Шесть утра. Будильник на тумбочке зазвенел мерзкой мелодией, и я, Надежда, направилась на кухню. Уже через несколько минут зашипела кофеварка, обещая хоть какую-то ясность. Но сегодняшнее утро началось не с арабики, а со странных звуков за стеной, за которой спал мой сын Сережа. Уже, казалось бы, взрослый мальчик, но в голове у меня он все тот же — долговязый подросток, вечно просыпающий последний автобус в школу.

Обычно к этому часу он уже копошится в ванной, роняя что-нибудь с грохотом. А сегодня — непонятные стоны. Я отхлебываю первый, обжигающий глоток и иду по коридору. Стучу в его дверь легонько ладонью.

— «Сереж? Подъем, солнышко. В школу опоздаешь».

Из-за двери — невнятное мычание. Потом голос, сонный, но с какой-то странной, натянутой нотой: «Мамуль... можно я сегодня не пойду?»

Я вздыхаю и открываю дверь. Комната в полумраке, шторы плотно задёрнуты. Он лежит, уткнувшись лицом в подушку, одеяло скомкано на уровне таза.

— «С чего бы это?» — говорю я, стараясь, чтобы в голосе звучала твердость, а не та усталая тревога — «И так одни двойки приносишь, программу не тянешь. Опять за компьютером до утра сидел?»

Он не отвечает. Лицо скрыто, но я вижу, как напряжены его плечи. И как его правая рука, спрятанная под одеялом, неестественно замерла в районе паха. Не просто лежит — держится. Пальцы впились в ткань пижамных штанов, судорожно что то сжимая.

— «Что у тебя?» — тревога прорывается сквозь раздражение.

— «Живот...болит», — выдавливает он, и голос его звучит приглушенно, почти стыдливо.

Но это не боль в животе. Это что-то другое. Я знаю этот жест. Знаю эту скованность. Мужские тайны мне не чужды, хоть и давно уже живу одна. Сердце начинает стучать чаще, глухо, как барабан.

— «Сережа, что там у тебя? Покажи».

— «Не надо, мам... всё нормально».

— «Нормально — это когда в школу идешь, а не валяешься», — говорю я, и рука моя, будто сама по себе, тянется к краю одеяла. Он инстинктивно прижимает его к себе, но я уже накрыла его пальцы своей ладонью.

Я беру край одеяла и резко, одним движением, скидываю его на пол.

Воздух застревает у меня в горле.

Боже правый.

Пижамные штаны спущены до бедер. А между его ног... Это не просто эрекция. Это чудовище. Большой, толстый, налитый кровью член, стоящий колом. Он неестественно красный, почти багровый, кожа на нем лоснится, а кое-где виднеются следы, похожие на мелкие ссадины — натертость. И вся эта громадина, от основания до вздувшейся головки, покрыта... липкими, жемчужно-белыми потеками. Их много. Очень много. Они сгустками лепятся к темным волосам лобка, тянутся нитями по напряженному стволу. Запах — густой, терпкий, знакомый — ударяет в нос.

Я стою, не в силах вымолвить слово. Мозг отказывается складывать картинку. Мой мальчик. Мой сын.

— «Ох... Сережа... — наконец вырывается у меня хриплый шёпот. — Почему он... такой?»

Он не смотрит на меня, голос его дрожит: -«Не знаю, мамуль... Болит. Уже второй день. Не проходит».

— «Ты... ты трогаешь его?»

— «Да... — признается он сдавленно. — Мне... легче становится, когда вожу. Вверх-вниз.

Легче становится. Слова падают в тишину комнаты, и в ней вдруг становится невыносимо душно. Я вижу, как он страдает. Вижу эту воспаленную плоть, эту муку. И где-то в глубине, под пластами материнской паники и шока, шевельнулось что-то тёплое, влажное, запретное. Мысль, от которой должно стать стыдно. Но стыда нет. Есть только странная, острая сосредоточенность.

— «А ну-ка, — говорю я, и голос звучит чужим, низким, — дай мама посмотрит».

Я присаживаюсь на край его кровати и медленно, будто в замедленной съемке, протягиваю руку. Кончики пальцев сначала лишь касаются горячей кожи его внутренней поверхности бедра. Он вздрагивает. Затем моя ладонь нависает над его членом. Я чувствую исходящий от него жар, как от печки. Вижу, как под тонкой кожей пульсирует кровь.

«Просто осмотр. Просто помощь», — твержу я себе, но пальцы уже обвивают его. О боже. Он не просто большой. Он массивный. Тяжелый, плотный, как бархат, натянутый на сталь. Я беру его в полную ладонь, не сжимая, просто ощущая вес, температуру, жизнь, бьющую в этой набухшей вене.

— «Больно?» — спрашиваю я, и мой палец нежно проводит по воспаленному месту под головкой.

Он резко вдыхает. «Н-нет... — выдыхает он. — Не больно. Даже... хорошо».

Слово «хорошо» падает между нами, как искра в сухую траву.

«Лежи спокойно, — говорю я уже увереннее. — Сейчас мама поможет».

Левой рукой я нащупываю в кармане халата телефон. Правой — начинаю двигать. Очень медленно. Сначала просто обхватываю его, чувствуя, как вся эта твердая плоть отзывается легкой дрожью. Потом начинаю движение вверх. Кожа, воспаленная и сухая, с трудом скользит.

— «Подожди, детка...»

Я набирала номер классной руководительницы. Глаза прикованы к тому, что происходит у меня в руке.

— «Алло, Надежда Петровна?» — в трубке бодрый, слишком бодрый для шести утра голос.

— «Да, здравствуйте, Марина Викторовна, — говорю я, и мой голос звучит удивительно ровно, деловито. Я наращиваю темп правой рукой, движение становится увереннее, ритмичнее. Большой палец находит чувствительную дырочку( уретру) на его головке, кружит вокруг нее. Сережа закидывает голову на подушку, губы его приоткрываются. — Сыну плохо. Температура и болит живот. В школу сегодня не придет. Ах, Ирина Викторовна, знаю что у него сейчас совсем не лучшее положение по успеваемости. Обычно, я не реагирую на подобные симптомы, но сейчас действительно особенный случай...» — я опустила руку к основанию, и словно Ирина Викторовна на видеосвязи, потрясла хуй, демонстрируя что я имею ввиду под «особенным случаем»

— «Ой, что вы такое говорите, я все прекрасно понимаю! Вызовите врача!Передавайте Сергею скорейшего выздоровления!» - по ее интонации я была уверена, что она рада отсутствию Сережи, поскольку он доставлял ей не мало хлопот.

— «Спасибо, обязательно», — вещаю я в трубку, а сама уже «работаю» рукой в полную силу. Ладонь скользит по его стволу, от самого основания до набухшей шляпки, из которой уже выступил сгусток спермы.

— «Так, малыш, — говорю я, продолжая движение, уже быстрее, настойчивее. Левой рукой снова беру телефон открывая браузер. — Нужно срочно найти клинику. Частную, а то знаю я эти государственные - ничерта не хотят делать.»

— «М-мам...может не надо? Может само пройдет?»

— «Тихо, солнышко. Мама уже ищет». Я ввожу в поиск: «боль в половом члене, воспаление, помощь». Пальцы правой руки живут своей жизнью — они сжимают, отпускают, скользят, ускоряются. Я нашла ритм, который заставляет его бедра непроизвольно приподниматься навстречу каждому движению. «Хорошо детка? Так лучше?»

— «Да... — выдыхает он. — Но... все равно больно. Сухо очень... трет».

Я останавливаюсь на секунду, глядя на его покрасневшую кожу. Да, действительно суховато. Мои слюнные железы вдруг предательски наполняются. Я сглатываю, но затем смотрю на него, на его помутневшие, полные доверия и муки глаза. И нежно улыбаюсь. Улыбка выходит странной, смущенной и в то же время обещающей. Во всяком случае мне так казалось.

— «Вот так... — шепчу я, наклоняясь чуть ближе. — Мамины слюни помогут. Все смажут».

Я открываю рот и кончик языка касается сначала моей собственной ладони. Потом я наклоняюсь еще ниже. Губы почти касаются его головки. Я собираю слюну — густую, тягучую — и позволяю ей упасть. Прямо на его воспаленную макушку. Теплая, прозрачная капля растеклась по багровой плоти. Я снова собираю. И еще. Несколько длинных, блестящих нитей слюны свисают с моих губ и ложатся на его горячий ствол.

— «Вот... — повторяю я, и моя смоченная слюной ладонь снова обхватывает его. — Видишь? Уже лучше».

Скольжение теперь почти бесшумное, влажное и приятное. Его член в моей руке становится скользким, послушным, пульсирующим. Я снова беру телефон. Глаза бегают по экрану. Отзывы, рейтинги. И вдруг — название. Клиника «Мамочки-Сыночки». Специализация — мужское здоровье, деликатные проблемы. Рейтинг 4.9. Множество восторженных отзывов от женщин. Матерей. Я замираю на секунду, читая:

«...помогли моему мальчику, подход очень тактичный и профессиональный...»

«...сын стеснялся, но доктор Стаценко нашла подход сразу...».

«Лучшая клиника в городе!»

«Я думала, что проблему моего мальчики уже не решить, но Мария Михайловская оказалась настоящим профессионалом! Рекомендую!»

«Вылечила сына в домашних условиях по методу Ирины!»

Сердце колотилось где-то в горле. Правая рука не прекращала движений. Теперь я уже не просто помогала — я дрочила ему осознанно, с нарастающей силой, следя за тем, как его тело выгибается, как живот напрягается, как яйца плотно подтягиваются к телу.

Я нажала на кнопку вызова.

— «Здравствуйте! Вы позвонили в клинику Ирины Стаценко «Мамочки-Сыночки». Чем можем помочь?» — женский голос, бархатный, спокойный, понимающий.

— «Д-доброе утро, — говорю я, и мой голос слегка дрожит от усилия, с которым я работаю рукой. Сережа тихо стонет, впиваясь пальцами в простыню. — Мне нужен... осмотр для сына. Проблема... с половым членом. Воспаление и боль».

— «Понимаю. Это срочно?»

— «Очень, — выдыхаю я, и мой большой палец водит быстрыми кругами по самой чувствительной точке под головкой. Сережа сдавленно кряхтит. — Он... очень страдает».

— «У нас есть окно через два часа. Запишем?»

— «Да. Да, конечно». Все время пока я говорила, моя рука двигалась в том же неумолимом, влажном ритме. Я видела, как его член становится еще тверже, еще толще, как вены на нем набухают, как предсемя вытекает непрерывной струйкой, смешиваясь с моей слюной, превращая все в блестящую, липкую субстанцию. Я довожу его до края. Прямо сейчас, пока договариваюсь о визите к врачу.

— «...хорошо, ждем вас ровно в девять. Не забудьте документы».

— «Спасибо», — с этим словом я бросила телефон на одеяло. Теперь все мое внимание — ему. Я наклоняюсь к его уху, не прекращая движений. Рука работает как насос, быстрее, сильнее. «Слышал, детка? Через два часа. Потерпи немного. А пока... пока мама сделает так, чтобы тебе стало совсем хорошо».

Он не отвечает. Он только хрипит, его бедра начинают судорожно дергаться в такт моим движениям. Я знаю эти признаки. Я чувствую, как его член замирает в моей руке, становится каменным, как пульсация в нем учащается, становясь хаотичной, неконтролируемой.

— «Давай — говорю я ему хриплым шепотом, нажимая чуть сильнее, проводя мокрой ладонью от корня до самой головки с таким нажимом, что он аж подскакивает на кровати. — давай, сыночек... выпусти все, что болит... прямо маме в руку...»

Это становится мантрой. «Выпусти... выпусти...» Моя рука — это теперь не просто рука помощи. Это инструмент наслаждения, принятия, разрешения. Я смотрю на его лицо, искаженное смесью боли и нарастающего, неудержимого экстаза.

Он издает звук — не крик, а сдавленный, глубокий стон, идущий из самой груди. Его тело напрягается в одну тетиву. И я чувствую это — мощную, горячую пульсацию у меня в ладони. Первый выброс. Густой, теплый, он бьет мне прямо в ладонь, разбрызгивается. Второй. Третий. Он кончает долго, обильно, судорожно, как будто выплескивает всю накопившуюся за два дня боль, напряжение, стыд. Струи спермы, горячие и липкие, падают мне на руку, на его живот, на простыню.

Я не останавливаюсь, пока последние спазмы не сходят на нет. Я любовалась как его член пульсирует, как густая сперма стекает с моей ладони. Сережа лежал тяжело дыша и с закрытыми глазами. Его член, все еще огромный, лежал в моей ладони, весь в белых, жемчужных потеках.

— «Ну вот... — говорю я, и голос мой звучит хрипло, но удовлетворенно. — Теперь должно быть легче».

Он кивает не открывая глаз.

— «Так, иди пока искупайся. Смой с себя эту... эту густоту».

Он молча кивнул, с трудом поднявшись с кровати, стягивая сползшие штаны, и, прикрываясь рукой, пошел в ванную.

***

Шум воды в душе стих, и я сидела на краю его кровати, всё еще не в силах оторваться от своей правой руки. С пальцев медленно скатывались густые, белые капли спермы.

Ключ щёлкнул в замке, и Сережа, закутанный в полотенце, мокрыми волосами, появился в дверях. Он выглядел помятым и смущённым. Стыд читался в каждом его движении, но когда его глаза встретились с моими, я увидела там не только виноватость. Видела благодарность. И скрытый огонек.

— «Чистый?» – спросила я, стараясь сделать голос обыденным.

— «Да», – пробормотал он, не глядя мне в глаза. «Мам... я...»

— «Ничего не говори, – быстро сказала я, вставая. Вставала медленно, потому что между ног всё ещё дрожала та странная, влажная теплота. – Теперь надо ехать. Одевайся.»

Он покорно пошёл к шкафу. Я вышла из комнаты - в свою - чтобы тоже переодеться.

Когда я вернулась, он уже был готов. Светлые джинсы и простой свитер. Но мои глаза сразу, будто намагниченные, опустились ниже. На его пах. И я увидела то, что должно было уйти после такого мощного, полного освобождения.

Бугорок.

Небольшой, но явный. Под материалом джинсов стояла выпуклость, твёрдая и упрямая.

— «Сережа... – сказала я тихо, указывая глазами. – ты...ты все еще напряжен?»

Он потупил взгляд, его руки нервно поправили свитер. «Немного...но мне лучше. Правда всё ещё... болит».

Боже. Он кончил так мощно, так много! И всё ещё болит.

В голове зазвучали тревожные мысли – опухоль, инфекция, что-то серьёзное. Но под ними, глубже, пульсировало что-то иное. Возбуждение. Острый, жгучий интерес к этой его ненормальности, к этой постоянной готовности.

Выйдя на улицу, мы молча прошли до остановки троллейбуса. Он шел чуть впереди, и я смотрела на его спину, на то, как он немного скованно двигается, стараясь не привлекать внимания к своей промежности. Но я видела. Видела, как каждый шаг вызывает у него легкую гримасу, как он иногда непроизвольно прижимает руку к паху.

Троллейбус был полупустой. Мы сели на дальние сиденья, в углу, где нас никто не мог видеть напрямую. Он сидел рядом, склонив голову, глядя в окно. Я сидела прямо, но всё моё внимание было сосредоточено на его бедрах, на той выпуклости, которая теперь, в сидячем положении, стала ещё более заметной. Джинсы были не слишком свободными, и форма его члена четко обрисовывалась под тканью. Длинный. Толстый. Направленный вдоль бедра.

Троллейбус трясся, набирая скорость. В ритме этого движения его тело иногда непроизвольно подрагивало, и он тихо вздыхал.

— «Болит, малыш?» – спросила я, почти неосознанно.

Он кивнул, не глядя на меня. «Да... – сказал он тихо, почти в окно. – Мамуль... а можешь... ещё помассировать? Что бы не так сильно болело. До клиники».

Слова были простыми. Просьба о помощи. Но в них было что-то ещё. Тот же оттенок, что был в его стоне утром. Он не просто просил облегчить боль. Он просил прикосновения - моей руки.

Я оглянулась. Пассажиры были поглощены своими делами – телефоном, книгой, окном. Никто не смотрел в наш угол. Между нами и остальным миром была широкая, пустая зона сидений. Мы были в своем маленьком, трясущемся мирке.

Это опасно. Это неправильно. Это публично!

Но моя рука уже двигалась. Она опустилась на моё собственное колено, а потом, словно случайно, перемахнула на его. Я положила её на его бедро, высоко, близко к тазу. Пальцы лежали там неподвижно несколько секунд, чувствуя тепло его тела через джинсы. Затем, очень медленно, они начали двигаться вверх, к центру. К тому бугорку.

Я коснулась его. Кончиками пальцев. Он был твёрдым. Как камень под тонким слоем ткани. Сережа резко вздохнул, его глаза закрылись. Он откинулся назад на сиденье, поддаваясь этому первому, осторожному контакту.

Я начала массировать. Не как утром – резко, влажно, целеустремленно. А медленно, круговыми движениями, будто просто разминаю мышцу. Но это была не мышца. Это был его воспалённый, набухший член. Я чувствовала каждую деталь через ткань – округлую головку, длинный ствол, даже шов джинсов, который сейчас давил на него, усиливая дискомфорт. Мои пальцы нажимали, отпускали, гладили. Я старалась распределить давление так, чтобы не причинить боль, а дать облегчение.

— «Так... – шептала я, глядя в сторону, на проезжающие дома. Но вся моя душа была сосредоточена на том, что происходит под моей рукой. – Вот так. Легче?»

— «Да... – его голос был сдавленным, полным напряжения. – Но... мамуль... можно быстрее? Рукой?»

Рукой. Не просто пальцами. Рукой.

Мой взгляд метнулся по троллейбусу. Все ещё безопасно. Я опустила ладонь полностью, обхватив всю выпуклость. Джинсы были грубыми, но под ними чувствовалась та же горячая, живая твердость. Я начала двигать ладонью вверх и вниз. Дрочить его через джинсы. В трясущемся троллейбусе. С людьми вокруг.

Это было невероятно опасно. И невероятно возбуждающе. Каждый мой нерв был натянут как струна. Я чувствовала, как его член отзывался на каждый толчок моей ладони. Он становился ещё тверже, ещё больше. Джинсы растягивались. Он закатил глаза, его губы сжались, чтобы не издавать звук. Но я видела. Видела, как его тело начинает реагировать. Как дыхание становится прерывистым. Как бедра напрягаются.

Я гладила сильнее. Быстрее. Теперь уже не массаж, а явное, ритмичное движение. Ладонь скользила по ткани, создавая трение, которое должно было быть неприятным, но по его реакции я понимала – это было то, что он хотел. Это было облегчение, смешанное с наслаждением. Я ускорилась. Моя рука стала машиной, движущейся в четком, нарастающем ритме. Он начал тихо стонать, глухие, короткие звуки вырывались из него с каждым моим движением вниз.

Я поглядела на его лицо. Оно было искажено той же смесью боли и экстаза, что и утром. Но здесь было ещё что-то – страх быть обнаруженным, который смешивался с невозможностью остановить это.

— «Мамуль...» – он выдохнул это слово как последний предупреждающий сигнал.

Но я не остановилась. Я надавила сильнее. Провела ладонью от основания до предполагаемой головки с таким усилием, что джинсы затрещали. И это стало последним толчком.

Он издал короткий, резкий звук – не стон, а скорее хриплый выдох. Его тело дернулось, сжалось. И я чувствовалаэто даже через ткань – мощную, пульсирующую волну. Джинсы в месте выпуклости стали влажными. Теплая влажность распространилась быстро, превращая темную ткань в пятно более темного, почти черного цвета. Пятно расширялось, становясь огромным, заметным.

Он кончил!

Я застыла, ладонь всё ещё лежала на теперь уже влажной, горячей ткани. Моё сердце колотилось как бешеное.

Он сидел, не двигаясь, глаза широко открыты, полные стыда и шока.

— «Сережа...» – я начала, но голос мой дрожал.

— «Я... я не...» – он пробормотал.

Но мой следующий вопрос вырвался уже не из материнской тревоги, а из странного, внезапного разочарования. «Боже, сынок! – сказала я, и в голосе появилась резкость, которая скрывала моё собственное возбуждение. – Почему ты не мог до дома потерпеть? Я же не знала, что ты... кончишь!»

— «Новые джинсы, блять!» – добавила я, смотря на огромное темное пятно на светлой ткани - ну вот зачем тебе приспичило что бы я быстрее двигала рукой?!»

Он смотрел на пятно, потом на меня. Его глаза были полны вины. «Мамуль... я не хотел... это само...»

— «Да, само, – отрезала я, но рука моя всё ещё лежала на его бедре, не сдвигаясь. Я чувствовала тепло его тела, тепло его разряда через ткань – теперь что будем делать? В клинику в таком виде?»

Он молчал. Троллейбус продолжал движение, люди вокруг не обращали внимания. Мы были просто двумя молчащими пассажирами в углу.

Пятно было огромным. И оно говорило о том, что произошло, больше, чем любые слова. Я медленно сняла ладонь. Она была мокрой!

Сережа отвернулся к окну и мы больше не разговаривали.

Клиника «Мамочки-Сыночки» оказалась не в большом медицинском центре, а в отдельном, небольшом, но аккуратном здании в тихом переулке. Мы вышли из троллейбуса, и он попытался как-то скрыть пятно, держа руки перед собой, но это было бесполезно. Темное, мокрое пятно на светлых джинсах кричало о происшествии.

Мы прошли через небольшую ухоженную территорию и зашли в здание.

Внутри было тихо, светло, почти слишком стерильно. Белые стены, мягкое освещение, запах дезинфекции. На стене – дипломы, фотографии врачей. И одна крупная фотография женщины с мягкой, понимающей улыбкой – Ирина Стаценко, главный врач.

Мы подошли к администратору – молодой девушке в строгой медицинской форме. Она взглянула на нас, и её глаза на секунду остановились на пятне на джинсах Сережи.

— «Доброе утро! Вы по записи?» – спросила она.

— «Да, – сказала я, стараясь выглядеть уверенно. – У нас запись на девять.

— «Проходите, пожалуйста, в зал ожидания. Доктор скоро будет свободна».

Мы прошли в небольшой, уютный зал ожидания. Несколько кресел, журналы на столе, тихо работающий телевизор с каким-то медицинским каналом. Здесь было пусто. Только мы.

Мы сели рядом. Он старался сидеть так, чтобы пятно было менее заметным, скрестив ноги. Но это положение только сделало выпуклость под джинсами более очевидной. Я смотрела на него, и моя рука, будто по привычке, опустилась на его колено. Потом медленно двинулась выше.

— «Потерпи, малыш», – сказала я тихо, почти автоматически. Моя ладонь лежала на его промежности, на том месте, где ткань была ещё влажной и теплой. Я не двигала её. Я просто держала. Держала, как держала в троллейбусе.

Я начала медленно двигать ладонью. Очень медленно. Круговыми движениями. Он вздохнул, глухо, и его глаза закрылись. Он откинулся на кресло, позволяя мне делать это.

— «Мамуль...» – он сказал это слово как молитву, как благодарность.

— «Тихо, – шептала я. Моя рука работала теперь более уверенно, хотя движения были медленными, осторожными. Я чувствовала под тканью его форму, его твердость, его напряжение. – Доктор скоро придёт. Она всё посмотрит».

Я наклонилась чуть ближе, что бы нас никто не услышал.

— «Тебе нравится, когда мама так делает?» – спросила я, и голос мой был низким, почти грубым.

Он не ответил сразу. Он только кивнул, глаза всё ещё закрыты.

— «Да... – выдохнул он наконец. – Это... помогает».

— «Помогает», – повторила я, и моя рука стала двигаться быстрее. Теперь уже не просто массаж, а явное, ритмичное движение вверх-вниз, имитирующее то, что я делала утром, но через ткань джинсов. Трение ткани создавало своеобразное, грубое ощущение, но он отзывался на него с тем же возрастающим напряжением.

Я поглядела на вход в зал ожидания. Он был закрыт, но через стекло мог кто-то появиться. Но это не остановило меня. Опасность только добавляла острый, запретный вкус к тому, что я делала. Я ускорилась ещё больше. Моя ладонь теперь сильно нажимала, скользила, сжимала. Он начал тихо стонать, его тело подрагивало в кресле.

— «Мамуль... я...» – он выдохнул, и это было предупреждение.

— «Давай, – шептала я ему, мой голос был горячим, влажным от желания. – давай, сынок. В мамину руку. Еще разочек. Кончи, мой сладкий.»

Это стало триггером. Его тело дернулось, сжалось в одну тетиву. Он издал короткий, резкий звук, похожий на хриплый выдох. И под моей ладонью, через уже влажные джинсы, я почувствовала новую волну тепла, новую пульсацию.

Он обмяк в кресле, тяжело дыша, его глаза были закрыты. Джинсы теперь были ещё более мокрыми.

Внезапно дверь кабинета открыла женщина. Она оглядела нас, и с какой то странной улыбкой пригласила в кабинет.

— «Так, Надежда? Проходите, проходите!»

Продолжение следует.

****

Послесловие: Для того, что бы повествование рассказа обрело хоть какой нибудь художественный элемент, я старался заменить повторяющиеся слова с помощью сайта с синонимами. Данный рассказ, пожалуй, будет вводным в мою инцест-вселенную. Ранее я публиковал две работы - про Ирину Стаценко и Зою Федоровну. Частей, скорее всего, будет много. Над всей этой «Вселенной» я работаю достаточно долго, наверное с 2021 года. И именно этот отрывок я решил опубликовать сюда, поскольку он один из самых первых в моих заметках. Он, очевидно, немного отличается от рассказов опубликованых тут. Во всяком случае мне сразу бросилось в глаза, что стиль у меня хоть и слегка, но поменялся. Буду рад оценкам, спасибо всем кто читает и поддерживает меня!

Мой телеграм канал про мамочек - https://t.me/momsluty