Название: Hush  Автор: Clarity

Глава 1

— Да блять, Шэдоу. Воскреси меня! — в сердцах я с силой шлепнул игровой мышью по коврику, когда наша команда потеряла объект «Яблоки». Бедной мыши крепко доставалось все эти годы, но она по-прежнему справлялась со своей задачей. Покачав головой, я пятерней взъерошил свои растрепанные черные волосы. Я не всегда так злился из-за игр, но мы рубились уже несколько часов подряд, и нас преследовала жесткая череда поражений.

— Заткнись, чувак. Они лупили из минометов прямо по твоему трупу. Ты всегда так делаешь, мужик, — раздраженный голос Шэдоу в мгновение ока преодолел полторы тысячи миль и зазвучал в моей гарнитуре.

Он был одним из тех четверых ребят, с которыми я играл в видеоигры последние пять или шесть лет. Мы познакомились в другой игре и с тех пор просто прыгали из одного проекта в другой: шутеры от первого лица, массовые многопользовательские ролевые онлайн-игры и так далее. Назовите любую — мы в нее играли. В данный момент нашей любимой игрой была «Battlefield», но, скорее всего, через пару месяцев и это изменится.

— Что я всегда делаю? — огрызнулся я, возродившись в сотнях ярдов от места боевых действий. Сгорая от обиды, я погнал своего персонажа обратно в бой.

— Ты всегда указываешь людям, как им отыгрывать свои роли. Просто расслабься. Лады? — ответил он в своей неспешной, расслабленной калифорнийской манере.

— Проехали, — сухо ответил я.

Правда заключалась в том, что я и впрямь был немного конфликтным. Все родственники твердили, что из-за этого из меня выйдет отличный адвокат, но в реальной жизни эта черта точно не прибавляла мне друзей. Я ненавидел школу и ни с кем там особо не сближался. Я приходил к началу уроков, уходил, когда они заканчивались, нажил себе несколько врагов и не участвовал ровно ни в каких внеклассных мероприятиях. Какой в этом смысл? Не то чтобы мне нравилась компания моих одноклассников — все они были поверхностными и тупыми.

Моя семья меня терпела... по крайней мере, родители. Моя сестра Меган училась в выпускном классе, она была на два года старше меня, и мы избегали друг друга как чумы. Как и у меня, у нее были черные волосы и ярко-голубые глаза. Но в отличие от меня, у нее в школе была довольно большая компания друзей. Она совершенно открыто демонстрировала свою ненависть ко мне, и я отвечал ей взаимностью. В детстве я превращал ее жизнь в ад, и теперь замечал вспышку раздражения в ее глазах каждый раз, когда открывал рот. Я уже не лез из вон кожи, чтобы позлить ее, но само ее существование все равно выводило меня из себя. Все, что Меган говорила или делала, заставляло меня чувствовать себя полным неудачником. И хотя мои оценки всегда были отличными, ее были просто безупречными. С круглыми пятерками она претендовала на звание лучшего выпускника школы, а ее досрочные заявления уже были приняты в несколько колледжей Лиги плюща. Она идеальный ребенок, а я... ну... просто Джозеф.

— Джозеф!!! Мы уходим! — знакомый пронзительный крик матери прорвался сквозь мою закрытую дверь.

Я застонал. Был вечер воскресенья, а вечер воскресенья означал семейный ужин. С тех пор как четыре года назад не стало моего дедушки, мы каждое воскресенье ужинали в доме бабушки. Я очень любил своего дедушку, наверное, больше всех на свете. Он был гениальным парнем, физиком-теоретиком, и учил меня удивительным вещам. Каждую зиму он брал меня на подледную рыбалку, объясняя теорию струн с помощью креативных метафор и рассказывая всевозможные безумные истории из своей жизни. Мой папа всегда настаивал на том, что эти истории выдуманы, но в некоторых из них, казалось, было зерно истины. К сожалению, в молодости дедушка слишком часто обгорал на солнце. Я до сих пор помню ту муку на лице мамы, когда она сказала нам, что рак распространился на его кровь. В то время я не особо понимал, что это значит, но знал, что это ничего хорошего не сулит. И действительно, через несколько недель он умер, а я на следующие четыре года заперся в своей комнате.

Бабушка жила минутах в десяти езды, и, кажется, ей нравится наша компания. К нам присоединялись несколько двоюродных братьев, теть и дядей, которые жили неподалеку, так что каждую неделю собиралась толпа из десяти-пятнадцати гостей. Мы с Меган ездили туда, потому что родители нас заставляли, и она это абсолютно не любила. И я даже понимаю почему: на воскресных ужинах женщины брали на себя всю готовку, в то время как мужчины просто слонялись без дела и смотрели американский футбол.

— Мне пора бежать, народ. Зайду позже.

Мой отряд ответил хором прощаний, и я вышел из «Battlefield». Все они жили на Западном побережье, так что до ужина у них, вероятно, оставалась еще пара часов. Я часто засиживался допоздна за видеоиграми, поэтому разница в часовых поясах меня не особо напрягала. А вот что меня действительно напрягало, так это то, как медленно все они разговаривали. Они напоминали мне морских черепах из мультфильма «В поисках Немо».

— Иду! — крикнул я вниз, следуя нашему воскресному вечернему ритуалу.

С трудом выбравшись из кресла, я натянул прочные зимние ботинки и накинул одну из своих самых теплых курток. Под нее я надел свои лучшие брюки цвета хаки и рубашку с воротником. Мама и папа настаивали на том, чтобы мы всегда наряжались для еженедельного семейного ужина. Я сбежал по лестнице и выскочил за дверь на лютый мороз. Как только я оказался на улице, холод поприветствовал меня в своей ледяной манере, и я невольно поежился. Даже те несколько десятков метров между входной дверью и прогретой машиной казались настоящим суровым походом.

Добравшись до машины, я завалился на заднее сиденье. Меган одарила меня раздраженным взглядом с другого конца сиденья и закатила глаза. Я знал, о чем она думает: «Типичный Джозеф. Заставил всех нас опоздать, потому что играл в видеоигры». Так и есть, что поделать. Родители выглядели тоже недовольными. Они терпеть не могли, что я провожу так много времени за видеоиграми, хотя сами часами напролет смотрят телевизионные шоу о супругах, убивающих друг друга. Видимо, это считалось нормальным, а вот выпустить пар, постреляв в людей в онлайн-игре, было ужасной тратой времени. Я много раз спорил с ними на эту тему, но они просто не понимали собственных противоречий. Я шмыгнул носом, пока машина выезжала с подъездной дорожки на заснеженную улицу.

Мне всегда нравился снег. Было в нем что-то интригующее. То, как он обрушивался с неба и кружился, падая на землю. Клянусь, у него даже был свой уникальный запах. Не тот металлический, химический запах дождя, бьющего по асфальту, а скорее свежесть, которую я никогда не мог нормально объяснить. Большинству ребят в моей школе снег нравился из-за игры в снежки и отмены занятий, но моя любовь была немного глубже.

Признаюсь, я не любил выходить на улицу и чистить подъездную дорожку лопатой. Я предпочитал наблюдать за снегом с безопасного, теплого расстояния. Возможно, он мне нравился потому, что давал идеальный повод запереться в комнате и часами напролет играть в игры. Как бы то ни было, в Сент-Поле, штат Миннесота, снега было в избытке. Некоторые могли бы даже сказать, что его было слишком много.

Пока папа вел машину по заснеженной дороге, я сокрушался о том, что у меня нет собственного автомобиля. Я отъездил свои тридцать часов практики и получил ученические права, но папа сказал, что машина для меня в бюджет не вписывается — даже если я получу настоящие права, когда мне исполнится шестнадцать. Я закрыл эту тему в тот момент, когда он предложил мне найти подработку, чтобы самому накопить на машину.

Да епрст. Конечно же, сестре родители подарили машину на следующий же день после того, как она сдала экзамен. Просто еще одна из привилегий, которые прилагаются к статусу старшего ребенка и «особенной девочки».

— Я тут подумала, — начала мама, вероятно, пытаясь завести веселую беседу. — Как бы вы, ребята, отнесетесь к этому,  если мы заведем одного из этих бернских зенненхундов?

Зная ее, она наверняка прочитала в своей ленте на Фейсбуке какую-нибудь статью о том, что это одна из лучших пород для снежного климата. А может, даже прошла один из тех дурацких тестов на подбор идеальной породы собаки.

— Они живут всего от восьми до десяти лет, — сухо ответил я.

На этом я убил любой потенциальный разговор в машине, и мы просидели в горьком молчании, пока наш внедорожник не остановился возле дома бабушки. Мы поспешили внутрь и столкнулись со стеной тепла.

Дом (как и всегда) был безупречным и роскошным. Расположенный в лучшем районе города, он был, безусловно, самым дорогим активом, которым кто-либо в моей семье когда-либо владел... и бабушка жила в нем совсем одна. Я случайно слышал, как мои родители, тети и дяди обсуждали, как они продадут это место, когда бабушки не станет. Я очень надеялся, что они этого не сделают, хотя решение принимал не я. Мне нравилась бабушка, в основном потому, что она всегда относилась к нам, внукам, как к особам королевских кровей. Вероятно, она видела в нас единственный шанс хоть как-то позитивно повлиять на этот мир. Наверное, именно это происходит с некоторыми людьми, когда они стареют.

— Добро пожаловать, добро пожаловать! — теплая улыбка расплылась по лицу бабушки, когда она впустила нас. Разумеется, на ней был ее фирменный красный свитер. — Ой, посмотрите, собачки так рады вас видеть! — заметила она, взглянув на своих двух корги, чьи короткие хвостики-обрубки радостно виляли.

Она произносила одни и те же слова каждый раз, когда встречала нас. Поначалу я не понимал почему, но потом постепенно осознал, что на самом деле она просто проецирует на собак свои собственные эмоции. Она рада нас видеть, потому что ее будни были утомительны и скучны. С тех пор как дедушки не стало, она целыми днями сидела в своем кресле-качалке, смотрела телевизор и вязала, ее суставы ныли, а легкие тяжело работали из-за долгих лет курения. Она не хотела водить машину по снегу и не хотела никого из нас обременять, поэтому проводила дни в раздумьях о том, что приготовит нам в воскресенье. Вся ее жизнь вращалась вокруг семейного ужина.

Собаки тоже были грустными, беспомощными созданиями. Раньше они лаяли постоянно, днем и ночью, пока все соседи бабушки не начали жаловаться. Некоторые из них даже угрожали привлечь полицию, так что бабушка решила пойти на крайние меры и удалила собакам голосовые связки. В наши дни единственным звуком, который они могли издавать вместо лая, был жалкий, едва слышный писк. После того как мне пришлось терпеть их раздражающий лай на протяжении нескольких лет, я посчитал удаление их голосовых связок настоящим божьим даром. Семейные ужины стали гораздо более сносными, когда все, что они могли делать, — это «пищать».

Мы вчетвером дождались, пока она поцелует каждого из нас в щеку, прежде чем направиться в гостиную и пройти через аналогичное приветствие с каждым из родственников. В чем мы точно преуспели, так это в семейных традициях и шаблонах. Мои тети приветствовали меня легкими объятиями, а дяди пожимали руку, причем каждый из них сжимал ее так сильно, что она немела.

Я ничего не ел весь день, так как был поглощен отстрелом итальянских солдат времен Первой мировой войны, поэтому сразу набросился на сыр бри и крекеры, стоявшие на журнальном столике. Несмотря на то что я мог съесть тонну еды за один присест, природа одарила меня отличным метаболизмом, так что я никогда не страдал от лишнего веса. Родители всегда говорили мне, что так будет не всегда и что я должен наслаждаться этим, пока могу. Я точно следую совету от них, поесть люблю.

Мои двоюродные братья держались от меня подальше, и никто из них не хотел садиться со мной рядом. К счастью, это означало, что каждое воскресенье я мог занимать самое большое откидное кресло в гостиной. С него открывался отличный вид на футбольный матч, но мне было плевать на футбол. Мне не нужно было участвовать в этом глупом варварском ритуале — кричать на экран телевизора, что, судя по всему, обожали все мужчины в моей семье. Вместо этого я достал телефон и начал пролистывать новости и форумы. В любом случае, это гораздо лучше, чем разговоры с идиотами в моей семье.

Меган как раз собиралась положить немного сыра на крекер, когда пронзительный зов мамы вызвал ее на кухню готовить салат. Она бросила на меня самый презрительный взгляд в мире, уныло плетясь из комнаты, а я не мог не злорадствовать. Ей предстояло провести следующий час или два за готовкой ужина и мытьем посуды, и она будет ненавидеть каждую секунду этого процесса.

На диване рядом со мной я услышал обрывок разговора дяди Стива с моим папой:

—. ..И потом они отстранили Брэди на четыре игры из-за тех обвинений в использовании камня желаний. Я считаю так: либо они могут доказать, что он это сделал, и забанить его пожизненно, либо они не могут этого доказать и должны отпустить его с миром. А так они просто ходят по кругу, как страусы с головами в песке. — Он завершил свою мысль, какой бы она ни была, уверенным хмыканьем.

— На самом деле это заблуждение. Страусы не прячут головы в песок. Это неверное толкование одной из метафор Плиния Старшего, — без колебаний поправил я его, чем привлек его внимание.

— Ну что, Джоуи, ты уже нашел себе подружку? — спросил меня дядя Стив с широкой улыбкой, несмотря на то что у него не хватало трех или четырех зубов благодаря его неудавшейся хоккейной карьере. Почти на каждом семейном ужине — после определенного количества выпитого пива — он напоминал всем нам: «Если бы тот бросок не пришелся в штангу, я бы получил контракт. Никаких сомнений. Никаких».

Дядя Стив уже знал ответ на вопрос, который мне задал. Это был тот же самый вопрос, который он задавал на прошлой неделе, и на позапрошлой... почти каждую неделю, вообще-то. Вот же засранец. Нет, у меня не было девушки, и я не собираюсь ее заводить!

— А ты новую жену уже нашел? — парировал я, не отрывая взгляда от телефона, и мой голос так и сочился ядом.

Его жена ушла от него пару лет назад. Я не знал всей истории, но их сын Джейк все равно приходил на семейные ужины раз в две недели.

Стив неодобрительно фыркнул, прежде чем отвернуться.

— Я вообще не знаю, зачем пытаюсь с тобой разговаривать, — пробормотал он себе под нос.

Что ж, я тоже не знаю, зачем пытался с ним разговаривать, так что нас было уже двое.

Ужин был восхитительным, как и всегда. Женщины в моей семье отлично готовили и никогда не переставали впечатлять. В духе сезона они приготовили прекрасный ростбиф вместе с сытным рагу. Все взрослые мужчины в семье уже уговорили по полдюжины банок пива каждый, и мне было более чем обидно, что они не разрешали мне пить за семейным ужином. Мне было пятнадцать лет, и я был уверен, что почти все в моей школе регулярно выпивают.

«Правила есть правила», — всегда говорили они. Что ж, это было глупое правило.

После того как с ужином было покончено, я изо всех сил старался абстрагироваться от всех бессмысленных, бесполезных разговоров вокруг меня. Я листал свой любимый раздел на Реддите и издал пару коротких смешков, тратя свое свободное время.

— Джозеф, твоей бабушке нужна помощь кое-что перенести, — прервал мое занятие мамин ворчливый голос, поэтому я сделал вид, что проигнорировал его.

— Джозеф! — повторила она более строгим тоном.

Я застонал и закатил глаза.

— Иду, мам.

Неохотно я направился на кухню и помог перенести большое блюдо в раковину. Оно весило не так уж много, и бабушка, вероятно, смогла бы донести его сама, если бы приложила чуть больше усилий. Блюдо было металлическим, с выдавленной большой звездой в центре, словно это был предмет советской памятной утвари. Если подумать, это было вполне возможно, учитывая, что бабушка переехала из Литвы, когда была еще маленькой девочкой.

Отдав блюдо, я вернулся на свое кресло в столовой. Сама столовая представляла собой странное зрелище: на стенах висело три или четыре старинных часа, и все они показывали разное время. На стене также располагалась пара застекленных шкафчиков, в которых красовались неиспользованные нарядные тарелки и столовые приборы.

«Свадебный фарфор», — назвала их мама однажды, когда я спросил.

Кто в здравом уме будет хранить тарелки, ножи, вилки и даже не пользоваться ими? Какой в этом смысл?

Я покачал головой и зевнул. Сама концепция свадьбы казалась мне странной... зачем кому-то вообще наряжаться и прыгать, как клоуны, перед своими друзьями и родственниками? Наверное, есть вещи, которые я никогда не пойму.

После целой вечности (ну, мне так показалось), некоторые из моих родственников объявили, что завтра им рано вставать на работу. На этом начался массовый исход. Один за другим люди вставали и заявляли, что им пора в путь. Ритуал ухода был очень похож на ритуал прибытия — с объятиями, поцелуями и рукопожатиями. Сам я ни в чем этом не участвовал, за исключением того, что позволил бабушке поцеловать меня в щеку.

Такова была цена за еду, я полагаю.

— Ой, посмотрите, как собачкам грустно, что все уходят! Бедняжки! Им будет так одиноко. — Она произнесла эту фразу в миллионный раз, указывая на двух своих корги. Конечно же, собаки тяжело дышали с высунутыми языками и беззаботно виляли своими маленькими хвостиками-обрубками. Они были точно так же счастливы, как и тогда, когда мы только появились в дверях.

Этот странный и знакомый процесс медленно тянулся, пока мы наконец не отправились домой. Я проверил время на телефоне: 22:25. Это означало, что у меня еще есть время на игру-другую перед тем, как завалиться спать. Я не терял ни секунды после того, как папин внедорожник свернул на нашу подъездную дорожку, пулей выскочив из машины и заперев дверь в свою комнату. Как это часто бывало, мои приятели все еще играли.

— Погнали, — сказал я в микрофон, и на моем лице расплылась улыбка.

Глава 2

Очередной скучный день в школе, и я просто валюсь с ног от усталости. Оглядываясь назад, понимаю, что играть третий матч прошлой ночью — идея так себе. Я-то надеялся, что занятия отменят из-за снега, но не тут-то было. Говорят, в южных штатах, где снег выпадает раз-два в год, уроки отменяют по любому чиху. Но только не в Миннесоте. Чтобы у нас объявили выходной, погода должна быть настолько суровой, чтобы смерть от переохлаждения по пути к машине стала не просто возможной, а весьма вероятной. По большей части занятия отменяют только из-за самых жестких снежных бурь.

— И как же звали этого человека? — насмешливо спрашивает класс мистер Брэдли, мой учитель геологии.

Моя рука тут же взмывает в воздух, а Брэдли смотрит на меня сквозь очки в роговой оправе, раздумывая, вызывать меня или нет. Он довольно невысокий, лысеющий мужчина, которому вряд ли дашь больше сорока пяти. Одевается он весьма стильно, а в его карих глазах всегда пляшет крохотный огонек знания, будто ему известно нечто недоступное остальным.

— Кто-нибудь, кроме мистера Ларсена? — произносит он наконец, но я продолжаю тянуть руку.

Сам не знаю, почему мне так нужно отвечать на все вопросы, но если не я, то кто? Эта школа просто под завязку набита непроходимыми тупицами.

В конце концов, жеманная девчонка рядом со мной — кажется, ее зовут Кэролайн? — поднимает руку и срывает правильный ответ прямо у меня с языка: Архилет. Эта Кэролайн постоянно поглядывает в мою сторону на уроках, и это бесит до невозможности.

— Верно. Архилет был первым, кто полностью задокументировал параметры камня желаний еще во времена Древней Греции, и именно поэтому вы все должны были прочитать его рукопись на выходных.

Окидываю взглядом класс: не нужно быть гением, чтобы понять, что никто из этих безмозглых идиотов ее не читал. Я и сам не осилил ее целиком, но хотя бы пробежался по верхам. Она написана таким архаичным языком, что меня это жутко раздражает. К счастью, я знаю, что Брэдли всегда разбирает заданное чтение на уроке.

— А на тот случай, если вы ничего не читали, — Брэдли начинает набрасывать слова на доске. — Как вы все знаете, камни желаний можно узнать по их синему свечению, которое Архилет описывает как «не от мира сего и ни от какого другого». Разумеется, каждый камень желаний исполняет лишь три желания, но кое-кто из вас может не знать, что существуют четкие границы того, что камень может сделать, а чего не может.

Я почти уверен, что и так все это знаю, поэтому начинаю клевать носом. Я записался на геологию, потому что знал, какая это халява. Помимо моей обычной программы — углубленной истории, английского, математики, физкультуры и норвежского, — школа предоставила мне уникальную возможность. Мне разрешили выбрать любую естественнонаучную дисциплину на свое усмотрение, так как физику я уже прошел летом. Геология — идеальный выбор. Я уже знаю о ней больше, чем все остальные ученики, а Брэдли славится своей снисходительностью.

— Желание может изменить реальность, если это оговорено, но не может изменить прошлое. Оно может создать иллюзию изменения прошлого, перекроив воспоминания людей, но даже здесь есть свои пределы. Если желание затрагивает реальности или воспоминания слишком большого количества людей, скажем, всех Соединенных Штатов,  или воздействует на них слишком глубоко, то такое желание становится недействительным и не исполняется. Камень загорится ярко-красным на секунду-другую, прежде чем снова стать синим. Кроме того, невозможно напрямую отменить желание с помощью другого камня желаний. Для этого вам понадобится еще более редкий экземпляр: Камень Лораса, который способен отменить одно-единственное желание.

Он корявым почерком строчит слова на доске, не замечая, что какой-то красавчик, идеальный спортсмен, поднимает руку у него за спиной.

— Ах да, — Брэдли обращается к качку по имени, которое тут же вылетает у меня из головы.

— А сколько всего камней желаний в мире? — медленно спрашивает спортсмен, широко распахнув свои завораживающие каштановые глаза в порыве озарения, словно он первый человек, задавший этот вопрос.

— Отличный вопрос, и мне бы очень хотелось дать на него ответ получше, — лучезарно улыбается Брэдли. — Самый честный ответ, который я могу дать: «никто не знает». Несколько камней каждый год всплывают по всей стране. Когда я еще учился здесь, прямо в этом здании нашли целых три камня. Невероятно, да?

Он позволяет вопросу повиснуть в воздухе, а его взгляд расфокусируется, погружаясь в воспоминания.

— После этого сюда нагрянули искатели и перевернули все вверх дном, но больше так ничего и не нашли. И все это время сохраняется старая тенденция. С каждым годом находят все меньше и меньше камней.

— Почему? — снова спрашивает качок.

Меня так и подмывает выкрикнуть ответ, но я изо всех сил стараюсь проявить хоть каплю самообладания.

Черт возьми, какой же он тупой, но для него это даже не имеет значения. Он настолько красив и подтянут в своей обтягивающей хоккейной куртке, что будет просто плыть по течению жизни, так и не выдав ни единой оригинальной мысли.

— О. Ну, это самый главный вопрос. Чтобы понять причину, нам нужно знать происхождение камней. Некоторые теологи утверждают, что некий Бог создал их давным-давно, и мы уже собрали все, что лежало на поверхности. Другие говорят, что Бог продолжает их создавать и периодически подбрасывает нам. Кто-то заявляет, что божества здесь вообще ни при чем, и камни — результат какой-то космической аномалии, которую мы пока не в силах объяснить. В конце концов, мы можем так никогда этого и не узнать. В своем трактате Архилет признается, что был настолько одержим разгадкой происхождения камней желаний, что попытался потратить на это одно из своих желаний. Разумеется, оно оказалось «недействительным».

— Если вы не уверены, что какое-то событие стало результатом желания, как же тогда нацелить на него Камень Лораса? — подняв руку, спрашивает Кэрол-как-ее-там.

— Ага... фантастический вопрос. Любой может отменить желание с помощью Камня Лораса, сформулировав первоначальное желание с частицей отрицания. Например, если вашим первым желанием было «Хочу быть ростом в десять футов», и вы быстро поняли, какая это грандиозная ошибка, вам нужно взять Камень Лораса и произнести: «Я не хочу быть ростом в десять футов». Чтобы использовать Камень Лораса, нужно знать точную формулировку первоначального желания. Каждый камень можно использовать лишь однажды, и если ошибиться... — Брэдли виновато разводит руками. — Значит, вам просто не повезло.

Как по команде, звенит звонок. Я тихо пугнулся и стал записывать домашку, пока Брэдли скороговоркой задает еще двадцать страниц на чтение. Очередная порция текстов, которую никто в классе даже не откроет. И зачем Брэдли вообще напрягается?

— Успел записать? — спрашивает Кэрол, хлопая меня по плечу.

Она сверкает улыбкой и заправляет прядь волос за ухо. Всего три слова, а она меня уже бесит.

Вздыхаю и бросаю свою тетрадь ей на парту. Она аккуратно берет ее и начинает перелистывать в поисках последней записи. Отлично. Еще одна пиявка, сосущая мое время, и все потому, что у этой девчонки, судя по всему, не работают уши.

— А еще медленнее можно? — спрашиваю я. Она переписывает домашку с такой кропотливой тщательностью, будто копирует знаменитое произведение искусства.

— Прости, — она снова улыбается, но уже гораздо слабее. — А какой у тебя сейчас урок?

Я ничего не отвечаю. У меня нулевое желание болтать с невыносимой девчонкой, которая одевается так, словно сошла со страниц паршивого журнала про яхтинг.

Убедившись, что она успешно переписала мои записи и доказала, что по крайней мере умеет читать и писать, я забираю тетрадь и сваливаю из класса, пока еще кто-нибудь не начал умолять меня о помощи.

Направляюсь на физкультуру — мой самый нелюбимый предмет. Есть куча причин ненавидеть физру, и я бесконечно благодарен судьбе за то, что она у меня всего дважды в неделю. Хочу добраться туда раньше всех, чтобы успеть переодеться до прихода Джарвиса Данкана, но по закону подлости заворачиваю за угол в раздевалку и тут же сталкиваюсь с этим громилой лицом к лицу. Его ни с кем не спутаешь: армейская стрижка, грузная заплывшая туша и морда, так и просящая кирпича.

Впрочем, Джарвис не всегда был таким неповоротливым огром. Когда мы оба учились в средней школе, он был одним из самых мелких пацанов в классе. Я при каждом удобном случае подкалывал его насчет комплекции балерины, но все это было в шутку, и до рукоприкладства никогда не доходило. Просто старое доброе развлечение, да он и сам время от времени огрызался в ответ тупенькими оскорблениями. Впрочем, болтал он нечасто. А когда все-таки открывал рот, я просто стебал его за писклявый голосок, и это заставляло его заткнуться.

А потом грянуло половое созревание, и все изменилось.

Никогда не видел, чтобы кто-то рос так быстро, как Джарвис. За лето между восьмым классом и началом старшей школы Джарвис вымахал больше чем на фут и набрал абсурдное количество мышечной массы. Ходили слухи, что отец хотел запихнуть его в футбольную команду и посадил на какой-то дикий режим тренировок. Я подозреваю, что без стероидов тут не обошлось. Никто не наращивает такие мышцы за одну ночь, и никто волшебным образом не превращается в такого мстительного ублюдка-пидараса.

Как только он перерос меня в габаритах, он больше не позволял мне об этом забыть. Он толкает меня при каждом удобном случае и постоянно называет «бесячим ссыклом-тюфяком», как будто это единственные два слова в его лексиконе. Вполне вероятно, так оно и есть.

Однако я не единственная мишень для его стероидной ярости. В конце прошлого года его выперли из футбольной команды за то, что он устраивал драки в раздевалке. Выгнали из футбольной команды... В голове не укладывается, как ему это удалось. Футболисты ведь и должны драться, разве нет? Наверное, его выгнали за то, что он слишком туп для американского футбола... если такое вообще возможно.

— Хочешь, чтобы я подвинулся? Мелкая сучка, — тупо посмеивается Джарвис.

— Пошел на хуй, — огрызаюсь я, протискиваясь мимо него к своему шкафчику.

Возможно, я неправильно оценил ситуацию, потому что в раздевалке больше абсолютно никого нет. Только я и Джарвис. Руки покрываются мурашками. С тех пор, как он резко вырос, он пару раз ставил мне синяки, но рядом всегда были другие ученики, которые его сдерживали. А сейчас... сейчас мне по-настоящему страшно.

Джарвис толкает меня, и я затылком впечатываюсь в дверцу шкафчика.

— Какого хуя ты творишь? Мамочка сегодня не покормила тебя грудью? — выдавливаю я, вытирая струйку крови, текущую по виску.

Проклятье, он нехило меня приложил. Обычно он бьет не так сильно. Сглатываю. Обычно я стараюсь держаться с Джарвисом крутым, но по правде говоря, я до усрачки его боюсь. Я высокий, но он еще выше и сложен как танк. Как бы ни был туп Джарвис Данкан, драка с ним все равно оставит меня переломанным и в крови. Ближний бой станет для меня смертным приговором.

Видя свое преимущество, Джарвис, похоже, совершенно не собирается отступать. Он прижимает меня к стене.

— Думаешь, ты тут самый крутой, а? — спрашиваю я. Мне нужно продолжать говорить. Это мой единственный шанс, единственный способ отвлечь его на достаточно долгое время, чтобы успели появиться другие ребята. К сожалению, пока я лихорадочно роюсь в мозгу в поисках выхода из ситуации, на ум приходят только оскорбления. — Ты происходишь из семейки имбецилов, и думаешь, что... — начинаю я, но меня грубо прерывают.

— Ты самое бесячее ссыкло в мире, — медленно чеканит Джарвис, словно объявляет войну. — Ты только трепаться и умеешь. Треп, треп, треп, треп.

С этими словами он бросается на меня и впечатывает в стену. Я группируюсь в ожидании удара о твердую поверхность, но его не следует. Я пролетаю прямо сквозь гипсокартон, который разлетается в щепки со всех сторон.

«Он влетел в меня чертовски сильно», — думаю я, кашляя от пыли.

Щурюсь, пытаясь осмотреться, валяясь на груде проломленного гипсокартона и старых досок. Место, куда я провалился, довольно темное и гораздо просторнее, чем можно было ожидать. Глаза начинают привыкать, и я вижу помещение размером с небольшую спальню. Может, это какая-то тайная комната? Как такое место могло оставаться незамеченным так долго?

— Охренеть, — смеется Джарвис, шагая через новую дыру в стене. Его фирменные черные армейские ботинки топают прямо у моей головы. Я все еще лежу на земле и кашляю, но он не обращает на меня никакого внимания. — Я так и знал, что тут будут какие-нибудь крутые скелеты и всякое такое.

Я думаю, что он выражается фигурально, но когда он опускается рядом со мной на корточки, я понимаю, что действительно лежу рядом с человеческими останками. Это не свежий труп, а самый настоящий скелет в изодранной, истлевшей одежде, с узловатыми костями. Резко сажусь, подавляя рвотный позыв.

На скелете надето длинное рваное пальто, которое, судя по всему, выдержало испытание временем лучше, чем плоть этого человека. Из кармана пальто торчит маленькая книжица. Она коричневая, с пожелтевшими страницами, и я сомневаюсь, что в ней хоть что-то еще можно прочитать.

Я поднимаю книжку, и переплет оставляет мелкие чешуйки на моих руках. Удивительно, но вся передняя обложка все еще в приличном состоянии: на ней изображена женщина в нелепом костюме Охотника на крокодилов, а рядом красуется название: «Справочник Искателя: Исчерпывающее руководство по камням желаний».

— Воу! — моргает Джарвис и ржет как гиппопотам. — Порнуха!

— Порнуха? — Я моргаю, тщетно пытаясь осознать глубину его тупости. — Она же полностью одета, ты, тупой идиот. Это полевой справочник для искателей камней.

— Ага... — Джарвис на коленях возится рядом со мной, обшаривая остальные карманы, пока я перелистываю испорченные страницы. К счастью, такие люди, как Джарвис, легко отвлекаются, и он, вероятно, уже забыл о том, что собирался меня избить. «И слава богу», — решаю я.

— Что это за хрень? — усмехается Джарвис. Он вертит в руке мерцающий синий камень с самой тупой улыбкой на свете.

— О боже мой, — шепчу я. Это камень желаний. Иначе и быть не может. Ни один другой булыжник не излучает такого завораживающего света. Джарвис понятия не имеет, какая сила оказалась у него в руках.

Это мой шанс. Шанс изменить всю свою жизнь... превратить мир в свою личную игровую площадку. Я бросаюсь к камню, на лету выкрикивая:

— Я желаю стать миллиардером!

К несчастью, в последнюю секунду Джарвис отдергивает руку и бьет меня кулаком в грудь, отправляя обратно на пол.

— Блин, ну а я желаю, чтобы ты был горячей телкой. Не всем же получать то, что хочется, — говорит он с вялым смешком.

Мои глаза в ужасе расширяются, как только эти слова слетают с его губ. Я отчаянно смотрю на камень, надеясь, что он вспыхнет красным и аннулирует его желание.

Но не тут-то было!

Вместо этого мои обычно короткие черные волосы начинают щекотать заднюю часть шеи. Я с недоверием смотрю на свои руки: с каждой секундой они становятся все меньше и изящнее. Да и все мое тело уменьшается в мгновение ока. Я и до этого был мельче Джарвиса, но теперь он кажется мне настоящим великаном. Я с очень странным ощущением чувствую, как мои гениталии трансформируются, а на груди начинают расти две выпуклости.

— Верни меня обратно, ты, ебучий идиот! — визжу я, и из моего горла вырывается незнакомый женский голос.

Меня аж передергивает от собственного нового голоса. Он звучит почти... мило. Я снова бросаюсь к камню с криком:

— Желаю снова стать нормальным! Желаю снова стать нормальным!

Джарвису не составляет труда держать его вне моей досягаемости, и он начинает громогласно ржать, пока реальность происходящего медленно пробивается сквозь его толстый череп.

— Какого хуя ты это со мной сделал?! Что с тобой не так?! Я желаю снова стать нормальным!

— Ну, а я желаю, чтобы ты заткнулся на хуй, — говорит он с тупой ухмылкой.

Он что, до сих пор не понял, что происходит? Любой человек старше трех лет знает, что такое камень желаний... Как он может не осознавать ценность этого крошечного камешка в своей руке?

Джарвис все еще держит камень высоко над моей головой, но я все равно за ним прыгаю. Я знаю, что камни желаний не должны отменять желания, но, может быть, этот какой-то другой... может, он особенный.

— Желаю стать нормальным! — кричу я в прыжке.

К моему удивлению, из моего рта не вылетает ни звука. Я подношу руки к горлу и пытаюсь издать пару звуков, но ничего не выходит. «Проверка», — пытаюсь сказать я, но выдаю лишь тишину.

Смотрю на Джарвиса, в шоке широко раскрыв рот. Я не могу говорить. Он отнял у меня голос. Это должно быть временно.

Что он там сказал? Что он желает, чтобы я «заткнулся на хуй». Значит, это временно... так ведь?

Проверяю границы его желания, пытаясь издать звуки горлом, но наружу почти ничего не выходит. Если постараться, я могу издавать звуки дыхания, но они очень слабые. И на этом все. Я способен лишь на самые тихие стоны и мычание. Даже мои вздохи почти не слышны. Будто кто-то нажал на мне кнопку «Без звука». Зато остальным телом я все еще могу шуметь, горько подмечаю я, топнув ногой по пыльному полу. Никакой суперспособности к бесшумности мне не досталось.

Джарвис, медленно осознавая, что натворил, снова начинает смеяться. Я в отчаянии пытаюсь вскарабкаться по его руке, чтобы вырвать камень, но он грубо швыряет меня обратно на землю. Он намного выше и сильнее моего нового тела, и мои попытки обречены на провал. Ему понадобилось немало времени, но до него наконец-то дошло, что в руке у него камень желаний.

Лежа рядом со скелетом и глядя на него снизу вверх, я слышу его третье и последнее желание:

— Я желаю, чтобы моя семья всегда владела этим городом.

Странное желание... такое скорее ожидаешь услышать из уст семилетки. Хотя, наверное, для Джарвиса это не так уж и странно, учитывая, что интеллектуально он примерно на этом уровне и застрял.

В любом случае, желание должно оказаться недействительным. Один камень желаний ни за что не сможет изменить воспоминания каждого жителя. Сент-Пол — далеко не маленький город. С предвкушением смотрю на камень, ожидая, что он вспыхнет красным. Вместо этого синее мерцание угасает, и булыжник больше не излучает света. Все кончено. Три желания израсходованы, и семья Джарвиса «всегда владела этим городом»... что бы это ни значило.

— Охренеть! — заявляет Джарвис, выпрыгивая обратно через дыру в стене и направляясь прятать свой камень в шкафчик.

Ошеломленный, я остаюсь лежать на полу в тайной комнате бок о бок со скелетом. Чувствую, как одинокая слеза вытекает из глаза, скатывается по щеке и падает на пыльный пол. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на скелет. Похоже, это был молодой парень — хотя я не уверен. Кем бы он ни был, он умер, держа в руках саму судьбу, всего в одном шаге от того, чтобы изменить мир.

Думаю, в каком-то смысле мы оба умерли на этом самом полу.

Глава 3

Всего через несколько секунд в раздевалку начинают просачиваться ученики.

— Чува-а-ак, сюда что, Кул-Эйд Мэн вломился? — с усмешкой замечает один из них, и шаги приближаются.

— Ни хрена себе. Джарвис, это ты сделал?

— Ага, чувак, я разъебал эту стену. Там еще прикольный скелет валяется.

Глупый тон Джарвиса пускает мурашки по моей спине.

— Да ладно!

Голоса звучат все ближе, раздевалку наполняет все больше людей, и все они стягиваются в эту сторону.

— Воу. Ты в порядке? — спрашивает меня какой-то парень. У меня нет никакого настроения отвечать. Я бы не смог ответить, даже если бы захотел. Вместо этого я продолжаю пялиться в темный потолок тайной комнаты, прокручивая в голове все произошедшее. Моя жизнь разрушена.

— Позовите тренера, тут какая-то девчонка! Кажется, она ранена или типа того! — кричит парень.

— А, ну да, я оставил там этого неудачника, — выдает Джарвис с громким тупым ржачем.

Я закрываю глаза и притворяюсь, что потерял сознание, пока идут минуты и меня вытаскивают из темной комнаты. Я больше не хочу смотреть в лицо этому миру. Какой смысл? Джарвису достались три желания, и два из них он потратил на то, чтобы испортить мне жизнь. Может, он сделал это не совсем специально, но он однозначно конченый мудаки сказочный долбоеб. Пока меня тащат в медкабинет, я стараюсь полностью отключиться от реальности, и какое-то время это отлично работает.

— Ты в порядке, милая? Голос вырывает меня из забытья.

На меня, с расстояния меньше метра, смотрит школьная медсестра. Миссис Дженсен, если я правильно помню. У нее пышные каштановые кудри и заботливое лицо. Кажется, она мама кого-то из моих одноклассников, но я забыл кого.

Сам медкабинет довольно милый, хоть и крошечный, а на стенах висят картинки с простеньким медицинским юмором. Одна из них выглядит как вырезка из комикса с надписью: «Я уже поставил себе диагноз в интернете, я здесь только ради второго мнения». Стоит ли говорить, что меня это ни капли не веселит.

Я ничего не отвечаю, предпочитая просто смотреть ей прямо в глаза. Я не в настроении для вопросов.

— Можешь сказать мне свое имя? — ласково спрашивает она, приподняв брови в ожидании ответа.

Я медленно качаю головой.

Нет. И я не лгу: не могу сказать ей свое имя, потому что не могу говорить.

— Почему?

Я вздыхаю, но с разочарованием обнаруживаю, что даже мои вздохи не издают почти ни звука. Решаю, что она от меня не отстанет, поэтому вожу пальцами по ладони, имитируя письмо. Надеюсь, она поймет. Мне приходится повторить это движение еще пару раз, прежде чем до нее наконец доходит.

— А, секундочку.

Она встает, выдвигает один из ящиков стола и протягивает мне ручку с бумагой.

Я бросаю на нее взгляд, прежде чем начать писать. Это оказывается сложнее, чем я думал: рукава рубашки стали слишком длинными и постоянно мешаются. Раньше я как-то не обращал внимания, но теперь вся моя одежда сидит на мне не пойми как. Я и до этого не был самым крупным или сильным парнем в мире, но сейчас я, наверное, потерял больше 30 кг веса и кучу см роста.

«Меня зовут Джозеф Ларсен. Я был парнем до того, как Джарвис Данкан использовал камень желаний, чтобы отнять мой член и мой голос. Если вдруг это не очевидно: я не могу говорить».

Я стараюсь писать как можно аккуратнее, хотя получается так себе. Я никогда не тратил много времени на чистописание, так как большинство эссе нужно было печатать на компьютере. В итоге мой почерк недалеко ушел от уровня третьего или четвертого класса. Я протягиваю ей листок в надежде, что она сможет это прочитать.

— О боже, — говорит она, качая головой и понижая голос почти до шепота. — Ты не можешь обвинять Джарвиса в подобных вещах. Его семья заправляет всем этим городом.

Я беззвучно простонала. Ну конечно, у него каким-то образом получилось сделать так, чтобы это желание сработало. Для него не будет никакого наказания, несмотря на откровенное нападение и незаконное использование камня желаний. В большинстве штатов злоупотребление камнем желаний карается тюремным сроком, если он был применен со злым умыслом. Невероятно. Он испоганил мне всю жизнь, и это сойдет ему с рук.

— Хорошо. Я позвоню твоим родителям.

Я киваю в знак согласия, уставившись мертвым взглядом на несмешные картинки на стене.

— Ого. Она красавица. Вы хотите сказать... что это Джозеф? — мама показывает на меня пальцем, говоря обо мне так, будто я не сижу прямо перед ней в полном сознании.

— Так она написала, — пожимает плечами миссис Дженсен. — У нее его школьное удостоверение и все остальное. Я уже проверяла класс Джозефа, его там нет.

— Ты... меня... понимаешь? — произносит мама слова мучительно медленно и громко, словно разговаривает с глухим столетним стариком.

Я утвердительно киваю, разочарованно хмурясь. Стоит ли говорить, что я совершенно не в настроении терпеть весь этот цирк.

— И... ты... Джозеф? — слова снова звучат медленно и громко.

Я снова киваю и морщу нос.

Мама обменивается быстрым обеспокоенным взглядом с папой, и медсестра протягивает им написанную мной записку. Пока они читают, глаза у обоих расширяются от страха.

— Мы должны избавиться от этой записки, — заявляет папа, из-за чего я бросаю на него возмущенный взгляд. — Нельзя разбрасываться обвинениями в том, что Джарвис Данкан сделал нечто подобное. Он делает особый акцент на фамилии «Данкан», как будто она действительно должна что-то значить.

— Тебе просто придется всем рассказывать, что ты сам пожелал стать немой девочкой, или что это была случайность, — с неохотным вздохом говорит мама. Где-то в глубине души я даже удивлен, что она поверила, будто я — это я, но, видимо, некоторые истории слишком безумны, чтобы их выдумывать.

Я развожу руками, как бы говоря: «Какого фига?», и сижу с отвисшей челюстью. Я понимаю, что некоторые люди действительно хотят сменить пол, и некоторые камни желаний, по-видимому, использовались именно для этой цели в прошлом, но кто в здравом уме добровольно откажется от способности говорить? Какой-нибудь монах, что ли? Полагаю, версия со «случайностью» — единственное нормальное объяснение.

В каком-то смысле весь этот кошмар и правда случайность. Изначально Джарвис был слишком туп, чтобы понять, что у него в руках камень желаний. Если бы он знал, то наверняка использовал бы все три желания ради собственной выгоды. А может, он сделал бы мою жизнь бесконечно хуже... теперь уже невозможно узнать.

После того как родители разрывают мою записку на миллион мелких кусочков, они поспешно выводят меня из кабинета медсестры и сажают в папин внедорожник. К счастью, уроки еще идут, так что никто не успевает поглазеть на мой новый облик.

— Есть хоть какой-то шанс, что мы сможем вернуть ей способность говорить? — спрашивает мама у папы, снова игнорируя мое присутствие. «Ей»... она назвала меня «ей». Я не знаю, как к этому относиться, но, наверное, она не ошибается. Мое тело теперь точно не мужское.

— Сомневаюсь, — отвечает папа. — Есть всякие магические консультанты и прочая ерунда, но они не более чем шарлатаны. Если хочешь отменить желание, — он чешет свою волосатую руку и качает головой, — тебе понадобится один из тех очень редких камней. Забыл, как они называются.

Камни Лораса. Они называются Камни Лораса. Я хочу произнести эти слова, но знаю, что это бесполезно.

— Говорят, найти один из таких камней — все равно что пытаться получить донорскую печень, если бы в мире было спрятано всего сто печеней, а они были бы нужны абсолютно всем. Я скоро запишу нас к врачу, посмотрим, что они скажут.

Я закрываю глаза и тяжело сглатываю. Конечно, папа прав. Мой случай безнадежен. Моя жизнь кончена.

Когда мы наконец добираемся до дома, я плетусь в дверь впереди родителей, подтягивая спадающие штаны, пока меня окутывает волна домашнего тепла.

— Милая, тебе придется одолжить немного одежды у Меган. Мама сочувственно вздыхает, оглядывая меня с ног до головы. Она все еще разговаривает со мной так, будто я глухой. — Идем за мной, — добавляет она, подзывая меня жестом.

Я на мгновение мешкаю, затем киваю. Раз уж мне суждено быть девчонкой, то я хотя бы могу быть девчонкой в комфортной одежде... мои штаны сползают с ног, а грудь уже начинает натирать об рубашку.

— Так, вот старая одежда твоей сестры. Не думаю, что ее новые вещи хорошо на тебе сядут.

Я знаю, что она права. Раньше я возвышался над мамой, женщиной среднего роста,  по крайней мере, по меркам Миннесоты. Здесь все довольно высокие, потому что в этих краях много скандинавской крови. Теперь же я еще ниже мамы, которая до этого была самой низкой в нашем доме. Мне приходится вставать на цыпочки, чтобы сровняться с ней в росте. На глаз, во мне сейчас около 168 см, и я очень легкий... определенно самый маленький человек в семье. Все мои мышцы исчезли благодаря этому злосчастному камню, а вместе с ними ушла и большая часть моего скромного жирка. Тот жир, что остался, сосредоточился в двух местах: на заднице и в сиськах. Ни то, ни другое не отличается гигантскими размерами, но по ощущениям кажется именно так. К этому определенно придется привыкать.

— Давай посмотрим. Почему бы тебе не примерить кое-что из этого для меня? Думаю, я угадала с размерами. У тебя должна быть чашечка примерно на размер меньше, чем у сестры, а размер одежды примерно как у нее в восьмом классе.

Мама кажется слишком воодушевленной перспективой наряжать меня, будто я какая-то кукла. Если подумать, она не выглядит особо расстроенной тем, что я стал девочкой, ее больше беспокоит то, что я больше не могу говорить. Возможно, именно этого она и хотела: тихую дочь, которую можно контролировать.

Я сглатываю ком в горле и умоляю ее одним лишь взглядом. Если мне и нужно переодеться, я точно не буду делать это на глазах у собственной, черт возьми, матери.

— Ладно, я оставляю тебя.

Мама ободряюще улыбается, затем направляется к двери моей спальни. На полпути она останавливается.

— И дай знать, если у тебя есть какие-то вопросы по поводу твоего нового оборудования...

Заметив мой испепеляющий взгляд, она вздрагивает и наконец оставляет меня в покое.

Я оседаю на ковер и судорожно выдыхаю. Как минимум минут пять я тупо пялюсь на переполненную коробку со старыми вещами Меган.

Почему я? Почему это дерьмо должно было случиться именно со мной?

— Ебать мою жизнь, — бормочу я, но движение моих губ не производит ни звука.

Сломленный и полный горечи, я снимаю с себя всю одежду, пока не остаюсь голым на коленях перед коробкой. Я роюсь в вещах и нахожу ярко-розовый лифчик, блестящий по бокам какой-то глиттерной дрянью. Борясь с приступом тошноты, швыряю его в ближайшую мусорную корзину.

Продолжаю копаться, пока не нахожу бюстгальтер, который надела бы нормальная человеческая особь: простую черную штуку без всяких рюшек и кружев. Что самое главное — он выглядит удобным. Проглотив последние остатки своей гордости, я застегиваю лифчик за спиной.

Как бы мне ни было противно это признавать, но в лифчике я чувствую себя намного комфортнее. Я кручусь из стороны в сторону и с удовольствием отмечаю, что натирать перестало. Неохотно кивнув, я выбираю из коробки самые безобидные вещи и напяливаю их на себя: светло-голубые спортивные штаны, простую белую футболку и пару... трусиков.

Ни за миллион лет я бы не представил, что надену что-то похожее на женские трусики, но я натягиваю их на свою задницу. Они на удивление приятно прилегают к моей мягкой коже... приятное ощущение. Но даже при этом я их ненавижу. Делаю мысленную пометку: при первой же возможности купить себе нормальные мужские плавки своего размера.

Покончив с этим, я начинаю перебирать коробку. Каждый раз, когда мне попадается что-то розовое или с рюшами, я отправляю это в мусорку. Я так увлекаюсь процессом, что даже не замечаю, как мама возвращается в мою комнату.

— Джозеф? — спрашивает мама, заставляя меня подпрыгнуть. — Что ты делаешь? Это же абсолютно нормальная одежда! Хотя бы примерь ее...

Я поднимаю на нее тяжелый взгляд. Моя мусорная корзина уже почти полна одежды, и я забраковал около половины содержимого коробки.

Мама глубоко вздыхает, а затем опускается на ковер рядом со мной. Она смягчает тон.

— Послушай, солнышко. Я понимаю, что это нелегко. Я знаю, что ты этого не хотел. Я все понимаю. Я пытаюсь тебе помочь. — Она кивает, пока говорит, все еще обращаясь ко мне как к глухому. — Прости, если я торопила тебя или заставила чувствовать себя некомфортно... но тебе придется научиться жить с теми картами, которые тебе сдали. Лучше сразу сорвать пластырь, верно?

Я опускаю голову и дуюсь. Мне хочется накричать на нее. Сказать, чтобы она ушла и позволила мне принимать собственные решения, хотя бы раз в моей жизни.

Кажется, мама улавливает мое настроение и издает еще один вздох.

— Я все порчу, да?

Я встречаюсь с ней взглядом и чувствую укол вины. Она определенно все портит. Она навязывает мне все это женское дерьмо и ожидает, что я просто расслаблюсь и буду наслаждаться. Но в то же время... я вижу, что она действительно пытается. А еще я замечаю в ее глазах намек на ненависть к себе, как будто она винит себя за мое отвратительное настроение.

— Хорошо, — кивает она. — Я больше не буду тебя доставать. Никакой спешки. — Она показывает скрещенные пальцы. Затем неуверенно похлопывает меня по спине.

— Знаешь, этого вообще-то нет в книгах по воспитанию, — говорит мама, подперев щеку рукой. Ее голос начинает дрожать, но она продолжает говорить излишне громко и медленно. — Никто не учит, как справляться с... с этим... когда ты становишься матерью. Я не знаю, что делать, Джозеф. — Она все равно запинается прямо перед тем, как произнести мое имя. — Что мне делать? Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Я пожимаю плечами и указываю на дверь.

— Оставить тебя в покое?

Я киваю.

— Хорошо. Обещаю. Как насчет такого: я подберу тебе наряд на завтра. Тебе не обязательно его надевать. Это просто предложение, и я хочу, чтобы ты его рассмотрел. Договорились?

Я хмурю брови, а затем подозрительно киваю.

— Правда, мне, наверное, придется покопаться в твоей мусорке, — добавляет она со слабой улыбкой.

Ей не пришлось рыться в моем мусоре, но выбранный ею наряд все равно ни в какие ворота: узкие джинсы, зимние ботинки, черная водолазка, толстая шуба из искусственного меха и шарф. Это настолько девчачий прикид, что меня передергивает от одной лишь мысли пойти в таком в школу.

— Просто подумай об этом ради меня, — настаивает она.

Я закатываю глаза.

— Кстати, ты уже придумал себе новое имя? — спрашивает мама, когда мы заканчиваем.

Я делаю паузу, прежде чем слегка кивнуть. Жестом прошу ручку и бумагу. Я подумываю о том, чтобы попытаться произнести новое имя по губам, но не хочу смущать нас обоих.

Как только она возвращается с листком и ручкой, я начинаю писать записку. Пока пишу, вспоминаю этот болезненный взгляд в ее глазах, эту внутреннюю ненависть, когда она поняла, что на самом деле ничем не помогает. Я слишком хорошо знаю это чувство. Она не лучшая мама в мире, но как бы я ни пытался выкинуть ее лицо из головы, я не могу игнорировать ее боль.

Мой почерк ужасен, но я все равно строчу свое послание. Суть она наверняка разберет.

«Дорогая мама, спасибо, что поверила мне. И спасибо, что пытаешься помочь. Кстати, я не глухой, так что тебе не нужно говорить так медленно или громко. Я прекрасно тебя слышу, просто не могу говорить. Знаю, ты бы наверняка предложила мне взять какое-нибудь дурацкое имя вроде Джозефины, но я бы предпочел попробовать кое-что немного другое. Джоанна».

Клянусь, в ее глазах блестит крошечная слезинка счастья, когда она читает последнюю часть... как будто она испытывает огромное облегчение от того, что я выбрал откровенно женское имя. Само имя Джоанна не имеет для меня никакого особого значения... ну ладно, это не совсем так. Пару лет назад у меня был разговор с моими калифорнийскими друзьями во время долгого ожидания в лобби игры. Мы обсуждали, как бы нас звали, если бы мы родились девчонками, и я остановился на Джоанне, по большей части из презрения к имени «Джозефина».

— Джозефина — отличное имя, между прочим. На лице мамы расплывается дьявольская ухмылка.

Я бросаю на нее убийственный взгляд.

— Прости, прости. Джоанна. Ты Джоанна. — К моему одобрению, она перестает говорить как черепаха. — Я передам твоему отцу, чтобы он начал оформлять документы.

Я не знаю, о каких именно документах идет речь, но предполагаю, что это как-то связано с моей школой и государственными реестрами. С этими словами она выходит из моей комнаты, прихватив с собой мусорную корзину, доверху набитую старыми вещами Меган.

Я сижу в комнате один. Подумываю зайти в сеть и порубиться в Battlefield, но в итоге отказываюсь от этой идеи. Я не в настроении, да и никого из друзей еще нет в онлайне.

Вместо этого я решаю впервые как следует себя рассмотреть. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, подходя к ростовому зеркалу в своей комнате. Открыв глаза напротив него, я издаю беззвучный вздох. Когда Джарвис пожелал, чтобы я стал «горячей телкой», я не совсем понимал, что именно это означает, но теперь знаю наверняка. Мое лицо выглядит так, будто принадлежит модели из рекламы косметики. У меня тонкие черты лица, безупречная кожа и изящно изогнутые тонкие брови. Под ними глаза кажутся намного больше, но по-прежнему сохраняют свой пронзительный голубой оттенок. Губы пухлые, но в меру. Наверное, я бы назвал их «созданными для поцелуев».

У меня длинные и стройные ноги, узкие плечи, тонкие и лишенные волос руки. Мое тело отдаленно напоминает форму песочных часов, хотя бедра не особо широкие. Задница, которая поначалу казалась мне просто огромной, на самом деле не такая уж и большая, хотя и имеет красивую круглую форму в виде сердечка.

Я с недоверием качаю головой и чешу свои распущенные черные волосы, которые, кажется, тянутся бесконечно. К этому придется долго привыкать. Мне определенно нужно постричься.

Плюхнувшись перед компьютером, я снова испытываю соблазн запустить какую-нибудь видеоигру. Но вместо этого решаю поискать на Ютубе видеоуроки языка жестов. Не знаю, что меня на это сподвигло. Я отлично слышу и все такое, но, возможно, это поможет мне лучше общаться с людьми. Мама никогда этого не произносила вслух, но я знаю, о чем она думает: теперь я инвалид. Если я пойду по жизни без способности общаться, я буду абсолютно бесполезен для общества. Каждый день превратится в борьбу, я никогда не получу хорошую работу и могу в итоге прожить с родителями до конца своих дней. Для меня это достаточная мотивация, чтобы освоить новый навык.

— Так, посмотрим, — инстинктивно шепчу я себе под нос, и тут же чувствую себя глупо. Парень на видео двигается неторопливо, внизу идут субтитры, которые мне, к счастью, не нужны. Пока он складывает руки в разные комбинации, я повторяю эти движения своими руками. Видимо, часть желания Джарвиса оставила меня с довольно длинными ногтями и французским маникюром. Поначалу они меня раздражали, но в конце концов я перестал замечать их безупречные кончики.

Я изо всех сил стараюсь впечатать каждое движение в память. У меня отлично получается запоминать вещи, и родители часто хвалили меня за мою «железную хватку». Однако за пределами школы я никогда не применял ее для чего-то продуктивного. Я заучивал раскидки дымовых гранат в Counter-Strike: Global Offensive и рейдовых боссов в World of Warcraft, но теперь чувствую, что наконец-то смогу использовать этот навык для чего-то действительно практичного.

К моему разочарованию, я то и дело отвлекаюсь во время просмотра видео, и мне приходится время от времени их перематывать. Мой взгляд постоянно соскальзывает с кистей инструктора по языку жестов на его предплечья. Они довольно мускулистые... он, наверное, много тренируется. Интересно, каким бы оказался его бицепс на ощупь, если бы я к нему прикоснулся.

Нет. О чем я вообще думаю? У меня и раньше в жизни проскакивали подобные мысли, но нет. Это неприемлемо. Это пугает. Мне нужно засунуть их в ментальную коробку и запрятать куда подальше. Мужчина на видео — просто... просто мужчина, а я смотрю этот курс, потому что он познавательный. И ни по какой другой причине.

Видео пролетают одно за другим, пока я не осознаю, сколько прошло времени. Уже начало четвертого.

Я встаю и снова подхожу к зеркалу, но на этот раз по другой причине. Стоя там и глядя на эту девушку — на самого себя, — я начинаю складывать предложения с помощью некоторых жестов, которые только что выучил.

«Привет. Я Джоанна. Мне пятнадцать лет. Это очень странно. Значит ли это, что я разговариваю сам с собой?»

Я растягиваю губы в улыбке от собственной плохой шутки. Я впервые вижу, как улыбаюсь, и должен признать: моя улыбка действительно очень милая.

Глава 4

Внизу я слышу, как распахивается входная дверь. Ветер громко свистит, прежде чем она с грохотом захлопывается. Это наверняка Меган.

— Мам, пап! Кто-то сегодня в школе нашел камень желаний! — вопит она так, будто возвещает о втором пришествии Христа, и понятия не имеет, что мы в курсе всех событий.

Мама ее приветствует и что-то отвечает, но моя дверь слишком сильно приглушает звуки. Любопытство берет верх, и я подбираюсь поближе к выходу.

— О господи! — взвизгивает Меган и несется вверх по лестнице, как дикая собака.

Я замираю от ужаса: дверная ручка поворачивается, и я оказываюсь лицом к лицу с сестрой. Чтобы посмотреть ей в глаза, мне приходится задирать голову — она очень высокая, где-то под метр восемьдесят. Несмотря на разницу в росте, мы реально похожи на сестер: те же иссиня-черные волосы и огромные голубые глаза.

— О господи, — повторяет она. — Ты это серьезно?

Я не понимаю, злится она или нет, поэтому просто стою с таким же удивленным лицом, как и у нее. Осторожно поднимаю изящную ладонь и машу ей. Слабо улыбаюсь.

— Да ни за что, капец. Тебе досталось три желания, и вот это — все, что ты загадал? Ты мог сделать нас богатыми. Мог вернуть дедушку. Мог спасти голодающих детей где-нибудь. На тебе что, моя одежда? — Она недоверчиво качает головой. — Какого фига с тобой не так?

Без предупреждения она плюет мне в лицо. Это настолько неожиданно, что я даже не успеваю среагировать — комок слюны шлепается прямо на левую щеку. Меган разворачивается и уносится в свою комнату, а я чувствую, как плевок медленно стекает по лицу.

Моя улыбка гаснет. Я стою, онемев, как статуя. Еще вчера я бы выдал какую-нибудь остроумную колкость или швырнул бы в ответ оскорбление, но сейчас я даже не пытаюсь ничего придумать. Больше всего на свете я чувствую себя раздавленным. Беру салфетку и вытираю лицо. Много кто меня не любит, но в меня еще никто никогда не плевал.

Но ведь Меган не была злой... так ведь? Она всем нравится, она популярна, у нее полно друзей, и со всеми она ведет себя мило... кроме меня. Мы никогда не ладили, и я не уверен, что это целиком ее вина.

Оседаю на мягкий ковер, обхватываю колени руками и начинаю раскачиваться из стороны в сторону. Сдерживаю слезы, но внутри... внутри все просто паршиво. Никогда не думал, что плевок Меган так меня заденет. Раньше мне было плевать, что обо мне думают, но сейчас во мне растет непреодолимое желание помириться с ней. Подозреваю, что эта мотивация проснулась только потому, что мне сейчас очень хреново и мне нужен кто-то, кто поможет.

Очевидно, Меган неправильно поняла ситуацию с камнем. Может, если она узнает правду, то поймет, что все не так, как кажется. Может, мы даже сможем общаться.

Тихо вздохнув, я вырываю лист из тетради и начинаю писать ей записку. В процессе понимаю: она в жизни не разберет эти каракули. Даже моими новыми, маленькими руками трудно писать четко. В детстве я так и не научился писать разборчиво, и никто меня за это не гонял — в конце концов, каллиграфия и пропись считаются вымирающим искусством. Разрываю бумагу и бросаю в мусорку. Если мне придется все чаще полагаться на почерк, надо над ним поработать.

Недолго думая, запускаю еще один урок на Ютубе,  на этот раз по чистописанию. Первые пару видео мне не нравятся (там больше хвастаются, чем учат), но в итоге нахожу годную серию. Время летит незаметно; женщина в видео показывает правильный хват и пару хитростей. Быстро становится ясно: это не тот навык, который осваиваешь за пару часов. Понадобятся недели практики, чтобы увидеть прогресс. Час за часом я вывожу буквы вслед за видео. Хорошо, что урок ведет женщина: ее руки больше похожи на мои, так проще повторять.

Посреди процесса мама зовет ужинать, но я отказываюсь спускаться. Не хочу снова выслушивать гадости от Меган, когда не могу даже защититься. К счастью, мама приносит еду прямо в комнату. Не припомню, чтобы она была настолько... заботливой, даже когда я был совсем маленьким.

Когда мне кажется, что почерк стал более-менее сносным, я принимаюсь за письмо Меган. Объясняю, что это кто-то другой сделал со мной такое из злости — правда, имя Джарвиса не называю. Тошнит уже от того, как все дрожат перед могуществом семейства Данкан.

У них реально столько власти? Что вообще значит «владеть городом»? Они что, платят зарплату всей мэрии, или их просто все боятся? Видимо, придется выяснить.

Я добавляю в письмо еще кое-что, чего не было в первом черновике. Пока переписывал, появилось время подумать, и письмо стало более искренним. Пишу ей, что знаю — я не был лучшим братом в мире, вел себя паршиво и бывал тем еще мудаком. Пара слезинок скатывается по щеке, пока я стараюсь выводить буквы как можно элегантнее. Случайно капаю на бумагу. Что ж, это мне только на руку — доказывает, что письмо написано от чистого сердца.

Заканчиваю я уже далеко за полночь, наваливается усталость. Обычно я сижу дольше, но день выдался тяжелым. Нервничая, просовываю листок под дверь Меган. В глубине души надеюсь, что она уже спит, так у нее будет время остыть перед чтением. Лишь бы она не разорвала его, даже не взглянув.

— О, ты еще не спишь? — мама замечает меня, когда я возвращаюсь к себе. Кажется, она что-то держит в руке.

Киваю и слегка улыбаюсь.

— Я слышала, что сестра тебе наговорила. Я просто хочу, чтобы ты знал: я с ней поговорю. Она была несправедлива к тебе.

Снова киваю и шевелю губами: «Спасибо». Думаю, простые слова люди поймут и по губам. Конечно, мама права. И хотя я подсознательно виню себя в срыве Меган, она явно перегнула палку. Но от этого осознания чувство вины никуда не девается.

— Как думаешь, завтра сможешь пойти в школу?

Замешкавшись, снова киваю. Не знаю, чего я хочу на самом деле, но вряд ли пропуски что-то решат. Скорее, я просто еще сильнее запущу учебу и получу лишний повод для стресса.

— Слушай, я тут сделала кое-что для тебя. — Она протягивает мне большой круглый значок. На нем классный фиолетовый узор и красивыми белыми буквами выведено имя: «Джоанна».

— Ну, это если кто-то спросит, как тебя зовут. Не обязательно его носить на виду, можешь просто доставать, когда нужно.

Мама старается быть хорошей матерью так, как никогда раньше. Последние несколько часов она кружит надо мной как защитница-ястреб и балует так, будто я фарфоровая кукла. Папа как-то упоминал, что она всегда хотела вторую дочку... похоже, ее желание сбылось.

«Спасибо», — произношу я одними губами, выдавив крошечную улыбку и глядя на значок. Он миленький.

«Миленький». Разве я бы использовал это слово вчера? Может быть. Не уверен.

После «разговора» с мамой,  хотя не знаю, можно ли считать мое участие в них полноценным, я возвращаюсь в комнату и закрываю дверь.

«Посторонним вход воспрещен — только для пацанов», гласит черно-желтый знак опасности на моей двери. Заметив его, я беззвучно смеюсь. Встав на цыпочки, сдираю его и швыряю в корзину. Нет смысла врать себе. У меня есть грудь, есть вагина... и я только что использовал слово «миленький».

Какого хрена со мной происходит? Тупое желание Джарвиса реально плавит мне мозг, или я просто накручиваю себя?

Трясу головой и в стрессе запускаю руку в волосы. Вздрагиваю, когда пальцы проваливаются в черный водопад. Ощущение мягче, чем я ожидал. Благодаря этому сраному желанию волосы и тело изменились... мозг следующий на очереди? Мне срочно нужно во что-нибудь поиграть, иначе я до утра буду изводить себя мыслями о собственной крыше.

Проваливаюсь в кресло и надеваю гарнитуру. Я почти весь день провел без игр...

— О, здорово, Барсук, — приветствует меня Шэдоу, как только я захожу в наш ТимСпик.

Барсук — это мой ник, потому что... ну, мне нравятся барсуки. Они крутые. Я выбрал этот ник в десять лет и с тех пор не менял.

— Привет, пацаны, — пытаюсь ответить я и тут же чувствую себя идиотом.

«Больше не могу говорить. Совсем», — печатаю я в чате. Запуская «Battlefield», я начинаю пробовать двигать мышкой и нажимать клавиши передвижения своими новыми тонкими пальцами. Вроде все так же, но есть пара нюансов. Во-первых, ногти уже такой длины, что мешают; подумываю состричь их прямо сейчас. Во-вторых, пальцы стали более ловкими и гибкими, нажимать на кнопки проще. С другой стороны, ладони уменьшились, и мне трудно тянуться до дальних клавиш. Похоже, придется переназначать управление.

— Погоди, в смысле «не можешь говорить»? У тебя там кто-то в комнате? — спрашивает Рэппер. Видимо, он свернул игру, чтобы прочитать чат.

«Я полностью немой, в реале и вообще».

— Серьезно? Как так? — Рэппер пересказывает остальным то, что я написал.

«Камень желаний сработал через задницу. И я теперь девка. Все сложно».

— Да ладно! А ну врубай вебку! — хором требуют все четверо.

Тихо вздыхаю, включаю камеру и запускаю стрим. Стримлю я редко, но оборудование есть. Как только загорается красный огонек, я начинаю сомневаться. Волосы растрепаны гарнитурой, я в пижаме, и... да о чем я вообще? С каких пор меня это парит?

Друзья молчат пару минут, я нервно жду. Ладони взмокли от пота, я верчу их перед собой над клавиатурой.

Шэдоу первым нарушает тишину:

— Чувак, это реально? Если да... то ты секси.

«Все, стрим окончен». Не хочу, чтобы все это превратилось в какой-то кринж, да и я доказал, что не вру. Почему-то с того момента, как включилась камера, мне стало ужасно не по себе. Стрим смотрят только четверо друзей, но меня что-то гложет. От мысли о том, что парни смотрят на меня, а я их не вижу, пробирает дрожь.

Конечно, внезапный конец трансляции вызывает хор возмущений, но я их игнорирую. Если мне некомфортно — я не буду этого делать. Все просто.

— Ладно-ладно, — объявляет Рэппер. — Погнали.

Мы ныряем в первую катку. Как обычно, у нас бывают моменты гениальности, а бывают моменты, когда мы не можем удержать точку, даже если от этого зависит жизнь. В какой-то момент, во время третьей или четвертой игры, Шэдоу умудряется промахнуться шприцем, пытаясь меня оживить, и я издаю яростный, беззвучный крик.

«Ты издеваешься, Шэдоу? Какого хуя ты меня не поднял, я прямо под боком у тебя валялся!» — строчу я в бешенстве. Мои непривычные ногти клацают по клавишам, издавая больше звука, чем я сам за последние часы.

Допечатываю сообщение, палец замирает над клавишей «Ввод», готовясь отправить его в чат.

— Дэш! Не-е-ет! — ржет Рэппер, пока Дэш, судя по всему, отправляется вслед за мной на тот свет после падения нашего бункера.

— А-а-а-а, только не так! — мелодраматично вопит Дэш, а затем присоединяется к смеху Рэппера.

Мой палец все еще висит над кнопкой, но он начинает дрожать.

И тут до меня доходит.

Сегодня атмосфера в нашей группке совсем не такая, как обычно. Она менее напряженная, чем когда-либо. Все четверо шутят, и я сам пару раз беззвучно засмеялся. Зачем я пытаюсь все испортить?

В этой игре мы с треском проигрывали... но в группе не было стресса, только непривычное веселье. Раньше мы относились к игре куда серьезнее и постоянно цапались. Что изменилось?

И тут в голову закрадывается мрачная мысль: неужели все всегда так, когда я не играю? Неужели я такой мудак и зануда, что тянул всех за собой на дно? Неужели моим друзьям лучше без меня? Неужели миру лучше без меня?

«Мне пора», — печатаю в чате. На самом деле мне не пора. Я даже не отыграл пятую катку, но я чувствую... я чувствую себя опустошенным.

Друзья бодро со мной прощаются, и в горле встает ком. Мои ближайшие друзья живут за тысячи миль, а я относился к ним как к последнему дерьму. Они подкалывали меня, конечно, но в целом всегда были добры ко мне. Если бы я узнал, что Шэдоу превратился в немую девчонку, я бы, наверное, просто начал стебать его после первого же проигрыша.

Снимаю гарнитуру, выхожу из системы и просто сижу в кресле, крутясь из стороны в сторону и обдумывая все это.

Может, Джарвис был прав, когда назвал меня бесячим ссыклом. Может, он правильно делал, что ненавидел меня. Может, Меган правильно делала, что относилась ко мне как к мусору. Эти мысли роятся в голове, пока я чищу щеткой и нитью свои теперь уже идеальные зубы.

Заслужил ли я это?

Забираюсь в кровать и утыкаюсь лицом в подушку, пока текут слезы. Лежать на груди неудобно, так что в итоге я переворачиваюсь на бок, и поток слез заливает лицо. Вся жизнь проносится перед глазами. Каждый раз, когда я кого-то затыкал, каждый раз, когда портил кому-то день.

Я ничтожный кусок дерьма.

— Я это заслужил, — шепчу я, но слова не выходят.

Глава 5

Очередная бессонная ночь. Лежа на боку, я пялюсь на красные цифры прикроватных часов, наблюдая, как 07:13 превращается в 07:14. Сна ни в одном глазу. Всю ночь мозг лихорадочно пережевывает мою жизнь, анализируя каждое принятое решение. Когда на часах вспыхивает 07:15, я в очередной раз прихожу к одному и тому же выводу: это какая-то космическая карма. Я относился к людям как к дерьму, и моя жизнь превратилась в дерьмо.

Я ничтожество. Человеческая куча мусора.

Я тратил время на оскорбления, нытье и жалобы, и мир отобрал у меня возможность делать и то, и другое, и третье.

Медленно перекатываюсь на спину, подтягиваю подушку и прижимаю её к лицу, перекрывая рот и нос, чтобы не дышать. Держу её так долго, как только могу. Втайне надеюсь, что просто задохнусь и сдохну, но первобытный инстинкт берет верх, и я отбрасываю её в сторону. Из груди вырывается едва слышный хрип, ребра ходят ходуном. Пялюсь в потолок; пара предательских слезинок скатывается по щеке и капает на простыню.

— Джоанна! Завтрак! — доносится мамин голос снизу.

Я смотрю в потолок еще добрых десять секунд, прежде чем со сползти с кровати с беззвучным стоном. Голова раскалывается от бессонницы. Спускаясь по лестнице, вижу маму, которая уже вовсю суетится у двери — наверняка опаздывает на работу. Пока она натягивает свое серое пальто, я замираю и изучаю её. Она очень на меня похожа. Вернее, я теперь очень похож на неё. Раньше я этого не замечал, но у нас одинаковая структура лица и те же глаза, хотя её волосы чуть светлее. Ей часто говорят, что она красавица, и это чистая правда. Чувствую, как сердце наполняется какой-то необъяснимой гордостью.

Гордость? Трясу головой и прижимаю ладонь к виску. Да что со мной не так? Сначала слово «миленький», теперь вот это? Я не хочу быть красавицей, я просто хочу быть нормальным. Закрываю глаза, пытаясь успокоиться. Мои мысли на самом деле не меняются. Это всё просто накрутка. И вообще, почему я должен бояться слова «миленький»? Это просто слово. Как еще прикажете называть то, что выглядит... ну... мило?

Надо перестать загоняться, иначе я сам себя сведу с ума.

— Твоя еда на столе. Сестра ушла пораньше на тренировку по чирлидингу, так что сегодня тебе придется идти пешком. Можешь не ходить, если неважно себя чувствуешь, но все твои учителя уже в курсе ситуации, — выпаливает она на одном дыхании и выскакивает за дверь.

За те две секунды, что дверь была открыта, я успеваю понять: на улице лютый холод.

Меган уже умотала на тренировку. Ну еще бы. Она в группе поддержки, что только лишний раз подтверждает родительский образ «идеального ребенка». Избранная, блин.

Покачав головой, плюхаюсь на свое привычное место и заглатываю завтрак. Бекон, омлет и порция хашбрауна. Мое самое любимое. Мама реально лезет вон из кожи, чтобы помочь мне через это пройти. Наверное, я только сейчас осознаю, как мне повезло с матерью. Несмотря на мое состояние, она пытается не относиться ко мне как к калеке или уроду. Она не злится на меня, не стыдится...

Мама меня любит.

Снова скачу в свою комнату и тупо пялюсь на одежду, которую мама оставила в качестве «рекомендации». Это куда более девчачий прикид, чем всё, что я бы надел еще вчера. С другой стороны, выбора у меня небогато после того, как я выкинул половину вещей Меган в мусорку. К тому же, тут нет юбки или чего-то такого, и это выглядит как самый теплый вариант из имеющегося. Бросаю взгляд в окно на обледеневшее дерево и принимаю решение.

Сделав глубокий вдох, натягиваю узкие женские джинсы. Они плотно облегают бедра, хотя те у меня даже не особо крупные. Видимо, фасон такой. Я видел, как другие девчонки носят подобное...

Другие девчонки. Эта фраза всплывает в голове подозрительно легко, и желудок скручивает от тревоги. Что со мной сделало желание Джарвиса? Замираю, наполовину одетый. Неужели я действительно начал думать о себе как о девчонке?

Мама что-то кричит снизу, и я с трудом возвращаюсь к реальности. Натягиваю черную водолазку и случайно превращаю прическу в воронье гнездо. Честно говоря, там и так был хаос, но сейчас это выглядит просто позорно. Не хочется заявляться в школу в образе бездомного. Начинается форменная паника.

Смотрю на часы. 07:45. Если хочу успеть, надо шевелиться, особенно учитывая прогулку пешком. Несусь в ванную, пробую причесаться гребнем — дохлый номер. Нужна нормальная щетка. Краду её из ванной сестры и яростно чешу волосы одной рукой, пока другой натягиваю носки и теплые ботинки. Глянув в зеркало, решаю, что сойдет. Иссиня-черные, блестящие — они, наверное, выглядели нормально еще до расчески. Я просто слишком остро реагирую. С чего мне вообще стало не насрать на то, как я выгляжу? Раньше меня это волновало примерно никак.

Ухватившись за мраморную столешницу, я задерживаю дыхание и чувствую, как сердце колотится о грудную клетку.

Неужели я теряю себя?

Этот вопрос пугает до усрачки. А что, если я совсем исчезну из-за тупого желания Джарвиса? Если оно реально меняет мне мозги, вдруг я стану таким же тупорылым, как он? Меня передергивает от этой мысли, слеза катится по щеке. Интеллект — это единственное, что у меня осталось, хотя я даже не такой умный, как собственная сестра. Если я потеряю и это, то стану полным ничтожеством. Бесполезным куском мяса.

Тело начинает дрожать, и я опускаюсь на пол. Обхватываю колени руками и прячу в них лицо.

«Прекрати», — беззвучно шиплю я сам на себя. С каждым словом я бью себя ладонями по голове, будто пытаюсь изгнать демона из разума. «Перестань меняться». Сработало ли? Вряд ли, но как это проверить? По крайней мере, день в школе покажет, во что превращаются мои мозги. Если голова реально становится кашей, оценки в тестах не соврут.

«Успокойся, Джозеф. Джоанна. Кто бы ты ни был. Успокойся», — шепчу я про себя, делая долгий, успокаивающий вдох.

Я прохожу через серию тяжелых перемен, и это нормально — психовать... реагировать вот так... вести себя странно... находить привлекательным парня из видеоуроков. Подобные мысли проскакивали у меня и до смены пола, и я всегда с ними справлялся. Всё будет нормально. Наверное, это просто фаза. Это никак не связано с дурацким желанием Джарвиса, просто мой мозг играет со мной злую шутку. К тому же, нет времени об этом ныть — пора в школу.

Собравшись с духом, накидываю шарф и тяжелую шубу, а затем вешаю на плечи новый рюкзак. Он нежно-голубой и бесспорно девчачий, зато в нем меньше дырок, чем в моем старом.

На улице меня встречает утренний холод. По ощущениям,  градусов десять по Фаренгейту (-12°C). Не так уж плохо, но мороз кусается. К счастью, снега нет, и сквозь облака даже проглядывает кусочек солнца. Выдыхаю и смотрю, как облачко пара растворяется в воздухе. Мне всегда нравилось наблюдать за своим дыханием... есть в этом что-то завораживающее... подтверждение того, что я живой.

Поправляя шарф, я проклинаю тот факт, что мои старые перчатки больше не лезут, так что приходится надеть старые розовые перчатки сестры. Шагаю сквозь снег в сторону школы, провожая взглядом проезжающие машины. Идти всего ничего — пару минут, но когда я толкаю входную дверь школы, я уже чувствую себя вымотанным. Волна тепла бьет в лицо, и я мысленно восхваляю чудо центрального отопления.

Обычно, когда я прихожу, коридоры забиты учениками, но, видимо, я слишком долго собирался. Уроки уже начались. Смотрю на телефон: 08:03. Шикарно. Теперь на меня точно все будут пялиться. Раньше я никогда не боялся внимания, но сейчас... сейчас всё по-другому.

Так и есть: когда я захожу в кабинет истории и неловко замираю в дверном проеме, на меня уставляются абсолютно все. Даже миссис Питерсон перестает писать на доске и поворачивается в мою сторону. По классу прокатывается шепот. Слухи разлетаются быстро, и каждый уже слышал какую-то выдуманную версию того, что произошло между мной и камнем желаний. Впрочем, любая история с камнем обречена на кучу внимания и домыслов. Слава богу, что вокруг моего дома еще не выставили телекамеры. Наверное, камни желаний встречаются достаточно часто, чтобы не устраивать из этого шоу планетарного масштаба. Сжимаю лямки рюкзака так, что костяшки белеют, и пулей лечу к своему месту. Я уже жалею, что пришел... надо было взять еще один выходной.

— Добро пожаловать, Джоанна, — осторожно приветствует меня миссис Питерсон и продолжает лекцию. Я ожидал, что она толкнет речь перед классом о моих переменах и опасности камней желаний, но она этого не делает.

Миссис Питерсон — странная дама, известная своей требовательностью и какой-то дезорганизованностью. Её рыжеватые волосы вечно в беспорядке спадают на наспех накрашенное лицо. Она носит кучу ярких нарядов, и сегодня на ней пестрое платье в цветочек и широкополая шляпа от солнца, несмотря на мороз за окном. Вкусы у неё эксцентричные, а методы преподавания зверские.

— Теперь будем читать текст по цепочке. Кларк, начни-ка ты.

Кларк — один из тех смазливых футболистов, которых я обычно стараюсь игнорировать. Он из тех детей, чей пик придется на выпускной класс, а остаток жизни он проведет, пытаясь пересказать свои былые подвиги. Я сижу в ряду прямо за ним и раньше частенько залипал, глядя на его затылок с волнистыми светлыми волосами. Поэтому мне кажется, что я его знаю, хотя мы никогда не разговаривали.

К моему удивлению, Кларк оказывается способен читать и справляется вполне прилично. Браво. Текст забит нудными подробностями про Аббасидский халифат, и нас наверняка заставят всё это зазубрить. Курс вроде как про всемирную историю, но при таких темпах я сомневаюсь, что мы доползем до современности к концу года. Нам повезет, если до Ренессанса доберемся, учитывая, как дотошно она разжевывает каждую тему. Это, бесспорно, мой самый сложный предмет, и я понятия не имею, зачем на него подписался. Это мой первый продвинутый курс, и я думал, что все байки о его сложности — просто страшилки для идиотов. Я ошибался. Сейчас у меня шаткая четверка с минусом, а я в жизни не получал ничего ниже пятерки. Это пугает, и я молюсь, чтобы в конце семестра нам натянули баллы.

Спустя минуту чтения Кларка миссис Питерсон прерывает его, чтобы объяснить отрывок, и просит соседа продолжить. В этот момент мне становится не по себе. С каждым разом, когда очередной ученик заканчивает читать и очередь передается дальше, моя тревога растет. Я чувствую себя оленем на дороге, на которого несется машина — всё ближе и ближе к неизбежному. Она же не вызовет меня, да? Она ведь не ждет, что я буду читать вслух? Мама же сказала, что всех учителей предупредили...

— Так, Джоанна. — Она кивает мне, указывая на учебник. — Страница 262, в самом низу. — Произносит она это нетерпеливо, будто уверена, что я не слушал.

Щеки вспыхивают пунцовым, я смотрю на неё умоляющим взглядом, но она просто не понимает. Кое-кто из учеников уже начинает хихикать, пока я жестикулирую, указывая на горло и губы, и беззвучно шепчу: «Я не могу». К этому моменту большинство ребят в классе уже ржут в голос, как стая гиен. Пытаюсь сохранять спокойствие, изо всех сил сдерживая слезы. Первый день — и я уже посмешище. Фрик, который использовал камень желаний, чтобы наколдовать себе вагину и инвалидность. Шикарно.

Наконец до неё доходит. Видимо, она забыла про эту часть моего «состояния». Но к этому моменту уже слишком поздно. Я хочу провалиться сквозь землю... вжаться в спинку стула, стать невидимым и никогда не возвращаться.

— Прости, — говорит она после минутной заминки. Её лицо горит от стыда так же, как и мое. С искренне виноватым видом она перескакивает через меня и просит девчонку по соседству начать чтение.

К счастью, вскоре звенит звонок. К этому времени я уже с трудом подавляю рыдания. Слезы стоят в глазах, готовые хлынуть по щекам, но я знаю, что истерика только всё усугубит. Меньше всего мне хочется устраивать еще одну сцену. Моя жизнь и так превратилась в гребаную катастрофу, и это целиком моя вина. Я это заслужил.

— Ладно. Выше нос, народ, у меня есть хорошие новости. Вместо теста мы немного сменим формат и проведем недельную игру в «Суд над Чингисханом». На следующем уроке будем тянуть роли из шляпы. Жду от вас полной серьезности, потому что ваши усилия на процессе НАПРЯМУЮ повлияют на итоговую оценку, — объявляет миссис Питерсон.

Первая мысль — она придумала этот суд только для того, чтобы не проверять стопку тестов. Как бы то ни было, я слишком раздавлен и полон скорби, чтобы радоваться «хорошим новостям». Для меня хороших новостей больше не существует.

Математика и английский пролетают незаметно — скука смертная. С числами я на «ты», а писать бессмысленные эссе умею мастерски, так что никакой интеллектуальной встряски. Вместо того чтобы слушать учителей, я все время подтягиваю хвосты по другим предметам, например, по истории. К счастью, на меня почти не смотрят, разве что пара случайных взглядов, так что мне удается оставаться тенью целых два часа. Приятно раствориться в фоне после того, что случилось на истории. При одном воспоминании меня передергивает... этот хохот.

Разумом я понимаю, что нельзя принимать это близко к сердцу. Обычная детская незрелость, но все равно задело. В голове крутится одна и та же мысль: а как бы поступила я? Смеялась бы вместе со всеми,  будь кто-то другой моем месте? Скорее всего, да.

В нашей школе действует издевательски запутанное расписание с ротацией. Якобы это помогает сбалансировать нагрузку, чтобы самый сложный предмет не выпадал на восемь утра каждый день. На деле же получается мутная схема, в которой новички разбираются месяцами. По иронии судьбы мой следующий урок — любимый и, пожалуй, самый важный: геология.

Мистер Брэдли понимающе улыбается, поправляя очки на переносице. Я стараюсь прийти пораньше, чтобы еще раз обрисовать ему свою ситуацию. Не хочется снова попасть в неловкое положение в этот и без того паршивый день.

— Значит, теперь ты Джоанна? — спрашивает он с искоркой в глазах.

Я киваю и начинаю выводить сообщение в блокноте, стараясь писать как можно аккуратнее. За неполный день мой почерк заметно улучшился, но работы еще много.

«Можно ли как-то вернуть всё назад? Я когда-нибудь смогу снова говорить?» — пишу я.

Ради этого я и пришла заранее. Мистер Брэдли — самый сведущий человек из всех моих знакомых в вопросах камней желаний. Хочу сразу к делу. Если надежда на возвращение и есть, то он о ней знает.

Честно говоря, к этому моменту сам факт превращения в девушку пугает меня уже чуть меньше. Мне это не нравится, а лезущие в голову мысли ужасают, но всё это меркнет перед вторым желанием. Немота — это за гранью. Она лишает меня любого шанса на счастье. Навсегда. Я всё еще чувствую, что заслужила это, но готова отдать что угодно, лишь бы снова заговорить.

Я протягиваю ему блокнот, и улыбка мгновенно сползает с его лица.

— Ну, — начинает он со вздохом. — Я не знаю всех деталей твоего желания, так что не уверен.

«Это было не мое желание», — с раздражением думаю я. Видимо, даже мистер Брэдли опирается на ложные сведения. Он игнорирует мое недовольство и продолжает:

— Если хочешь отменить желание, боюсь, поможет только Камень Лораса.

Плечи у меня опускаются, я выхватываю блокнот обратно. Я и так это знала, но вдруг детали помогут. Записываю дословно оба желания. Больно выводить эти фразы, они эхом отдаются в голове дурацким медленным голосом Джарвиса. «Горячая девчонка». Какой же он придурок. В записке я также добавляю, что это была случайность, что я не желала этого себе, хотя подробности о Джарвисе опускаю. Не хочу слышать, как Брэдли (человек, которого я уважаю) со страхом произносит имя Джарвиса Дункана.

Снова даю ему блокнот и внимательно слежу за его лицом. Он выглядит мрачным.

— Что ж, это прискорбно, если ты планировала стать прежней.

Я закрываю глаза и делаю вдох через нос. Совсем не то, что я хотела услышать, хоть и ожидаемо.

— Это не временные желания. Первое, хоть и многогранное, вполне конкретно и, несомненно, перманентно. А желание «заткнуться» лишь кажется временным, на деле это не так. Чтобы желание имело срок действия, нужно уточнять. Если бы этот таинственный человек сказал, к примеру: «Желаю, чтобы ты заткнулась до конца дня», ты была бы в порядке. — Он хмурится и смотрит на меня с сочувствием. — Если что-то понадобится, просто дай знать. Я помогу. — Уголок его рта дергается в подобии улыбки. — Хочешь секрет?

Я колеблюсь, затем киваю и оглядываюсь: в класс уже потянулись другие ученики.

— Хотя порой кажется иначе, большинство людей просто хотят тебе помочь.

Едва он это произносит, звенит электронный звонок. Я еще секунду держу его взгляд, а потом плюхаюсь за свою парту в первом ряду, как мешок с зерном.

Большинство хочет мне помочь? К чему он это сказал? Это должно меня утешить? Он пытается вернуть мне веру в человечество? Дед говорил мне нечто похожее, когда мы сидели над лункой в уютном рыбацком домике. «Большинство людей на твоей стороне», — уверял он.

Но как это может быть правдой, когда в мире есть такие козлы, как Джарвис?

— Привет, — говорит девчонка за соседней партой с широкой ухмылкой, прерывая мои меланхоличные думы. Кажется, ее зовут Кэролайн. Она каждый день носит дорогущие свитера, и всё в ней так и сквозит чопорностью. Мы часто приходим в класс первыми, и она сразу начинает что-то калякать в тетради. Она всегда занимает угловое место рядом со мной, игнорируя кучу свободных парт. Обычно я стараюсь ее не замечать. Я знаю ее типаж: приставучая, избалованная особа.

Я бросаю на нее нервный взгляд и машу рукой. Наверняка просто хочет поиздеваться. После того как надо мной ржал весь класс на истории, моя вера в людей на нуле.

— Я слышала о том, что случилось. Ты правда не можешь говорить?

Я сверлю ее взглядом, затем киваю и пожимаю плечами.

— Ты всё еще Джозеф?

Я качаю головой и борюсь с улыбкой, вспоминая мамин подарок. Достаю из кармана круглый значок и протягиваю ей.

— Джоанна. Красивое имя. — Она возвращает значок. — Милый значок.

«Спасибо», — шепчу я одними губами. Улыбка всё же пробивается.

— Это просто поразительно... — продолжает она улыбаться, внимательно меня изучая.

Я вскидываю бровь, не понимая, к чему она клонит.

— Мы тут на уроках изучаем камни желаний, читаем древние тексты, и вдруг — бац! Ты реально находишь один из них. Это же так круто! В школе вечно одна теория и абстрактная чепуха. Пытаются сделать ее реальной через дурацкие задачки типа «Сколько салфеток нужно для вечеринки, если бла-бла-бла...» Но ты прожила это по-настоящему. Когда ты коснулась камня, ты коснулась реальности. Наверное, ощущения были невероятные? — Ее глаза светятся восторгом. — Каковы шансы, а?

Моя улыбка гаснет на середине ее тирады. Каковы шансы, действительно. Она реально считает, что мне повезло? Меня тошнит от этой мысли. Но хотя бы она не относится ко мне как к пустому месту.

Нас прерывает лекция мистера Брэдли. Он часто начинает на пару минут позже, так как организованность не его конек. Урок летит стремительно, и большую часть времени я тренирую почерк. Брэдли умудряется поддерживать интерес, хотя тема: простейшие жеоды. Я не могу поднять руку, чтобы ответить на вопрос или участвовать в дискуссии, и это злит, но другие ученики с легкостью заполняют эту пустоту. Наоборот, все в классе начинают проявлять активность, кроме меня... и их ответы на сложные вопросы на удивление почти всегда верны.

Брэдли удерживает внимание, вплетая в рассказ жутко бородатые шутки о свойствах камней.

— Почему геолог не был голоден? Потому что он потерял апатит!

Весь класс дружно стонет на последней фразе Брэдли как раз в момент звонка. Ну, весь класс, кроме меня... я бы точно застонала, если бы могла. Шутки у него плохие, но до папиных им далеко. Отец закалил меня в общении с такими людьми, чьи каламбуры всегда бьют по ушам.

Вцепившись в лямки рюкзака и лавируя между медлительными учениками в коридоре, словно лисица, я добираюсь до столовой. Несмотря на спешку, там уже полно народу. Некоторые добрые учителя отпускают классы пораньше, так что мне редко удается избежать очередей. Брэдли ставит хорошие оценки, но ни за что не упустит возможность послушать самого себя лишний час.

После нескольких минут неловкого ожидания я хватаю поднос и наполняю его макаронами с горошком — и то и другое выглядит неаппетитно. Ходят слухи, что еду в нашу школу поставляет та же компания, что кормит большинство тюрем страны. Конечно, наша школа выбрала самый дешевый план, а значит, я в буквальном смысле кладу себе в тарелку то, что не прошло бы по стандартам даже в тюрьме.

Окинув взглядом зал, я иду на свое привычное место: в одиночестве, в углу. Всё равно никто не горит желанием сидеть со мной, так что я готовлюсь к очередному серому дню своей тусклой жизни. Но я ошибаюсь.

Стоит мне сесть, как я замечаю, что все пялятся. Люди даже оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, и шепчутся. Весь день, кроме истории, я была призраком. Видимо, на обеде у всех наконец появилось время посплетничать и поглазеть, ведь я, возможно, самое зрелищное событие в истории школы Черан. Взгляды становятся всё тяжелее по мере того, как столовая заполняется. Обычно люди садятся относительно близко, но теперь — нет. Все избегают меня как оголенного провода, предпочитая наблюдать издалека. Это напоминает документалки о природе, где одинокий тюлень преследует косяк рыб. Рыбы синхронно поворачивают, обходя тюленя стороной. Этот тюлень — я, намазанная едким репеллентом, хотя я даже не пытаюсь подсесть к «рыбам».

Я ищу глазами Кэролайн — если это правда ее имя — но ее нигде нет. Она единственная в этой идиотской школе проявила каплю доброты, пусть даже это было скорее любопытство, чем симпатия. Наверное, обедает с ребятами из редколлегии ежегодника. Она на них похожа.

Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой, ковыряя макароны хлипкой пластиковой вилкой. Каждый раз, когда я поднимаю глаза, люди продолжают сверлить меня взглядами. Их глазенки оценивают, судят и заставляют гадать, зачем я вообще приперлась в школу.

Я для них что, зверушка в зоопарке?

Я больше не могу. Сил нет, я окончательно сломлена. Бросаю вилку и закрываю лицо руками. Слезы текут по предплечьям и капают в гадкую еду. Я уродка. Чертово цирковое диво. Я рыдаю, беззвучно.

Люди, которые хотят стать женщинами и получают доступ к камням желаний, вероятно, просят изменить и саму реальность, чтобы всё прошло легче. У меня не так. Я застряла в этом живом аду. В их глазах я сама сменила пол и сделала себя немой. Наверняка кто-то верит, что это случайность, но до них наверняка дошли разные слухи... скорее всего, гадкие.

Где-то в глубине души я жду, что кто-то подойдет и утешит меня, но никто не идет.

Оставшиеся два урока я просто существую в унынии. К счастью, физкультуры нет, так что пересекаться с тупоголовым качком не приходится.

Когда звенит последний звонок, я выскальзываю из здания и пускаюсь в долгий путь домой. По дороге телефон вибрирует. Редко мне кто-то пишет, особенно сестра Меган.

«Эй, тебя подвезти?» — гласит сообщение. Сердце колотится, я обдумываю ответ.

С чего это она вдруг? Она никогда не предлагает подвезти, только если мама заставит. Мама на нее надавила?

«Нет. Уже иду», — пишу я в ответ. Прячу телефон в пушистое пальто и шагаю по тонкому слою снега на тротуаре. Часть меня надеется, что телефон снова завибрирует, но тишина. Приходится терпеть холод в одиночку. Я топаю в старых шерстяных ботинках Меган и засматриваюсь на деревья. Они огромные, и я понятия не имею, что это за порода. Каждое лето на них вырастают гигантские листья и падают колючие штуки. Сейчас листьев нет, они стоят как голые скелеты. Пустые, беззащитные, съежившиеся от стужи.

«Если бы деревья могли говорить», — думаю я. Наверное, зимой они были бы невыносимы — злые, печальные, оплакивающие потерю своих драгоценных друзей-листьев.

Оказавшись дома, я быстро поднимаюсь к себе и хлопаю дверью, закрываясь на замок. Нет настроения ни с кем общаться после такого паршивого дня. Прижавшись спиной к двери, я сползаю на ковер и прячу голову в ладони. В памяти ярко всплывают взгляды детей в столовой и хохот на истории. Меня передергивает. Словно кошмар наяву, но это реальность... это было на самом деле.

Через несколько минут я беру себя в руки и иду к столу. По пути замечаю что-то на кровати.

Это обычная белая маркерная доска с аккуратной надписью на чистой поверхности.

«Джоанна, увидела сегодня в магазине. Надеюсь, тебе понравится. С любовью, мама».

Я выдавливаю слабую улыбку и шмыгаю носом. Не верю, что она просто наткнулась на нее случайно. Она специально пошла ее искать, чтобы помочь мне, и при этом не хотела, чтобы я чувствовала себя обузой. Я ее не заслуживаю.

К счастью, почти всю домашку я сделала на скучных уроках, так что свободного времени полно. Сажусь за компьютер — никто из друзей еще не зашел в сеть. Вооружившись гуглом и амбициями, решаю выяснить, что именно изменило желание Джарвиса. Если вернуть всё нельзя, я хотя бы расставлю точки над «и» и дам понять людям, что не собиралась становиться немой девчонкой. А еще узнаю границы возможностей Джарвиса и, может быть, спланирую сладкую месть...

Поиск сразу выводит меня на страницу Сент-Пола в Википедии, которая, кажется, недавно сильно изменилась. Фамилия Дункан так и мелькает в разделе истории, а одна строчка прямо-таки режет глаз: «Семья Дункан по-прежнему частично владеет большей частью собственности в муниципальных границах города». Что за хрень? Мы что, их арендаторы?

Никто из семьи Джарвиса не занимает государственных постов, но им, видимо, и не надо... они буквально владеют городом, и никто даже не подозревает их в использовании камня желаний. Я задаюсь вопросом: сколько миллиардеров поднялись только благодаря камню? Сколько атлетов? Сколько целых стран? Может, король Саудовской Аравии просто пожелал нефть? Есть куча международных законов, запрещающих злонамеренное использование камней, но как их соблюдать? Если желание продумано, замаскировано или меняет память, правды не узнать. Либо никто не догадается, либо никто не сможет вершить правосудие. Случай с Джарвисом — как раз второй вариант.

Интересно, как далеко заходит его желание. Листаю страницу Миннеаполиса. Как и в Сент-Поле, там повсюду фамилия Дункан, хоть и не так часто. Оказывается, они вертят всей Миннесотой.

Если люди могут так менять реальность, осталось ли вообще хоть что-то настоящее? Наверное, да... Дунканы владеют городом, и это вполне реально.

Помнят ли люди, что Джарвис был слабаком? Как я спустил с него штаны перед девчонками в шестом классе? Как дразнил его? Как делал ему больно?

Я замираю, сглатывая ком в горле. Нельзя об этом думать. Я отказываюсь. Это в прошлом, всё кончено.

Тряхнув головой, возвращаюсь к важному: почему я не помню, что семья Джарвиса — владельцы города? Надо спросить у мистера Брэдли. Может, дело в том, что я присутствовала при самом желании.

Я зажмуриваюсь и дрожу, вспоминая ужас в собственных глазах, когда Джарвис проклял меня. Какой смысл жить, если чье-то желание может разрушить твою жизнь и уничтожить всё, что тебе было дорого? Это кажется бессмысленным. Раньше я жалела охотников — тех, кто тратит жизнь на поиски камней желаний. Тех, кто заканчивает скелетом в стенах раздевалки или гибнет в пещерах. Они часто выглядят оборванцами, их легко принять за бомжей, но, может, они как раз самые умные. Возможно, камни настолько могущественны, что на их поиски не жалко потратить и целую вечность.

Вздохнув и прогнав эти мысли, решаю заняться двумя своими новыми проектами: языком жестов и почерком. Похоже, «Жестовый человек» и «Леди Почерк» станут моими лучшими друзьями.

Я тренируюсь час или два, чередуя занятия, когда в дверь стучат.

— Входите, — говорю я по привычке, а потом качаю головой и смеюсь.

— Алло? Ты там? — доносится голос сестры, дверь приоткрывается.

— Привет, — неуверенно произносит она, видя меня за столом.

Я отвечаю «привет» одними губами.

— В общем... — она начинает кусать губу. — Я прочитала твое письмо. — Ее голос едва заметно дрожит. — И прости меня за то, что я наговорила вчера. Ты этого не заслужила. Это было очень мерзко с моей стороны, и я... не знаю, я просто была шокирована, вела себя эгоистично... Мне правда жаль.

«Спасибо», — шепчу я. Встаю, иду к кровати и беру новую доску. Она размером с айпад, думаю взять ее завтра в школу.

Меган смотрит с любопытством через мое плечо, пока я пишу сообщение.

«Я имела в виду каждое слово. Я думаю, я заслужила это».

Она качает головой, разворачивает меня к себе и садится рядом на кровать. Больше ничего не говоря, она крепко меня обнимает. Я даже не помню, когда мы обнимались в последний раз. Годы назад... если вообще такое было. Что с ней случилось? Мама пригрозила ей? А может, она и правда жалеет... Но я всё равно жду подвоха. Она сделала мне больно, когда буквально плюнула мне в лицо, и я не прощу это так быстро. К тому же она всю жизнь относилась ко мне как к мусору.

— Ты такая крошечная! — хихикает Меган.

В ответ она получает испепеляющий взгляд. Обязательно надо подчеркнуть свое превосходство, да? Ей же это в кайф. Хочется сорваться на нее, выдать оскорбление, которое проберет до костей и заставит ее рыдать, но... нет. Я делаю глубокий вдох. Нет. Если я ударю в ответ, что это изменит? Я получу две секунды удовольствия, гордости, а что потом? Мне всё так же будет хреново, я всё так же буду одинока, и винить будет некого.

К тому же Меган не врет. Раньше я был на пару см выше нее, а теперь ниже см на 12. Да и мяса на костях поубавилось. Она и сама не толстая, довольно стройная для своего роста, но сейчас могла бы меня придушить при желании.

Поэтому я просто держу рот на замке.

— Если честно, я всегда хотела младшую сестренку, — признается она с улыбкой.

«Правда?» — шепчу я, подозрительно вскинув бровь.

— Да. Думаю, ты уже слишком взрослая, чтобы играть в переодевания, но... хочешь съездить со мной на шопинг в эти выходные? Чтобы тебе не пришлось донашивать мои обноски. Не переживай, я всё оплачу. Считай это моим подарком, идет? — Она смотрит на меня умоляющим взглядом. Либо мама ей чем-то серьезно угрожает, либо ей и впрямь паршиво.

Я киваю в немом шоке. С чего бы ей быть такой доброй? Наверное, деньги для нее не проблема, она ведь подрабатывает моделью и получает прилично. Для такого затворника, как я, деньги — роскошь, перепадающая из поздравительных открыток или выклянченная у родителей. Впрочем, я обычно спускаю всё на компьютерное железо и распродажи в Стиме.

— Класс, — говорит она и проводит рукой по моим волосам, отчего я нервно сжимаюсь. Она хочет мне навредить? — Кстати, видела тебя в столовой. Завтра можешь сесть со мной, если хочешь. Не обязательно быть такой одиночкой.

Я снова киваю, стираю надпись с доски рукавом и пишу: «Все на меня пялились. Весь день».

Меган смотрит на меня как на идиотку.

— Еще бы. Ты же чертовски красивая, а они тебя раньше не видели.

«Правда?» — снова шепчу я с недоверием. В беззвучной речи лучше использовать простые слова, и я замечаю, что повторяю одно и то же.

— Правда? — передразнивает она. — Ты в зеркало-то смотрелась?

Я киваю. Я и правда очень привлекательна, хотя вряд ли это единственная причина, почему на меня пялятся.

— Знаешь, тебе еще многому предстоит научиться.

«Я знаю», — шепчу я, но она не смотрит на мои губы. Она разглядывает мой наряд.

— Ты что?

«Я знаю», — повторяю я, сжимая челюсть.

— А, ясно. Это мама выбрала тебе шмотки на сегодня?

Я киваю. Как она узнала?

— Логично. В чем пойдешь завтра?

Я колеблюсь, иду к комоду. Я об этом еще не думала. Достаю клетчатый шарф, белый лонгслив, клетчатое пальто, черные джинсы и те же сапоги на меху. Самый «не девчачий» зимний наряд в моей крошечной коллекции.

— Ты издеваешься? Я не позволю тебе выйти из дома в этом. Клетка с клеткой так жестко конфликтуют... — Она закрывает глаза и качает головой. — Боже, ты как беспомощный олененок.

Я смотрю на нее пустым взглядом. Детеныш оленя — это олененок, но я ее не поправляю. Нет ни возможности, ни желания. Частично люди недолюбливали меня именно за такие поправки. Вечно я строил из себя всезнайку... что со мной не так?

— Верх пойдет, шарф пойдет, штаны пойдут... — Она закусывает губу, копаясь в моих ящиках. — Вот это, это и это. — Она кидает мне белое шерстяное пальто, пушистую белую шапку-бини и пару высоких коричневых кожаных сапог. Покрутив их в руках, я замечаю крошечный каблук, около дюйма.

Меган замечает мою заминку:

— Не парься. Привыкнешь. В них совсем не сложно ходить. К тому же я тебя подвезу.

Я замираю. Почему я позволяю Меган решать, что мне носить? Смотрю на нее секунду, потом на свои пять пар обуви. Выбранные сапоги — одни из самых спокойных, несмотря на каблучок.

«Спасибо», — наконец шепчу я. Кладу одежду аккуратной стопкой, поворачиваюсь и снова коротко ее обнимаю.

Садясь на кровать, я чувствую одновременно и счастье, и грусть. Не знаю, что и думать. Все пялились на меня весь день, надо мной смеялись... но сестра была добра ко мне. Впервые в жизни она добровольно провела со мной время... ну, я подозреваю, что добровольно. От этой мысли внутри становится тепло. Может, я ей и вправду небезразлична.