Глава 6. Последние дни

Последние дни отпуска прошли в странном, туманном состоянии. Валя была как призрак той женщины, которая приехала сюда две недели назад. Она ела, когда Светлана ставила перед ней еду. Шла на пляж, когда та вела её за руку. Купалась. Лежала на полотенце. Но всё это происходило где-то очень далеко, за толстым стеклом.

Внутри царила пустыня. Но не тихая и безжизненная, а выжженная, зыбучая. Любая мысль о доме, о Володе, о Владике проваливалась в песок, не оставляя следа. Зато малейший намёк — шершавая ткань полотенца на коже, запах солярки от проходящего катера, чей-то низкий мужской смех — заставлял пустыню шевелиться. Из-под песка выползало *оно*. Не стыд. Не раскаяние. **Память тела.** Яркая, тактильная, отвратительная. Воспоминание не о людях, а об ощущениях: о жёстких пальцах на бёдрах, о влажном, солёном вкусе кожи, о всепоглощающей, разрывающей волне. Это воспоминание было сильнее реальности.

Валя больше не сопротивлялась. Георгий приходил, брал её за руку, и она шла. Теперь они не ходили далеко. Барак, его комната, иногда пляж поздно ночью. Ей было всё равно. Её сопротивление умерло в ту ночь с ним. Теперь действовала только инерция падения. И ненасытность проснувшейся плоти.

Она была ненасытна по-новому. Не требовательно, а вяло, как хроническая болезнь. Валя не ждала его с трепетом. Она просто знала, что он придёт и что тело откликнется на его прикосновения как хорошо смазанный механизм. В этом был ужасающий покой полной утраты себя.

Светлана теперь говорила с ней иначе. Не как с сестрой, а как с сообщницей. Её тон стал циничным, почти мужским.

— Ну что, — сказала она как-то, наблюдая, как Валя механически ест персик. Сок стекал по подбородку, та не вытирала. — Привыкаешь к новому расписанию?

Раньше такие слова заставили бы Валю сгореть или броситься на неё с кулаками. Теперь она просто посмотрела на сестру пустыми глазами и тихо ответила:

— Заткнись.

Но в этом «заткнись» не было ни силы, ни гнева. Была лишь плоская, безжизненная усталость. И признание. Да, привыкла. Какая-то часть — та самая, что сейчас медленно переваривала персик и смутно помнила жар чужих ладоней — не видела в этом теперь ничего из ряда вон выходящего.

Света усмехнулась, и от этого звука — короткого, удовлетворённого — внизу живота, там, где всё ещё тлела память о последней ночи, что-то сладко и согласно дрогнуло. Тело Вали было согласно с ней. Оно уже было на её стороне.

— --

В последнюю ночь Георгий пришёл поздно. Валя не спала. Лежала и смотрела на трещину в потолке.

Дверь открылась без стука. Она не обернулась. Шаги — тяжёлые, привычные — прошли через комнату. Валя чувствовала, как движется воздух от его тела.

Он сел на край койки. Не лёг рядом, не прикоснулся. Просто сидел. Валя продолжала смотреть в потолок. В тишине было слышно, как он дышит, как шуршит ткань рубахи, когда он расстёгивает пуговицы.

Потом его рука легла ей на живот — не ладонью, а тыльной стороной, холодной и шершавой. Она полежала так секунду, будто проверяя температуру. Потом перевернулась, и пальцы впились в кожу ниже пупка. Не ласкали. Фиксировали. Как будто прижимали образец к столу.

— Завтра, — сказал он. Одно слово. Не «уезжаешь», не «конец». Констатация факта, как «дождь» или «ночь».

Валя молчала.

Он снял с неё всё, не торопясь. Движения были экономичными, без лишнего усилия. Как разбирают знакомый механизм. Когда он вошёл внутрь, не было ни прелюдии, ни сопротивления. Было ощущение заполненности — знакомое, почти обыденное. Изнутри, из той самой проснувшейся глубины, донеслось согласно: *«Ну наконец-то»*.

Тело приняло его сразу, влажно и беззвучно, без той первой шоковой волны. Мышцы сами обхватили его отработанным движением. Тело выучило этот урок наизусть. И в этом автоматизме, в этой пугающей сноровке, была своя, горькая правда: она стала инструментом, который больше не нуждается в мастере, чтобы играть.

Он двигался не спеша. Ровно. Не ища её взгляда, не приказывая, не спрашивая. Его дыхание было ровным. Он смотрел куда-то поверх её головы. Это было не похоже на собственничество Георгия. Это было похоже на завершающую процедуру. На то, чтобы запустить рефлекс ещё раз, убедиться, что связь «стимул — реакция» работает.

И она работала.

Несмотря на пустоту в голове, низ живота начал нагреваться. Знакомое, предательское тепло поползло из точки соединения их тел. Таз Вали, будто помня урок, начал едва заметно двигаться навстречу его равномерным толчкам. Она стиснула зубы, пытаясь остановить это предательство. Но тело уже жило своей жизнью. Из горла вырвался тихий, сдавленный звук — не стон удовольствия, а звук капитуляции. Признание: да, оно помнит. Оно хочет.

Он услышал. И впервые за этот раз посмотрел на неё. Не в глаза. Туда, где их тела соединялись. Взгляд был тяжёлым, оценивающим. Удовлетворённым. Он увидел то, что хотел увидеть: работающий механизм. Он ускорился на два-три резких, глубоких толчка — и кончил. Без рыка, без хрипа. С коротким выдохом, как после выполненной работы.

Он вынул себя из неё так же спокойно, как вошёл. Лёг рядом. Через минуту его дыхание стало глубоким и ровным.

А Валя лежала и чувствовала, как по внутренней стороне бёдер стекает что-то тёплое и липкое. Его семя. Печать. Но ещё сильнее было другое чувство — глухая, назойливая пульсация там, глубоко внутри. Это не было наслаждением. Это была тяга. Физическая, немая тоска по только что закончившемуся действию. Наркотическая ломка, начавшаяся через три секунды после получения дозы.

Тело уже соскучилось. Оно уже требовало следующей порции. А разум... разум был лишь тихим, испуганным свидетелем в своём же собственном теле.

— --

Утром, собирая вещи, Валя случайно наткнулась в чемодане на тот самый тёмно-синий купальник с юбочкой. Она взяла его в руки. Ткань была грубой, немой, чужой. Как кожа сброшенной змеи. Валя скомкала его и засунула в самый дальний угол, под банки с недоеденной тушёнкой.

В этот момент дверь открылась без стука. На пороге стояла Света. Она уже была одета для дороги, но вместо того, чтобы торопить, вошла и прикрыла дверь. Её взгляд скользнул по открытому чемодану, по чёрному платью, аккуратно сложенному сверху, и по рукам Вали, всё ещё сжимавшим синий комок фланели.

— Отдай, — тихо сказала Света.

Валя непонимающе посмотрела на неё.

— Отдай сюда. Его. — Света кивнула на купальник.

Механически Валя протянула ей смятую ткань. Света взяла его, развернула, посмотрела с каким-то странным, ритуальным вниманием, а потом, не торопясь, подошла к пепельнице на тумбочке. Из кармана джинсов она достала зажигалку.

Щелчок. Маленькое жёлтое пламя коснулось края ткани. Фланель вспыхнула неярко, стала тлеть, наполняя комнату едким запахом горелой синтетики. Запах был резким, удушливым — так пахло Валино прошлое, её невинность, её глупая вера в то, что можно остаться чистой. Она смотрела, как огонь пожирает синюю ткань, а внизу живота, в ответ на этот запах гари, разливалось странное, тягучее тепло. Сжигали не просто купальник. Сжигали ту Валю, которая приехала сюда две недели назад. И её тело, эта предательница, провожало ту Валю в последний путь влажной, согласно пульсирующей пустотой.

Света держала купальник над пепельницей, пока огонь не стал подбираться к её пальцам. Тогда она бросила остаток, где он и дотлел чёрным, липким комком.

— Там, куда мы возвращаемся, он тебе не понадобится, — сказала она, вытирая пальцы о джинсы. Голос был лишён драматизма, констатирующим. — Там другая погода. И другое... атмосферное давление. Вещи, которые тут были уместны, там будут только душить. Не таскай за собой лишний груз. — Света взглянула на Валю, и в её глазах не было ни торжества, ни жалости. Была лишь плоская, чистая уверенность хирурга, удалившего отмершую ткань. — Чемодан уже готов? Тогда поехали. Пора.

Она развернулась и вышла в коридор, оставив Валю в комнате с запахом гари и полным пониманием, что обратного пути не существует. Ритуал сожжения завершил то, что начал Георгий.

Вместо сгоревшего купальника Валя аккуратно сложила чёрное платье. Оно пахло дымом, вином и им. Она сложила его, как знамя. Знамя своего поражения. Своей новой, уродливой правды.

Света уже была готова, свежая, собранная.

— Ну что, по домам? — спросила она, и в её голосе звучала насмешка над самим понятием «дом». — Две недели пролетели — не заметила?

Валя кивнула, не глядя на неё.

— --

Они вышли из душного полумрака барака. Солнце уже поднялось высоко, и его свет был резким, почти беспощадным. У ворот, приткнувшись к обочине, их ждала жёлтая «Волга» с пожелтевшими от южного солнца шторками. Водитель, молодой парень в тельняшке, курил, облокотившись на капот, и лениво провожал взглядом проходящих мимо девушек.

Света уверенно открыла заднюю дверь, пропуская Валю, но та, помедлив секунду, шагнула к переднему сиденью. Она села рядом с водителем, и этот простой выбор — быть на виду, а не прятаться сзади — показался ей таким же естественным, как и то чёрное платье, которое сейчас облегало её тело.

В салоне пахло кожей, бензином и горьковато-сладким дымом «Казбека» — пачка сигарет лежала на панели, призывно белея среди пыли. Валя откинулась на спинку, и её поза была лишена прежней зажатости. Одна рука расслабленно легла на сумочку, другая — на подлокотник, пальцы лениво скользили по вытертой коже. Она смотрела прямо перед собой, на убегающую под колёса дорогу, и в этом взгляде не было ни усталости, ни привычной отстранённости.

Машина качнулась на стрелке, Валю толкнуло в бок. Чёрное платье, ещё в начале отпуска сидевшее свободно, вдруг напомнило о себе — врезалось в талию, натянулось на животе. Она потянула ткань вниз — привычным жестом, но платье не поддалось. Оно сидело так, как сидело.

*Подумаешь, пара лишних килограммов*, — скользнула мысль. — *Зато всё остальное... оно того стоило.*

Водитель скользнул по ней взглядом — коротким, оценивающим, задержавшись там, где чуть не вываливаясь располневшая грудь натянула ткань декольте, на загорелой коже. Раньше Валя бы смутилась, отвернулась, спряталась. Сейчас она медленно, плавно перевела глаза с дороги на зеркало заднего вида. Их взгляды встретились. Она не отвела.

Наоборот — она смотрела прямо, спокойно, без тени смущения. Губы её тронула лёгкая, неуловимая улыбка — не добрая и не застенчивая, а какая-то новая, понимающая. Водитель смутился первым: заёрзал, поправил зеркало, уткнулся в руль, бормоча что-то про жару. Его щёки под загаром заметно порозовели.

Сзади раздался тихий, беззвучный смешок. Света, наблюдая за этой сценой, коротко фыркнула, и Валя поймала в зеркале её быстрый, понимающий взгляд. В этом молчаливом обмене было всё: итог двух недель, подтверждение новой правды, новая связь между ними.

Машина нырнула в туннель, и на мгновение в полумраке Валя увидела в тёмном стекле своё отражение. Другая женщина смотрела на неё — уверенная, спокойная, с лёгкой хищной улыбкой. Она не отвела взгляда.

В открытое окно машины влетел запах моря — горьковато-солёный, прощальный. Валя закрыла глаза и вдохнула. В последний раз.

Когда «Волга» вынырнула на свет, за окном уже потянулись знакомые, но ставшие вдруг чужими пейзажи: пригородные посёлки, промышленные окраины, указатели на вокзал. Валя смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается странное, щемящее чувство. Она возвращалась в прежний мир, но сама была уже не прежней.

*У неё больше нет дома*, — подумала она вдруг с удивительной ясностью. — *Есть адрес, муж, сын, работа. Но дома, того внутреннего убежища, где она была цельной, — больше не существует. Его разъела трещина. И в трещине этой теперь навсегда поселилось тёмное, тёплое, ненасытное существо. Оно дремало, сытое на время, но она знала — оно проснётся. Оно будет требовать своей доли. А она уже не знает, как ему отказать. Потому что отказать ему — значит отказаться от единственного, что осталось от этих двух недель: от этой жгучей, позорной, единственно настоящей жизни её тела.*

Валя опустила руку на низ живота — туда, где оно жило. Под тканью платья, под кожей, — тишина. Но тишина особенная, натянутая, как струна перед ударом. Оно ждало. И в этом ожидании не было страха. Только глухая, неутолимая уверенность.

«Волга» затормозила у вокзала. Водитель обернулся, помогая выйти, но Валя уже открыла дверь сама, ловко, без лишних движений. Она выскользнула наружу, и прощальный взгляд парня в тельняшке — уже не оценивающий, а растерянный — скользнул по ней, не задержавшись.

Валя пошла к перрону, не оглядываясь, чувствуя, как Света идёт следом. Впереди был поезд, долгая дорога, город, где её ждали Володя, школа, тетради. Всё то, что ещё вчера казалось незыблемым, теперь было лишь декорацией. А главное — то, что поселилось внутри, — ехало вместе с ней. И оно уже просыпалось.

— --

Дома, когда за Володей и Владиком закрылась дверь в их комнаты, а на кухне осталась только тишина, Валя вдруг поняла, что стоит посреди прихожей и сжимает в руке что-то, чего не должно быть.

Фантик.

Она разжала пальцы. Синий, мятый, он лежал на ладони — лёгкий, почти невесомый. Валя не помнила, когда сунула его в карман. Может, ещё там, в поезде? Или когда Света угощала её в последний раз?

Она поднесла фантик к лицу. Бумага была холодной, но Вале показалось — она всё ещё пахнет шоколадом и Светиными духами. Валя замерла, прислушиваясь к себе. Тишина. Только гул крови в ушах да ровное дыхание Володи из спальни.

Она пошла в комнату, легла рядом, глядя в потолок. В темноте, под веками, всё ещё стоял красный свет той комнаты. И чужое дыхание на шее.

*Ты придёшь за мной*, — подумала она. Про ту, новую, что проснулась там, под красным светом.

Валя закрыла глаза и погрузилась в сон, в котором ей снилось море. Оно звало её обратно. И она пошла.

Вторая часть рассказа Две сестры. Разлом состоящая из 3 глав уже есть на Бусти: https://boosty.to/pebbleinthesky

п.с. Третья и четвертая части уже мною написаны и тоже скоро там появятся.