Коля заснул, прижавшись к спине Насти, обняв её за талию. Его сон был тяжёлым, беспокойным, пропитанным запахом чужого пота и семени, которое он так тщательно вылизал с её тела. Он погрузился в забытье, где не было ни Виктора, ни унижений, только тёплая, знакомая женская кожа под его ладонью.

Проснулся он от знакомого, ненавистного ритма. От глухих, влажных шлепков и подавленных стонов. От ощущения, что кровать дрожит не так, как должна. Сознание вернулось к нему медленно, сквозь пелену усталости. Он открыл глаза. Тусклый предрассветный свет едва пробивался сквозь грязное оконце, выхватывая из полумрака сцену, от которой у него внутри всё похолодело и одновременно ёкнуло, сжавшись в тугой, болезненный узел возбуждения.

Дежа вю. Снова. Опять.

Семён Семёныч лежал на его жене. Полностью. Его массивное, коренастое тело придавило Настю к тонкому матрацу, вжало её в него. Она лежала на животе, лицом в подушку, которую Коля узнал – это была её подушка, маленькая, с вышитым цветочком, которую она привезла из дома. Сейчас она была засунута под её бёдра, грубо приподнимая таз, подставляя его под жадные толчки прораба.

Настя была голая. Простынь сползла на пол. Её длинные русые волосы, обычно собранные в тугой хвост, рассыпались по спине и плечам, слипшись от пота на шее. Её спина, гибкая и изящная, выгибалась под тяжестью мужчины, лопатки напряжённо сходились. Коля видел, как каждый мускул на её спине играл, когда Семёныч входил в неё. А он входил. Глубоко. Медленно. С отвратительным, влажным чмоканьем.

Прораб работал бёдрами не спеша, методично, как копал бы канаву. Его грязные, волосатые руки впились в бока Насти, пальцы вдавливались в её нежную кожу, оставляя красные пятна. Он приподнялся на локтях, и Коля увидел его лицо – потное, довольное, с полуоткрытым ртом, из которого слышалось тяжёлое, хриплое дыхание. И он увидел место их соединения. Тёмный, толстый член Семёныча, блестящий от её смазки, почти полностью исчезал в её узком, растянутом входе, а затем с гулким шлепком выходил наружу, обнажая воспалённые, покрасневшие губы, прежде чем снова забить её собой.

Настя не кричала. Она тихо стонала в подушку, её плечи мелко дрожали. Но её тело... её тело отвечало. Коля, заворожённый, наблюдал, как её ягодицы непроизвольно сжимаются на каждом выдохе, пытаясь принять толщину, как мелкая дрожь пробегает по её бёдрам. Её рука, сжатая в кулак, судорожно цеплялась за край матраца.

В этот момент Семён Семёныч повернул голову. Его маленькие глазки встретились с широко открытыми, полными ужаса и какого-то тёмного оцепенения глазами Коли. Прораб не остановился. Наоборот, его движения стали чуть резче, наглее. Он довольно, по-свинячьи хрюкнул.

— А мы тут, оказывается, плюшками балуемся, хе-хе, — просипел он, не сбивая ритма. Пот стекал с его лысины на спину Насти. — Проснулся, смотритель? Смотри, как твою сучку правильно трахать надо. Не по-детски. Она, видишь, как заводится? Тише воды, ниже травы, а жопа сама на хер насаживается.

Коля не мог пошевелиться. Словно паралич сковал его члены. В голове стоял оглушительный гул. Он должен был вскочить, сорвать эту тварь с жены, разбить ему лицо. Но его тело не слушалось. А внизу живота, под гнётом стыда и ярости, мерзко и неукротимо ползло вверх, сжималось в тугой комок, знакомое, порочное возбуждение. Он смотрел, как член другого мужчины владеет его женой, и его собственный, запертый в холодной клетке, отчаянно пульсировал, пытаясь вырваться на свободу.

Семёныч, увидев эту немую пытку на лице Коли, заржал ещё громче.

— Нравится? — он ускорился, шлепки кожи о кожу стали частыми, звонкими. — Гляди, гляди, щас она у меня как заведётся!

Он убрал одну руку с бока Насти и грубо шлёпнул её по ягодице, потом провёл ладонью по её пояснице, заставив её вздрогнуть. Затем его пальцы полезли вниз, туда, где их тела встречались, и Коля увидел, как он нащупал её клитор, прикрытый взмокшими светлыми волосками, и начал тереть его грубыми подушечками.

Стон Насти стал громче, отчаяннее. Её бёдра задвигались сами, поддаваясь на толчки. Она закусила подушку, её спина выгнулась сильнее. Семёныч рычал, его живот шлёпался о её поднятые ягодицы. В воздухе пахло сексом, потом и дешёвым табаком.

— Вот... вот... получи, сучка, получи! — прохрипел прораб и, с силой вдавив Настю в матрац, замер, весь напрягшись. Его ягодицы сжались. Он кончал в неё, глубоко, долго, с тихим урчанием удовлетворения. Его тело обмякло, придавив Настю ещё сильнее.

Он пролежал так с минуту, тяжело дыша, потом с неохотой вытащил свой обмякший, мокрый член. Белая, густая капля тут же вылилась из Насти на простыню. Семёныч с усилием перекатился с неё, сел на краю кровати, вытирая пот с лица.

— Ну вот, — Семён Семёныч отдышался, с удовольствием шлёпнув Настю по мокрой попе. — Порядок. А теперь, красавица, знаешь что? Иди, покорми мужа. Он же проснулся, голодный наверное. Посиди на его личике, пусть полакомится. Всё, что я в тебя вложил... хе-хе... семейное добро, не пропадать же.

Настя, не поднимая глаз, с трудом оторвалась от кровати. Её ноги дрожали так, что она едва стояла. Она послушно, как автомат, подошла к изголовью Коли и, не глядя на него, развернулась. Коля лежал, застыв. Он видел перед своим лицом её дрожащие, перемазанные ягодицы, красные от недавних ударов, видел растёкшуюся по её тонким бёдрам и тёмным волоскам лобка липкую смесь. Пахло её возбуждением, чужим потом и чужим семенем.

Она медленно, будто садясь на раскалённые угли, опустилась. Сначала коснулась его лба, потом носа. Тёплая, липкая влага размазалась по его коже. Потом она села полностью, прижав его лицо к себе, к своей развратной, залитой, опозоренной плоти. Тьма, тепло, густой солёно-горький вкус, который заполнил его рот и нос.

— Вылизывай, — услышал он сверху хриплый голос Семёна Семёныча. — Чисто, до блеска. Чтобы пахла розами.

И Коля начал. Сначала механически, с отвращением, которое подкатывало к горлу. Потом, чувствуя, как под тонкой кожей её внутренних бёдер пульсирует жилка, как её тело, несмотря на всё, отвечает на прикосновение языка крошечной, предательской дрожью, он втянулся. Его язык стал работать тщательнее, настойчивее. Он вылизывал каждую складку, собирал каждую каплю, проникал глубже, туда, откуда сочилась эта смесь их унижений. Он слышал её прерывистое дыхание, чувствовал, как её пальцы вцепились в его волосы — не отталкивая, а притягивая. И в нём самом, сквозь леденящий ужас и стыд, пробивался тот самый чёрный, извращённый ручеёк возбуждения. Он служил ей. Так. Убирая с неё следы другого. Это было его, только его право. Его извращённая близость.

Он вылизал её начисто, до скрипа. Когда Настя, шатаясь, поднялась, её кожа на том месте была розовой, почти чистой. Только лёгкий блеск слюны выдавал происшедшее. Она не взглянула на него, пошла к умывальнику.

Семён Семёныч, уже одетый, похлопал Колю по плечу.

— Молодец. Держишь марку. — И, усмехнувшись, удалился к своему углу.

Настя слезла с него, не глядя, завернулась в простыню и отвернулась к стене, сгорбившись в комочек. Коля лежал, глядя в потолок, с вкусом её и чужого на языке, с тихим безумием в голове. Он обнял её за плечо, она не отстранилась, но и не прижалась. Они лежали так, пока не зазвенел будильник.

*

Новый день начался, как и предыдущий – с ледяной воды в умывальнике, каши с комками и тяжёлых, насмешливых взглядов. Но сегодня в центре внимания был Виктор. Он расхаживал по столовой, по проходу между нар, как петух, расправив плечи, с сияющей, наглой ухмылкой на лице. Его глаза искали Колю и находили его, прикованные к тарелке.

— О, Кольчан! — громко крикнул Виктор, присаживаясь на стол рядом. — Выспался? А я, брат, не могу. Энергия бьёт ключом. Такая денёчек вчера выдался, знатный.

Коля молча ковырял ложкой в каше.

— Ну что ты кислый? — продолжал Виктор, обращаясь уже ко всем вокруг. — Я ж, можно сказать, тебе добро сделал. Жену твою, Настю то есть, развлек, пока ты кино смотрел. А она, я тебе скажу, девка хоть куда. Гибкая. — Он сладострастно причмокнул.

Сергей, сидевший напротив, хихикнул. — Рассказывай, Вить, не томи. В каких позах пробовал?

— Да во всех, Серёж! — воскликнул Виктор, разводя руками. — Начали классически, на спине. Она, конечно, сопливит, глазки в потолок. Ну, я думаю, ладно, согреется. И точно. Через минут пять сама бёдрами работать начала. Потом перевернул её на животик, подушку под бёдра – о, это она любит! – и так её отдраил, она аж кричать начала, но не от боли, я тебе скажу... — Он понизил голос, делая вид, что это секрет, но говорил так, что слышали все. — Кончила, сучка, как паровоз. Всю подушку промочила.

В бараке раздался смех. Коля чувствовал, как его уши горят, а в груди что-то тяжёлое и холодное сковывает дыхание. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на коленях.

— А потом, — продолжал Виктор с упоением, — я её на край кровати посадил, сам встал. Она мне на хер садится, сама, понимаешь, руками помогает, направляет. И поехала, поехала на нём, как на лошадке, волосы распустились, летят, грудь трясётся... Красота!

— А в рот брала? — спросил кто-то с дальних нар.

— Ещё как! — Виктор самодовольно потянулся. — Сначала не хотела, зубами клацает. Ну, я ей чуток по затылку постучал, для понятливости. И всё, как шёлковая стала. Глотала, не поперхнулась ни разу. Видать, опыт уже есть, хе-хе.

Каждое слово было ударом ножа. Коля видел перед глазами эти картины, яркие, невыносимо яркие. Он видел Настю, её покорное тело, её лицо, искажённое не то страданием, не то наслаждением. И снова это чёрное, липкое возбуждение ползло по животу. Он ненавидел себя за это. Ненавидел Виктора. Ненавидел всех. Но сидел молча, терпел, глотая комья холодной каши вместе со своей яростью и своим позором.

— А самое вкусное, — Виктор подмигнул, — это под конец дня. Я её усталую такую, всю мокрую, на стол уложил, ноги на плечи... И показывал ей, кто в доме хозяин. Она уже не стонала, а мычала, как телка. И кончила опять, да так, что потом минут десять дрыгалась. Я из неё, братцы, всё соки выжал вчера. Все.

Он похлопал Колю по плечу, тяжёлой, грубой ладонью. — Не грусти. Она целая. Немного пообтрепалась, но ничего, срастётся. Сегодня, глядишь, кому-нибудь ещё достанется. Жисть, браток, жисть.

И он отошёл, оставив Колю в кругу гогочущих, завистливых мужчин. Коля доел кашу, поднялся и пошёл на работу. Весь день он молча, с ожесточением вгрызался в землю лопатой, пытаясь физической болью в мышцах заглушить боль в душе и тот мерзкий зуд внизу живота. Он думал о Насте, о том, что она сейчас делает. Медицинский пункт был относительно безопасным местом, но он не был уверен ни в чём.

*

Вечером, когда уже стемнело и люди потянулись в барак после ужина, по территории вдруг пронёсся слух, быстрый, как электрический разряд: «Комиссия! С проверкой! Из управления!»

Поднялась суматоха. Семён Семёныч, внезапно похожий на встревоженного барсука, носился между бараками, отдавая резкие приказы: «Убрать мусор! Застелить койки! Чтоб ни соринки! Кто курит в сортире – немедленно прекратить!»

Через полчаса на разбитую дорогу перед бараками въехал уазик «буханка». Из него вышли несколько человек в казённых пальто. И среди них – женщина. Высокая, мощная, как сторожевая башня. Ей было лет пятьдесят, не меньше, но в её осанке, в холодном, оценивающем взгляде чувствовалась такая сила, что даже Семён Семёныч съёжился.

У неё было короткие, седые, жёсткие волосы, подстриженные «под горшок», крупные, некрасивые черты лица и пронзительные серые глаза, которые сканировали всё вокруг без тени интереса, только с холодной критичностью. Это была Елизавета Петровна, или, как её сразу за глаза окрестили, «Мымра». Ходили слухи о её крутом нраве, о том, что она сгноила не одного прораба, и шептались, что она... не любит мужчин. Совсем.

Семён Семёныч, подобострастно согнувшись, докладывал о ходе работ. Елизавета Петровна слушала молча, изредка бросая короткие, как удары хлыста, вопросы. Осмотр барака она провела быстро, её губы всё время были плотно сжаты в ниточку. Видно было, что всё здесь – грязь, духота, похабные рисунки на стенах – вызывало у неё глубокое отвращение.

— Для ночлега мне нужно отдельное помещение, — отрезала она, завершая осмотр. — Чистое. И тихое.

— Конечно, Елизавета Петровна! — засуетился Семёныч. — Есть маленький домик, для гостей. Он простой, но чистый. Я сейчас всё приготовлю.

— И чтобы мне помогала женщина, — добавила Мымра, её взгляд скользнул по рядам опущенных мужских лиц и остановился где-то в стороне. — Та, медсестра. Пусть принесёт бельё, воду, поможет обустроиться.

Семён Семёныч, поймав её намёк, тут же закивал. — Настя! Настя, иди сюда! Поможешь товарищу начальнику.

Настя, стоявшая в тени у двери, вздрогнула. Она кивнула, не поднимая глаз, и пошла за Елизаветой Петровной к маленькому, покосившемуся срубу на отшибе, который и назывался «гостевым домиком». Коля, наблюдавший из-за угла барака, почувствовал странное облегчение. Женщина. С ней Насте будет безопаснее. Сегодня хотя бы не будет домогательств от этих сволочей. Он, почти счастливый, отправился в их закуток, улёгся на кровать и, вопреки всему, под убаюкивающий гул мужских голосов из барака, быстро и глубоко уснул. Его последней мыслью была наивная, детская радость: сегодня Настя отдохнёт.

*

В домике для гостей пахло сосной, санобработкой и дорогими духами с тяжёлым, восточным шлейфом. Елизавета Петровна, скинув пиджак, расстегнула пару пуговиц на блузке и села на жестковатый диван, не сводя с Насти ледяных глаз.

— Ну что, девочка, — проскрипела она. — Наводи красоту. Постель постели, там бельё чистое. Чайник поставь. А потом... подойди ко мне.

Настя, дрожащими руками, выполнила всё, что было приказано. Она стелила постель, чувствуя на себе этот тяжёлый, разбирающий по косточкам взгляд. Чайник закипел.

— Всё, Елизавета Петровна, — тихо сказала она, останавливаясь у порога комнаты.

— «Всё»? — женщина усмехнулась, и в усмешке не было ни капли тепла. — Далеко не всё, милочка. Подойди сюда. Ближе.

Настя сделала несколько неуверенных шагов. Елизавета Петровна внезапно, с кошачьей для своих размеров быстротой, встала и схватила её за подбородок, грубо приподняв её лицо.

— Симпатичная. Молодая. Мягонькая. Таких здесь быстро в лапы раскулачат. Уже раскулачили, да?

Настя не ответила, только губы её задрожали.

— Молчишь? Ничего. Я и так всё вижу. В глазах... знакомый испуг. И знакомое... возбуждение. Униженной овечки, которая тайком любит, когда её стригут. — Она отпустила её подбородок и провела тем же пальцем по её шее к воротнику платья. — Разденься.

— Что?.. — вырвалось у Насти.

— Ты глухая? Я сказала — разденься. Догола. Быстро. Не заставляй меня повторять.

Тон не оставлял выбора. Руки Насти, будто чужие, потянулись к застёжке платья. Оно упало на пол. Потом лифчик, трусики. Она стояла посреди комнаты, сгорбившись, пытаясь прикрыться руками, красная от стыда, вся в синяках и следах от мужских пальцев, которые теперь было видно как на ладони.

Елизавета Петровна обошла её кругом, оценивающе, как скот.

— М-да... попользовались, не стесняясь. Ничего. Сейчас мы с тобой... по-другому поиграем. Ложись на кровать. На спину.

Настя поплелась к постели, легла. Холод простыни обжог кожу. Женщина подошла, её тень накрыла Настю целиком.

— Раздвинь ноги. Шире. Чтобы всё было видно.

Слёзы потекли из Настиных глаз, но она послушалась. Елизавета Петровна долго смотрела, потом склонилась. Но не для поцелуя. Её лицо оказалось прямо между ног Насти.

— А теперь, милая, — прошептала она, и её дыхание обожгло нежную кожу, — вылижи меня. Я устала с дороги. Освежись.

Она встала и начала раздеваться сама. Её тело было мощным, полным, с тяжёлыми грудями и широкими бёдрами, покрытыми бледной кожей с редкими пигментными пятнами. Настя, онемев от ужаса, увидела густые, седые волосы между ног. Елизавета Петровна подошла к кровати и, широко расставив ноги, нависла над её лицом.

— Давай, детка. Не заставляй меня тебя учить.

Запах был сильным, терпким, взрослым. Настя, захлёбываясь слезами и рвотными позывами, высунула язык и коснулась. Женщина вздохнула.

— Так... неплохо. Не робей. Язычком работай, вокруг... да, вот так... — она направляла её, грубо поправляя голову. — Глубже. Представь, что это сосок, и ты голодный младенец.

Унижение было абсолютно новым, другим. Не животным, как у мужчин, а холодным, расчётливым, интеллектуальным. Настя, закрыв глаза, старалась. Язык у неё немел, челюсти сводило, но она послушно лизала и сосала этот чужой, морщинистый, возбуждённый бугорок. Елизавета Петровна стонала, негромко, похрипывая, её тяжёлые груди раскачивались над Настей.

— Хорошая девочка... О, да... — вдруг она отстранилась. — А знаешь, я, собираясь сюда, подумала: «А вдруг?» И прихватила с собой одну... игрушку.

Она наклонилась к своему дорогому кожаному чемодану, порылась в нём и выпрямилась. В её руке был страпон. Но не просто страпон, а чудовище. Массивный, тёмно-бордовый, с реалистичными жилками, с толстенным, почти с её кулак, набалдашником и длиной в добрых двадцать пять сантиметров. Он был снабжён широким, жёстким ремнём.

Настя ахнула, отползая к изголовью.

— Нет... пожалуйста, нет... это невозможно... вы убьёте меня...

— Молчать! — рявкнула Елизавета Петровна, и её лицо исказила жестокая гримаса сладострастия. — Кто тебя спрашивает? Ложись! На живот!

Она надела ужасающую конструкцию на себя, ремень с треском застегнулся на её мощных бёдрах. Фаллос торчал перед ней, как орудие пытки. Она схватила Настю, перевернула, прижала лицом к простыням. Одной рукой она заломила ей руки за спину, другой грубо раздвинула её ягодицы.

— Нет-нет-нет, пожалуйста, мамочка, я не могу! — завопила Настя в истерике, брыкаясь.

— Ех, как знала, что сгодится! — с удовлетворением просипела Елизавета Петровна. — Как знала! Ну, готовься, девочка... принимай гостя!

И она, без всякой подготовки, с размаху, с силой всего своего веса, въехала в Настю сзади.

Раздирающая, обжигающая боль. Настя взвыла, её тело выгнулось дугой. Казалось, её разрывает пополам. Эта штука была огромной, жёсткой, неживой. Она входила, выскабливая всё внутри, упираясь куда-то в самую глубь, куда не доставал ни один мужчина. Елизавета Петровна, тяжело дыша, начала двигаться. Короткие, мощные, безжалостные толчки.

— Вот так... вот так, шлюха... любишь, да? Чувствуешь, насколько я глубже их всех? — она шипела ей на ухо, впиваясь зубами в мочку. Её груди прижимались к Настиной спине.

Сначала была только агония. Белый свет боли в глазах. Потом... потом что-то начало смещаться. Нервы, уже привыкшие к насилию, отчаявшись, начали посылать иные сигналы. Невыносимое давление в самых сокровенных, нетронутых глубинах стало обретать... форму. Острую, невероятную, запретную. Каждый толчок бил в какую-то новую, неведомую точку. Волны чего-то, что не было ни удовольствием, ни болью, а каким-то третьим, всепоглощающим ощущением, начали накатывать от самого таза к горлу.

Настя перестала кричать. Её стон превратился в прерывистое, захлёбывающееся хныканье. Её тело, предательски, стало подмахивать навстречу чудовищным толчкам. Внутри всё горело, но в этом огне начинало таять что-то тёмное и стыдное.

— Да... вот... видишь? — Елизавета Петровна, чувствуя ответную волну, засмеялась, низко и противно. — Все вы такие... все. Сопротивляешься, а сама течёт рекой. Грязь.

Она ускорилась, хватая Настю за волосы, отрывая её голову от постели. Чудовищный фаллос носился внутри неё, как штормовая волна в пещере. И вот оно пришло. Неожиданно, сокрушительно, против её воли. Спазм, такой сильный, что у неё потемнело в глазах. Конвульсия прошла через всё тело, вырвав из горла не крик, а долгий, стонущий, сдавленный визг. Она кончила, дико, беспомощно, унизительно, на этом резиновом чудовище, под тяжестью этой страшной женщины.

Елизавета Петровна почувствовала это, содрогание, захватывающее её орудие. Она издала победный рык и, сделав ещё несколько резких, глубоких фрикций, замерла, имитируя собственную кульминацию.

Потом вытащила страпон с мокрым, отвратительным звуком. Настя бездвижно лежала в луже собственных слёз, слюны и соков, её тело ещё мелко дрожало от отголосков нежданного, ужасного оргазма.

Женщина отстегнула ремень, швырнув конструкцию на пол. Она потянулась, с удовлетворением хрустнув костями.

— Ну вот и познакомились. Теперь спи. Утром приберись и уйди. И помалкивай. А то... — она не договорила, но угроза висела в воздухе.

Она легла рядом, отвернувшись, и вскоре захрапела. Настя лежала неподвижно, глядя в потолок. Внутри всё горело и ныло. Но в голове, сквозь шум унижения, пробивалась одна ясная, чёткая, страшная мысль: «Мне... понравилось?» И от этой мысли её бросило в новый, леденящий пот. Она повернула голову к окну, за которым темнела сибирская ночь и где-то там, в общем бараке, спал её Коля, наивно радовавшийся, что сегодня ей удалось избежать домогательств.