

— Да, да! Только дай! Умоляю! — срывался я в голосе, переходящий в свист.

Мама вздохнула глубоко, всей грудью. Что я даже заметил, как поднялась и опустилась ткань её халата.

— Ну что с тобой делать, нетерпеливый...

Она встала медленно, но с достоинством королевы, которая оказывает великую милость нищему у трона. Стул жалобно скрипнул, освобождаясь от её тяжести. Мама перешла на диван. Да, тот самый диван, на котором я болел ветрянкой. На котором она читала мне сказки на ночь, и на котором мы смотрели все её любимые сериалы.

Диван был старый. Пружины в нём давно просели, и когда мама села, она провалилась в мягкое, как в облако. Я пополз за ней. По ковру, коленями, не чувствуя боли. Потом поднялся, и навис над ней.

Я был выше её. Сильнее. И это я осознал только в ту секунду, когда смотрел на неё сверху вниз. Время моих унижений закончилось. Начиналась череда побед.

Мама смотрела на меня снизу вверх. В её глазах я читал поддельный страх. Игра продолжалась. И она играючи, медленно, пуговица за пуговицей, расстегнула халат.

Люстра под потолком горела ярко. Три лампочки, все по шестьдесят ватт и свет мне казался безжалостным. Он высвечивал всё. Пыль на журнальном столике, мою тень на стене, и маму. Ещё грудь. Пышную, тяжёлую, слегка обвисшую, но такую родную. Бежевый лифчик с широкими лямками еле сдерживал её, врезался в плечи и мягкий, небольшой животик, на котором когда-то я лежал младенцем. Белые трусики, небольшие, но удобные, врезались резинкой в её тело, оставляя красные полосы на нежной коже у бёдер.

Ей было больно. Надо было спасать её от этих трусов. Немедленно.

— Ты всё ещё хочешь меня? — спросила она жалобно, но глаза её впились в мои штаны, туда, где ткань вздыбилась так, что было страшно пошевелиться, чтобы не порвать молнию.

— Хочу, мама! — сказал я, и голос мой сел, стал хриплым, чужим. — Очень хочу. Сейчас ты это поймёшь! – почти шёпотом сказал я.

Я нагнулся. Пальцы дрожали, когда  ухватился за резинку её трусов с двух сторон, за бока и потянул вниз. Мама послушно приподняла попку — тяжело, с усилием. И стянул её трусики до колен. Она опустилась обратно на диван, на простыню, которую постелила, как специально и сладострастно заёрзала голой попочкой по ткани.

— Мне страшно, — сказала она и закусила губу.

Глаза её блестели.

— Он у тебя такой... большой.

— Неизбежного не отменить, — сказал я какую-то глупость, услышанную где-то по «ящику».

— Ложись, — преисполненный желанием, сказал я.

Она легла. Подвинулась глубже на диван, откинувшись на спину и развела ножки. Чёрный треугольник волос, влажный, блестящий, смотрел прямо на меня. И запах, что я ощутил носом, был такой резкий, терпкий, но женский. Тот самый запах, который когда-то, в детстве, казался мне просто запахом мамы, когда я залезал к ней в постель по утрам. Теперь он сводил с ума.

Тёмная щель между белоснежных, в меру стройных бёдер, была целью всей моей жизни. Я стянул штаны. Член вырвался наружу, упругий, тяжёлый и с тёмно-багровой головкой, блестящей от выступившей смазки.

— А теперь, — сказал я, — Час расплаты! Готовься, мама!

Она приготовилась. Задрала ноги и согнула в коленях, прижав их к груди. Вся открылась. Вся. И смотрела на меня оттуда, из глубины дивана. Чужими, незнакомыми и бесстыжими глазами. Я почти прыгнул на неё. Влетел в неё с размаху, сразу до упора. В мокрое и жаркое, пульсирующее нутро.

— Ай! Ай! — вскрикнула мама, но это был не крик боли.

Она вцепилась мне в спину ногтями. Первый секс с мамой. Я думал, что лопну от удовольствия. Это было неописуемо. Мамина киска была создана для меня. Она обволакивала член полностью, по всей длине, по всей окружности, массировала, сжимала, не отпускала. Она сама текла. Я чувствовал, как её соки текут по моим яичкам и бёдрам, так влажно и горячо, что чуть не обжёгся.

А как она двигалась! Ёрзала задом, крутила бёдрами, ловила ритм. Лезла вся из кожи вон.

.— Трахай, сынок, трахай меня! — стонала она мне в ухо. — Сильнее! Глубже! – добавила она, сама насаживаясь на мой хуй.

Я откинул чашки лифчика в стороны. Груди выпали и я первым делом подумал, какие же они тяжёлые, да ещё с большими тёмными сосками. Я сжимал их, мял, сосал, кусал, целовал маму в губы, в щёки, в шею, в глаза. Лизался с ней, как последний раз в жизни. Язык в язык. Глубоко, до изнеможения.

Она то скрещивала ноги у меня за спиной, прижимая меня к себе, то подталкивала пятками под зад, ускоряя, задавая темп. Очень активная и поворотливая, несмотря на весь свой возраст в постели она была гибкой, сильной, ненасытной. Гипер, гиперактивная.

Два раза она кончила с криком, выгибаясь, впиваясь ногтями мне в спину. Я чувствовал, как её щелочка сжимается вокруг моего члена пульсирующими волнами. Как заливает всё вокруг её собственным жаром. Только после второго раза она затихла. Крики сменились протяжными, томными стонами. Она закинула ноги мне на плечи, широко и открыто и при этом не стесняясь. И смотрела вниз, туда, где мой член входил в неё и выходил, блестящий от нашей общей влаги. Она смотрела на это заворожённо, как на чудо. А я не останавливался, проникая  стволом на полной скорости. Без каких-либо пауз. Не жалея ни себя, ни её.

Я обезумел. Движения стали беспорядочными, без контрольными. В суете член выпал из писечки хлопнув. И следующий толчок был в её попку. Не жданный. Без компромиссный. Но более приятный показавшийся мне. Ствол пыталось что-то раздавить. Анус плотно сомкнулся кольцом. Мама с ужасом вскрикнула на это.

Оооу..... ааа!

Мы видели всё это с ней, но она не просила его вынуть, пуще, чаще, навзрыд подмахивая мне.

Головка упиралась в кишок и я чувствовал это каждым нервом. Из глубин поднималась волна. Тёмная, горячая, неудержимая. Я забился в конвульсиях. В судорогах. В меня будто выстрелили изнутри. Сперма выплёскивалась толчками, горячими струями, заливая маму и её прямую кишку. Я чувствовал, как она наполняется мной. До краёв.

Мама держала меня крепко. Руками, ногами, всем телом. Я мог расслабиться. Мог отдаться этому удовольствию без остатка, не думая ни о чём. Потому что знал, мама мой самый надёжный защитник. Самый близкий человек. И сейчас она стала ещё ближе. Мы лежали, тяжело дыша. На простыне расплывалось мокрое пятно. Люстра горела всё так же ярко. Мама поглаживала меня по голове, и я снова чувствовал себя маленьким, только что не плакал от нежности.

Через день, за завтраком, она посмотрела на меня поверх чашки с чаем. Улыбнулась загадочно, по-кошачьи.

— Знаешь? — сказала она как бы между прочим, — Тот процесс... он был довольно приятным! Я бы не отказалась повторить!

Мы повторяем это до сих пор. Уже много времени. Но такая гармония далась нам нелегко...