Сознание всплывало из темноты, как подлодка, — тяжело, со скрежетом. Виктор открыл глаза. Не его зрение — мир был слишком резким, слишком ярким, лишённым привычной для его шестидесяти шести лет мягкой дымки. Он попытался вдохнуть полной грудью, командный, глубокий вдох полковника, но лёгкие сжались в комок, выдав короткий, жалкий звук. Его рука — нет, не его — тонкая, с голубыми прожилками на запястье, ударила по стеклу капсулы. Боль. Острая, детская, немыслимо острая. Тело вывалилось наружу, облипшее рваной тканью, и рухнуло на холодный металл пола. Колени, острые и маленькие, ударились первыми. По телу пробежала судорога — не от холода, а от чудовищного несоответствия. Внутри — стальной стержень воли, привыкший командовать. Снаружи — эта хрупкая, предательски отзывающаяся на каждый мускульный импульс оболочка.

Он поднял голову. В зале, заваленном хламом и скелетами, его отразило в осколке стекла: бледное девичье лицо, огромные испуганные глаза, и на рваной блузке — ярко-красный бейджик: «Настя, 18 лет». Виктор замер. Мозг отказывался складывать картинку в целое. Он видел это лицо. Он чувствовал холод пола под тонкой кожей бёдер. Он ощущал странную лёгкость костей, хрупкость суставов. «Нет», — прошипел он, и голос, сорвавшийся с его — её? — губ, был высоким, чистым, абсолютно чужим. Писклявым.

«Чёрт. Чёрт подери!» — уже громче, пытаясь вложить в эти слова всю ярость, всю мощь. Но голос треснул на высокой ноте, и последний слог превратился в визгливый всхлип. От этого звука по спине пробежали мурашки — не его мурашки, а её, Настины, мелкие, противные, как насекомые под кожей. Он схватился за горло, за эту тонкую, изящную шею, где должен был быть кадык и жёсткие прожилки. Под пальцами — гладкая, податливая кожа. Паника, острая и животная, ударила в солнечное сплетение — там, где раньше был мощный пресс, теперь оказалась мягкая, чуть впалая плоскость живота.

Виктор оттолкнулся от пола, пытаясь вскочить на ноги солдатским движением. Мышцы ног откликнулись слишком быстро, с непривычной силой, но координации не было. Он — она — пошатнулась, тонкие щиколотки подогнулись, и тело снова рухнуло на бок, ударившись плечом о стойку от другой капсулы. Боль снова была яркой, кричащей. Раньше он мог получить пулю в плечо и лишь стиснуть зубы. Теперь удар о металл отзывался во всём теле нытьём, слезами, которые тут же выступили на глазах. Он смахнул их тыльной стороной ладони — резко, грубо. Женский жест. Ненавистный.

«Соберись, Громов», — прошептал он себе, своему сознанию, запертому в этой тюрьме из кожи и костей. Дышал, как учил новобранцев: короткий вдох, долгий выдох. Но лёгкие были маленькими, грудная клетка узкой. Воздуха не хватало. Он заставил себя осмотреться, перевести внутренний ужас в анализ обстановки. Бункер. Криокапсулы. Большинство разбиты, стекло усыпало пол, перемешанное с костями. Скелеты в лохмотьях. Воздух пахнет пылью, металлом и чем-то сладковато-гнилостным. Ни звука, кроме гула откуда-то снизу — генераторы? Системы жизнеобеспечения? Он не знал этого места. Не знал, что произошло.

Он пополз. Полз по-пластунски, как делал сотни раз на учениях, автоматически сокращая профиль, используя укрытия. Но тело вело себя иначе. Таз был шире, мешал, бёдра задевали за пол. Грудь... Он посмотрел вниз, на рваную ткань блузки. Там были два небольших, но отчётливых выступа. Отвращение, горячее и кислое, подкатило к горлу. Он сглотнул. Это не его. Это временный лазарет. Полевая форма. Надо было встать.

Ухватившись за стойку, он поднялся. Ноги дрожали. Он посмотрел на них — длинные, тонкие, бледные, исцарапанные. На них не было ни единой знакомой ему старой шрамы от осколка, только синяк на колене, свежий, фиолетовый. Он сделал шаг. Потом другой. Походка была неустойчивой, центр тяжести смещён куда-то вперёд и вниз. Каждый шаг отдавался странным покачиванием в области таза. Он шёл, спотыкаясь, среди скелетов и хлама, и его взгляд выхватывал детали: скелет в углу, прижатый к стене, с раздробленным черепом. Другой — с неестественно разведёнными в стороны бёдрами, тазовые кости треснуты. Женские скелеты. Все.

Он подошёл к груде ящиков, надеясь найти оружие, одежду, хоть что-то. Его руки — маленькие, с тонкими пальцами, но сильными, как он с удивлением обнаружил, — разрывали картон. Пусто. Пыль. Тогда он наклонился к одному из скелетов, стараясь не думать о том, что делает. Лохмотья одежды рассыпались при прикосновении. Но в костяной руке что-то блеснуло. Он вытащил. Кривой, зазубренный кусок металла, похожий на импровизированный нож. Рукоять была обмотана тряпкой. Он сжал её в ладони. Слишком большая. Пришлось обхватывать двумя руками.

В этот момент сзади раздался скрежет. Медленный, тяжёлый, будто что-то огромное и металлическое волочилось по полу. Виктор замер, прижавшись спиной к ящикам. Полковничий инстинкт кричал: занять позицию, оценить угрозу, действовать. Но тело Насти дрожало мелкой, предательской дрожью. Сердце колотилось где-то в горле, частым, птичьим стуком. Он заставил себя выглянуть.

Из тёмного прохода, ведущего вглубь комплекса, выползало... нечто. Оно было размером с крупную собаку, но форма была чужой, насекомоподобной. Блестящий, будто лакированный, хитиновый панцирь чёрного цвета. Множество тонких, суставчатых лап, цокавших по металлу. И спереди — не голова, а некое подобие головогруди, увенчанное парой острых, серповидных мандибул, которые медленно щёлкали. Но самое ужасное было ниже. Между второй и третьей парой лап, из-под панциря, свисал отросток. Толстый, мясистый, покрытый бугорками, кончик которого был влажным и блестел в тусклом свете. Он пульсировал.

Существо остановилось, его передняя часть приподнялась, будто обнюхивая воздух. Мандибулы щёлкнули быстрее. Оно развернулось в его сторону. Виктор понял — оно учуяло. Не его, полковника. Оно учуяло Настю. Молодую. Женскую. Живую.

«Стоять!» — рявкнул он, выскакивая из-за укрытия и вскидывая свой жалкий нож. Голос снова сорвался, но в нём была ярость, чистая, нефильтрованная ярость Громова. Существо лишь издало шипящий звук, похожий на свист пара, и рванулось вперёд. Оно двигалось с немыслимой для своих размеров скоростью, лапы мелькали, как спицы.

Виктор отпрыгнул в сторону. Тело отреагировало с грациозной, кошачьей быстротой, которой у него никогда не было. Он приземлился в полуметре, легко, на носки. Удивление промелькнуло в сознании, но тут же было смыто адреналином. Тварь пронеслась мимо, задев его панцирем. Удар отшвырнул его к стене. Воздух вырвался из лёгких тем самым жалким всхлипом. Он оттолкнулся, развернулся, занёс нож. Существо уже поворачивалось, его отросток напрягся, выдвигаясь вперёд.

Оно атаковало не мандибулами. Оно прыгнуло, нацеливаясь всем телом, чтобы придавить, а эти мясистые щупальца по бокам рванулись вперёд, чтобы схватить. Виктор присел, пропуская хитиновую массу над головой, и со всей силы, с криком, в которое вложил всю свою ненависть к этому телу, к этому миру, ткнул ножом в сочленение панциря. Металл вошёл с хрустом. Из раны брызнула липкая, жёлтая жидкость.

Существо завизжало, высоко и пронзительно. Оно рухнуло на бок, лапы затрепыхались. Виктор, тяжело дыша, отскочил. Он победил. Он выжил. Но вместо триумфа его накрыла волна тошноты. От запаха — сладковатого, химического. От вида пульсирующего отростка, который всё ещё медленно сокращался. От осознания, что он, полковник Виктор Громов, только что убил гигантское насекомое с... с этим. Дрожь стала неконтролируемой. Он опустился на колени, и нож выпал из ослабевших пальцев.

И тогда он почувствовал. Сначала просто тепло внизу живота. Потом странную, пульсирующую пустоту между ног. Спазм, мягкий и влажный, прошёл по мышцам, которые он не знал и не хотел знать. Его — её — трусы стали мокрыми. Тепло расползалось по внутренней поверхности бёдер. Это не было страхом. Это было что-то иное. Тело, пережившее всплеск адреналина, смертельную опасность, отреагировало так. Предательски. По-женски. Отвратительно.

«Нет», — простонал он, уставившись перед собой в пол. «Нет, нет, нет». Он сжал кулаки, вдавил ногти — короткие, аккуратные — в ладони. Боль была острой, ясной, мужской. Но она не могла заглушить того другого ощущения, этого стыдного, интимного тепла. Он чувствовал каждую складку мокрой ткани, каждое биение пульса там, внизу. Горло сжалось. Он хотел кричать, рвать на себе эту кожу, эти кости. Но он только сидел, дрожа, смотря на свои тонкие, девичьи запястья, на которые капали слёзы. Не его слёзы. Её.

Из темноты прохода донёсся новый звук. Не скрежет. Не шипение. Это был низкий, грудной вой. Потом ещё один, с другого направления. И третий. Они перекликались, эти вой, образуя охотничий круг. Умнее. Хитрее. Они шли на звук боя. На запах крови. На её запах.

Виктор поднял голову. Слёзы текли по его щекам, но внутри, сквозь панику, стыд и отвращение, пробивался холодный, стальной огонёк. Огонёк выживания. Он вытер лицо рукавом, оставив грязную полосу. Поднял нож. Встал. Ноги больше не дрожали. Тело было его врагом, его тюрьмой, его слабостью. Но оно же было и оружием. Единственным, что у него было. Он оглядел зал, ища путь к отступлению. Взгляд упал на аварийный люк в полу, неподалёку, прикрытый обломком панели.

Вой становился ближе. Он услышал тяжёлое, шаркающее дыхание. Не одно. Виктор — Настя — сделала шаг к люку. Потом другой. Тепло между ног ещё пульсировало, напоминая о предательстве плоти. Он стиснул зубы. «Молчи», — приказал он своему телу. И, поддев плечом обломок, откинул его. Под ним зияла чёрная дыра, ведущая вниз. Вонь сырости и плесени ударила в нос.

Он обернулся. Из двух проходов одновременно показались тени. Крупнее первой. Массивнее. Их глаза, если это были глаза, отсвечивали тусклым зелёным светом в темноте. Они увидели его. Увидели её. Мандибулы щёлкнули в унисон.

Не раздумывая, Виктор прыгнул в люк. Тонкое тело легко проскользнуло в отверстие. Он упал в темноту, в сырой, леденящий холод, успев перед этим захлопнуть крышку люка изнутри. Наверху, прямо над головой, раздался яростный, дробящий металл скрежет. Охота началась.

Темнота была абсолютной, густой и влажной, как чёрный войлок, прижатый к лицу. Виктор лежал на спине, на чём-то холодном и скользком, и слушал. Сверху, через толщу металла, доносился приглушённый, но яростный скрежет. Когти, или что-то похожее на когти, методично вгрызались в крышку люка. Звук металла, сдираемого с металла, заставлял сжиматься зубы. Он не дышал, заставив лёгкие Насти застыть, пытаясь уловить любой другой шум здесь, внизу.

Холод просачивался сквозь рваную ткань блузки и тонкие штаны, цеплялся за кожу острыми зубами. Он пошевелил пальцами. Под ними — не металл решётки, а что-то мягкое, склизкое, покрытое слоем холодной слизи или плесени. Отвращение, знакомое и уже почти привычное, ёкнуло в желудке. Он втянул воздух носом. Запах стоячей воды, гниющей органики и чего-то химического, едкого. Ни света. Ни проблеска.

«Осмотреться», — приказал он себе мысленно, голосом полковника. Но глаза были бесполезны. Придётся на ощупь. Он медленно, стараясь не производить ни звука, перевернулся на живот. Тело отозвалось болью в ушибленном плече, коленях, в тех самых местах, где кожа была тонкой и нежной. Он подавил стон. Приподнялся на локтях. Ладонью, осторожно, начал ощупывать пространство перед собой.

Слизь. Холодный, облицованный плиткой пол, местами покрытый этим скользким налётом. Чуть дальше — край какого-то предмета. Металлический, ребристый. Труба? Он пополз вперёд, двигаясь как тень, каждым движением прислушиваясь к скрежету сверху. Его рука наткнулась на стену. Шероховатый бетон, сырой на ощупь. Он пополз вдоль неё, ведя кончиками пальцев по поверхности.

Через несколько метров стена оборвалась. Проём. Дверной проём, судя по ощущению косяка под пальцами. За ним — пространство, откуда тянуло чуть более сильным сквозняком, несущим тот же гнилостный запах, но с примесью ржавчины. Виктор замер, анализируя. Убежище. Система тоннелей? Канализация? Бомбоубежище старого типа? Его знания, знания мужчины из другого времени, молчали. Этот мир был слепым пятном.

Сверху скрежет внезапно стих. Наступила тишина, густая и зловещая. Они ушли? Или затаились, слушая? Он прижался спиной к стене у проёма, сжимая в потной ладони рукоять своего жалкого ножа. Сердце Насти колотилось где-то в висках, отдаваясь глухим гулом в ушах. Он сосредоточился на дыхании. Короткий вдох. Длинный выдох. Повторять, пока пульс не упадёт.

Тишина растянулась. Минута. Две. Сверху не доносилось ничего, кроме собственного дыхания, усиленного эхом в замкнутом пространстве. Решение созрело холодным и твёрдым, как лёд. Сидеть здесь — значит ждать, пока они найдут другой вход или прогрызут люк. Нужно двигаться. Искать выход. Оружие. Одежду. Всё, что может дать шанс.

Он вполз в проём. Пол здесь был суше, но неровным, усыпанным мелкими обломками. Его руки, скользя в темноте, нащупали осколки стекла, куски проволоки, что-то круглое и лёгкое — возможно, банка. Он собрал несколько мелких осколков стекла, сунул их в карман штанов. Хлипкое оружие, но лучше, чем ничего. Продолжал ползти, вытягивая вперёд правую руку, как щуп.

Пальцы упёрлись во что-то вертикальное, холодное и цилиндрическое. Ещё одна труба, идущая вдоль стены. Он обхватил её, пытаясь определить размер. Диаметр с его предплечье. Ржавая, но прочная. Рядом — вентиль. Дальше — стена снова прерывалась. Ещё один проход. Лабиринт.

Он выбрал направление, где сквозняк был сильнее, надеясь, что это ведёт к какому-то выходу или большему пространству. Полз осторожно, останавливаясь каждые несколько метров, чтобы прислушаться. Кроме шума собственной крови в ушах и далёкого, едва уловимого капанья воды, ничего не было. Ни шагов. Ни дыхания. Только гнетущая, сырая тишина подземелья.

Его рука, скользившая по полу, вдруг провалилась в пустоту. Он едва успел остановить движение. Край. Обрыв или люк. Он лёг плашмя, протянул руку вниз. Пустота. Глубина не менее метра, судя по тому, как рука свободно повисала. А дальше — снова пол. Канал? Траншея? Он отполз назад, почувствовав, как по спине пробежал холодный пот. Слепота делала каждый шаг смертельной лотереей.

Нужно было идти вдоль этого края. Он прижался к стене, которую вёл все это время, и пополз, ощупывая пространство между собой и обрывом. Через несколько метров стена внезапно закончилась, превратившись в груду обломков. Он замер. Обход? Попробовать перебраться через завал в полной темноте? Рисковать, что камень сорвётся и увлечёт его вниз, с грохотом, который услышат все в радиусе километра?

Внезапно, где-то впереди и справа, в темноте, щёлкнул выключатель. Не механический щелчок, а скорее мягкий, электронный бип. И сразу после — тусклый, мерцающий свет. Не яркий, а красноватый, аварийный, исходящий от небольшой панели на стене метров в десяти от него.

Виктор прижался к обломкам, затаив дыхание. Свет освещал небольшой участок коридора. Это было помещение, похожее на техническую нишу. Стены, увешанные щитками и трубами. На полу — разбросанные инструменты, ящики. И прямо под светящейся панелью, прислонившись к стене, сидело существо.

Оно было похоже на первую тварь, но крупнее. Его хитиновый панцирь отсвечивал тусклым багрянцем в красном свете. Множество лап были поджаты под тело, будто оно отдыхало или караулило. Его серповидные мандибулы были неподвижны. А между второй и третьей парой лап отчётливо виднелся тот же отросток, толстый и тёмный, лежащий на полу, как спящая змея. Существо не двигалось. Спало? Или просто ждало?

Виктор не сводил с него глаз, анализируя расстояние, укрытия. Между ним и тварью — открытое пространство, усыпанное хламом. Обойти незамеченным в этой тишине невозможно. А вернуться назад... назад была только ловушка под люком. Холодный расчёт взвешивал шансы. Атаковать первым? В темноте, с ножом, против бронированного хитина? Самоубийство. Ждать, пока оно уйдёт? Свет мог привлечь других.

И тогда он увидел другое. Рядом с существом, почти под его лапой, лежал предмет. Длинный, металлический. Лом? Арматура? Его конец был острым, обломанным. Оружие. Настоящее оружие, которое можно держать в руках, которым можно нанести удар с размаху. Жажда заполучить его вспыхнула в груди жгучим углём. Это был шанс. Единственный видимый шанс в этой слепой тьме.

Он начал медленно, сантиметр за сантиметром, отползать назад, к груде обломков у стены. Его движения были плавными, бесшумными, заимствованными у этого нового, гибкого тела. Он нашёл руками крупный, плоский камень бетона. Взвесил его. Лёгкий для его старой силы, но сейчас казался увесистым. Он приподнялся на коленях, целился взглядом, который старался запомнить расстояние и положение цели в мигающем красном свете.

Он швырнул камень. Не в тварь. Камень описал дугу и с глухим, гулким стуком ударился о металлическую трубу в дальнем конце ниши, за спиной существа.

Эффект был мгновенным. Существо вздрогнуло, его лапы распрямились, тело развернулось с поразительной скоростью в сторону звука. Мандибулы щёлкнули, издав сухой, яростный треск. Оно зашипело и рванулось в темноту, к источнику шума, оставляя свой пост под светом.

Виктор уже двигался. Он вскочил на ноги и бросился вперёд, не бегом, а стремительным, крадущимся скольжением, которое почти не отрывало ступни от пола. Его глаза были прикованы к металлическому пруту. Тварь скрылась в темноте за поворотом, увлечённая ложной целью. Он наклонился, схватил прут. Холодный, тяжёлый, ржавый. Идеально.

В этот момент красный свет над ним мигнул и погас. Темнота нахлынула снова, ещё более густая после кратковременного освещения. Виктор замер, прижимая к груди своё новое оружие. Где-то в темноте, в нескольких метрах, послышалось недовольное шипение. Тварь поняла, что её обманули. Охота возобновилась. Но теперь у него в руках было нечто большее, чем зазубренный осколок. Теперь у него был шанс.

Колени дрожали. Непроизвольно, мелко и часто, как у загнанного зверька. Виктор стиснул зубы, приказывая мышцам успокоиться, но они не слушались. Это была физиология. Адреналин отступил, оставив после себя эту предательскую дрожь в узловатых, детских коленках. Он опёрся спиной о холодную стену, чувствуя, как вибрация передаётся по всему телу, заставляя стучать зубы. «Трус», — прошипел он себе мысленно, но это был не трус. Это было тело Насти. Хрупкое. Нервное. Отзывающееся на страх так, как его старое, закалённое тело уже забыло.

Шипение в темноте приблизилось. Оно было низким, недовольным, исходило прямо перед ним, метрах в трёх. Тварь не ушла. Она принюхивалась, водила в темноте чем-то, что заменяло ей глаза. Виктор замер, вжавшись в стену. Его пальцы, тонкие и слабые, судорожно сжали ржавый прут. Вес был обнадёживающим, но длина оказалась неудобной для тесного пространства. Он медленно, сантиметр за сантиметром, начал опускать его, чтобы держать как копьё, остриём вперёд.

Ржавчина скрипнула под его ладонью.

Шипение оборвалось. Наступила мёртвая тишина, натянутая, как струна. Потом — шорох. Быстрый, шаркающий звук множества лап по бетону. Прямо на него.

Виктор не думал. Тело Насти отреагировало само — оно присело, сгруппировалось, став меньше. Из темноты вынеслась тёмная масса, выше его на полкорпуса. Он почувствовал движение воздуха, запах хитина и сырой земли. И выставил прут вперёд, упирая тупой конец в пол у своих ног.

Удар был оглушительным. Существо налетело на остриё всем своим весом. Раздался странный звук — не хруст, а скорее глухой, влажный хлопок, будто пробили толстую кожуру. Тварь взвыла — высоко, почти по-человечески. Виктора отбросило назад, он ударился затылком о стену, и в глазах вспыхнули искры. Но он не отпустил прут. Он чувствовал, как тот дрожит, удерживая на себе бьющееся, тяжелое тело.

Он навалился всем весом, вдавливая оружие глубже. По древку побежала тёплая, липкая жидкость. Существо билось, его лапы царапали бетон в сантиметрах от его босых ног, серповидные мандибулы щёлкали впустую. Но сила уходила из него вместе с темной, пахнущей медью жидкостью, хлеставшей из раны. Наконец, конвульсии стихли. Тело обмякло, навалившись на прут, который теперь приходилось удерживать, чтобы не упасть вместе с тушей.

Виктор стоял, тяжело дыша, прислонившись к стене. Дрожь в коленях сменилась глубокой, пронизывающей до костей слабостью. Он выждал, пока эхо последнего хрипа не растворилось в тишине. Потом, уперевшись ногой в ещё тёплый хитиновый бок, с силой выдернул прут. Звук был отвратительным, сочным. Он отшвырнул окровавленное оружие в сторону, и оно с лязгом покатилось по полу.

Он скользнул вниз по стене, опустившись на корточки. Теперь дрожала не только коленка. Дрожали руки. Дрожали губы. Он сжал их, пока не стало больно. Внутри, под грудной клеткой, где раньше была спокойная, размеренная работа сердца полковника Громова, бешено колотился чужой, маленький моторчик. Он слушал этот стук, пытаясь дыханием — вдох на четыре счёта, выдох на шесть — взять его под контроль.

Тишина снова стала абсолютной. Он убил двоих. Выжил. Но это ничего не значило. Где-то там были другие. Возможно, уже слышавшие эту схватку. Он не мог оставаться здесь, рядом с трупом, который теперь был маяком для всякой падали.

Он ощупал себя. Ни новых ран, ни сильных ушибов. Только общая разбитость и эта всепроникающая, унизительная слабость. Он собрал нож, валявшийся рядом, и снова поднял прут, вытерев ладонью о рваные штаны. Липкость крови на коже вызывала тошноту. Он заставил себя встать.

Нужно было двигаться. Свет погас, но аварийная панель, возможно, была частью какой-то системы. Он пополз обратно к тому месту, где она была, осторожно ощупывая путь прутом перед собой. Его пальцы наткнулись на холодный металл щитка. Он провёл рукой по поверхности, нащупал выпуклые кнопки, тумблеры. Всё мёртвое. Ни гула трансформаторов, ни слабого биения тока.

Но его пальцы скользнули ниже, по стене, и наткнулись на что-то другое. Не проводку. Что-то мягкое, свисающее со стены. Ткань. Он потянул на себя. Раздался звук рвущейся материи, и в руки ему упал тяжёлый, пахнущий пылью и затхлостью комок. Он ощупал его. Брезент? Плащ? Он развернул находку. Это была длинная, похожая на лабораторный халат, одежда из плотной, грубой ткани. Застёжка спереди на пуговицы. Рукава. Он прижал её к лицу, вдыхая запах старой пыли и чего-то химического, но это был не запах разложения. Это была одежда. Целая.

Облегчение, острое и почти болезненное, ударило ему в грудь. Он стянул с себя рваную, мокрую от пота и не только блузку. Кожа покрылась мурашками от холода и отвращения к собственному виду. Он на ощупь застегнул халат поверх тонкой майки. Ткань была грубой, чесалась, но она закрывала тело. Длинные полы почти доходили до колен. Он закатал рукава, несколько раз обмотал вокруг тонкой талии пояс, завязал его на тугой узел. Теперь он был не просто голой девочкой в лохмотьях. Теперь у него была униформа. Пусть и чужая.

Он снова ощупал карманы халата. Пусто. Но во внутреннем, нагрудном кармане, пальцы нашли гладкий, продолговатый предмет. Он вытащил его. Фонарик. Старый, тяжёлый, металлический. Он нажал на кнопку. Ничего. Он потряс его, постучал ладонью. Внутри что-то глухо загремело. С разочарованием он уже собирался выбросить его, но его пальцы нащупали на корпусе винтовую крышку. Батарейный отсек. Он открутил её, вытряхнул на ладонь две цилиндрические батарейки. Они были старые, с потёками. Он стёр налёт подолом халата, вставил обратно, надеясь на чудо.

Щёлк. Тусклый, жёлтый луч ударил в пол, освещая небольшой круг пыли, слизи и своих же босых, грязных ног. Свет был слабым, мигающим, но это был свет. Он был богом в этой тьме. Виктор прикрыл ладонью линзу, оставив лишь узкую щель, и направил луч перед собой.

Он стоял в узком техническом коридоре. Стены, оплывшие от влаги, были опутаны паутиной труб и кабелей, многие из которых оборваны и свисали, как кишки. Пол усыпан хламом: обломками гипсокартона, пустыми банками, катушками проволоки. И прямо перед ним, в луче света, лежало убитое им существо. Крупное. Его хитиновый панцирь был тёмно-серым, почти чёрным. Из широкой раны на брюхе сочилась тёмная, почти фиолетовая жидкость, образуя липкую лужу. А между лапами... Виктор навёл луч туда. Тот самый отросток. Толстый, чешуйчатый, теперь безжизненно распластанный в луже собственной крови. Он быстро отвел луч, но изображение уже врезалось в мозг. Цель. Причина охоты. Его новая уязвимость.

Он развернулся, направляя дрожащий луч дальше по коридору. Там, где раньше был обрыв, он увидел неглубокий дренажный канал, заваленный мусором. Через него можно перебраться. А за ним коридор расширялся, уходя в темноту. Туда, откуда тянуло слабым, но ощутимым движением воздуха. Выход? Или просто большая ловушка?

Он сделал шаг. Потом другой. Босые ступни шлёпали по холодному, липкому полу. Каждый звук казался ему громоподобным. Он приглушил свет ещё больше, оставив лишь тонкую полоску, чтобы видеть метр впереди. Он шёл, прижимаясь к стене, прут в одной руке, фонарик в другой. Уши напряжены до предела, ловя любой шорох, любой щелчок.

Он пересёк дренажный канал, переступив через него. Воздух здесь действительно был свежее. Пахло не только плесенью, но и озоном, и чем-то горьким, как дым после короткого замыкания. Коридор вывел его в более просторное помещение. Луч фонаря, скользя по стенам, выхватывал из тьмы ряды пустых стеллажей, опрокинутые столы, разбитые мониторы. Лаборатория? Комната управления? На одном из столов, в луче света, лежал предмет. Не мусор. Пластиковая канистра с отвинченной крышкой. Он подошёл, заглянул внутрь. Почти пусто. Но на дне плескалась мутная жидкость. Он понюхал. Вода. Грязная, затхлая, но вода. Он приставил канистру к губам и сделал несколько мелких, жадных глотков. Вода была тёплой, с привкусом пластика, но она смочила пересохшее горло. Он выпил ещё, потом привязал канистру к поясу тряпкой.

На соседнем столе, под слоем пыли, он разглядел ещё один предмет. Плоский, металлический. Он стёр пыль рукавом. Инструмент. Большие, прочные ножницы для резки проволоки. Ручки были обмотаны изолентой. Он взял их, взвесил в руке. Тяжёлые. Острые. Ещё одно оружие. Он сунул их за пояс, рядом с ножом.

Он обошёл помещение, луч фонаря выхватывая детали. На стене висела карта. Бумажная, пожелтевшая, покрытая трещинами. Он приблизил свет. Схема подземного комплекса. Лабиринт коридоров, помещений, выходов. Некоторые участки были перечёркнуты красным. Один из выходов, в дальнем конце схемы, был помечен зелёным штампом: «Аварийный шлюз. Поверхность.»

Поверхность. Свежий воздух. Пространство. Опасность, которую можно увидеть. Его сердце учащённо забилось, на этот раз от надежды. Он стал изучать карту, пытаясь сориентироваться. Он был здесь, в этой комнате, помеченной как «Сектор 7-Б: Лабораторный блок». До зелёного штампа — через три сектора, вверх по лестничной шахте. Путь был не прямой. Нужно было пройти через зону, помеченную красным. «Сектор 8: Канализационный коллектор. ЗАРАЖЕНО.»

Заражено. Мутантами. Или чем похуже. Выбора не было. Сидеть здесь — значит медленно умирать от жажды, или ждать, пока они придут. Он сорвал карту со стены, аккуратно сложил её и сунул во внутренний карман халата, рядом с мёртвым фонарём.

Он направился к выходу, указанному на карте — массивной, полуоткрытой бронированной двери в конце зала. Луч фонаря скользнул по щели. За ней — темнота и звук. Не шипение. Не скрежет. Другой звук. Мягкий, булькающий, как будто что-то большое и мокрое медленно перемещается в стоячей воде.

Виктор прижал ладонь к холодной, шершавой поверхности бронированной двери. Он надавил. Дверь, тяжёлая и неподатливая, с глухим металлическим скрежетом поддалась ещё на пару сантиметров. Щель расширилась. Тусклый луч фонаря, который он держал в другой руке, проник внутрь, разрезая густую, почти осязаемую темноту.

Запах ударил в нос первым. Не просто затхлость и плесень. Это была сложная, гнилостная смесь: стоячая вода, разложение, и что-то сладковато-приторное, отдающее химией и плотью. Воздух был влажным, тяжёлым, им было трудно дышать его новыми, маленькими лёгкими.

Звук, который он слышал снаружи, стал громче. То самое бульканье. Оно доносилось не из одной точки, а будто со всех сторон — низкое, ленивое, сопровождаемое тихими всплесками и шорохом чего-то волокнистого, скользящего по мокрой поверхности.

Луч фонаря дрожал в его руке, выхватывая из мрака фрагменты пространства. Он был в начале огромного коллектора. Круглый туннель из потемневшего бетона, не менее пяти метров в диаметре. Посередине, там где должен был быть водосток, плескалась чёрная, маслянистая вода, доходившая, судя по всему, до колен взрослому человеку. А по бокам шли узкие, скользкие от слизи и водорослей сервисные мостки.

На мостках, на стенах, даже свисая с потолка, лежали... гнёзда. Не птичьи. Это были бесформенные наросты из какого-то волокнистого, похожего на запекшуюся слизь материала. Они пульсировали. Слабо, почти незаметно. Внутри некоторых просвечивали тёмные, округлые формы. Яйца? Коконы?

И в воде что-то двигалось. Не одно. Несколько. Луч скользнул по поверхности, и он увидел тёмный, гладкий горб, медленно погружающийся под плёнку грязи. Потом ещё один, метрах в десяти дальше. Крупное. Очень крупное. Булькающий звук исходил именно от них.

Виктор замер, вжавшись в косяк двери. Военный разум лихорадочно анализировал: ограниченная видимость, враг неизвестной численности и размеров, преимущество в мобильности у него — узкие мостки, но он босой и на скользкой поверхности. Недостаток — его новое тело не выдержит прямого столкновения с чем-то таким. План был только один: тихо. Быстро. Не привлекать внимания.

Согласно карте, аварийный шлюз находился в другом конце этого коллектора, примерно в трёхстах метрах. Там, где туннель, судя по схеме, соединялся с вентиляционной шахтой на поверхность.

Он сделал шаг внутрь. Босая ступня коснулась холодного, липкого от влаги и слизи бетона мостка. Он чуть не поскользнулся, схватившись за дверной косяк. Равновесие. Оно было другим. Центр тяжести смещён вниз, к бёдрам. Он сделал ещё шаг, перенося вес осторожно, как по минному полю.

Дверь с тихим стоном осталась позади. Он приглушил свет фонаря почти до нуля, оставив лишь тусклое свечение, чтобы видеть контуры мостка в полуметре перед собой. Прут он зажал под мышкой, чтобы освободить руку. Ею он вёл по холодной, шершавой стене, ощупывая путь.

Он продвигался медленно, сантиметр за сантиметром. Каждый его шаг казался оглушительно громким в этой камере, наполненной лишь бульканьем и тихим шуршанием. Его собственное дыхание — частое, поверхностное — резало слух. Он пытался дышать глубже, тише, но лёгкие отказывались слушаться, сжимаясь от страха и едкого воздуха.

Мимо проплыло первое гнездо. Оно было прилеплено к стене на уровне его лица. Луч фонаря, против его воли, скользнул по нему. Материал был полупрозрачным, серовато-бежевым, испещрённым тёмными прожилками. Внутри что-то шевельнулось. Не резко. Лениво, как эмбрион во сне. Виктор резко отвел свет и зажмурился, чувствуя, как по спине пробегает холодная, тошнотворная волна. Он заставил себя двигаться дальше.

Вода слева от него всплеснула громче. Он замер, прижавшись к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Из чёрной глади, в десяти метрах, медленно поднялась голова. Не голова. Нечто округлое, без глаз, покрытое той же слизью, что и гнёзда. На её передней части зияло отверстие, окружённое мышечными кольцами. Оно пульсировало, издавая тот самый влажный, булькающий звук. Существо будто прислушивалось, поворачивая «голову» из стороны в сторону.

Виктор не дышал. Каждая клеточка его тела кричала, чтобы он бежал. Но разум держал его на месте, как стальной капкан. Движение — обнаружение. Обнаружение — смерть. Он стоял, вжавшись в шершавый бетон, чувствуя, как грубый халат трётся о его взмокшую от холодного пота спину.

Существо медленно, с ленивым всплеском, снова погрузилось под воду, оставив после себя лишь расходящиеся круги на маслянистой поверхности. Виктор выдохнул. Воздух вышел прерывисто, со свистом. Он ждал ещё десять секунд. Потом двадцать. Ничего. Он снова пополз вперёд.

Он прошёл ещё метров двадцать. Мосток стал уже, местами бетон был разъеден и крошился под ногами. Он переступал через трещины, стараясь не заглядывать в чёрную воду внизу. Бульканье теперь доносилось со всех сторон. Их было много. Десятки. Может, больше. Они просто... были здесь. Заполняли это пространство. Ожидали.

Его нога наступила на что-то мягкое. Не слизь. Что-то другое. Он посветил вниз, едва приоткрыв ладонь. На мостке лежал клочок ткани. Синей, прочной ткани. Рядом — обломок пластикового корпуса от чего-то, что могло быть фонарём или прибором. А чуть дальше... кость. Длинная, человеческая, белая и чистая, будто её обглодали до блеска.

Он перешагнул через неё, стараясь не думать, чья это нога или рука. Мысли упрямо возвращались к бейджику на его груди. Настя, 14 лет. Сколько таких же, как она, прошло здесь? Сколько не дошло?

Внезапно, прямо перед ним, из воды с тихим хлюпающим звуком выползло что-то. Не крупное. Размером с большую собаку. Тело его было бесформенным, студенистым, но с несколькими гибкими, щупальцевидными отростками. Оно не обратило на него внимания. Оно поползло по мостку к ближайшему гнезду, прилепившемуся к стене. Один из отростков, тонкий и острый на конце, проник в полупрозрачную оболочку. Гнездо затрепетало. Из него в отросток потекла какая-то тёмная жидкость. Существо пило. Медленно. С наслаждением.

Виктор обошёл его, прижимаясь к противоположной стене. Его босые ноги скользили по слизи. Он прошёл. Существо даже не пошевелилось, поглощённое своей трапезой.

Впереди туннель делал плавный поворот. Согласно карте, за поворотом должен был быть участок с лестницей наверх, к шлюзу. Луч надежды, острый как лезвие, кольнул его внутри. Он ускорил шаг, забыв на мгновение об осторожности.

И наступил на край треснувшей плиты.

Раздался громкий, сухой щелчок. Плита под его ногой качнулась, и кусок бетона с плеском откололся и упал в воду.

Звук был как выстрел.

Бульканье вокруг прекратилось мгновенно. Воцарилась абсолютная, давящая тишина. Потом — всплеск. Один. Другой. Третий. Не ленивый. Резкий. Целенаправленный.

Виктор не думал. Он рванулся вперёд, к повороту. Его ноги, скользя, отчаянно цеплялись за бетон. За его спиной вода закипела. Он обернулся, на мгновение открыв свет фонаря шире.

Из чёрной воды, в двадцати метрах позади, поднималось Оно. Массивное. Чудовищное. Тело, похожее на гигантскую пиявку или червя, толщиной в бочку, покрытое скользкой, переливающейся слизью. Передний конец его был увенчан тем самым пульсирующим ротовым отверстием, которое теперь широко раскрылось, обнажая концентрические ряды мелких, острых как иглы зубов. Оно не плыло. Оно извивалось, с terrifying скоростью сокращая расстояние, вздымая вокруг себя волны грязной воды.

Паника, чистая и животная, захлестнула его. Он побежал. Бежал, спотыкаясь, хватая ртом едкий воздух. Поворот. Он влетел в него, ударившись плечом о стену. Прямо перед ним, как и обещала карта, была лестница. Чугунная, крутая, уходящая вверх, в тёмный колодец. Наверху — круглый люк с маховиком. Шлюз.

Сзади донёсся громкий шлепок мокрого тела, вываливающегося на мосток. Земля под ногами содрогнулась. Оно было уже здесь. В туннеле за поворотом.

Виктор вскочил на первую ступеньку. Потом на вторую. Металл был холодным и шершавым. Он лез вверх, не оглядываясь, слыша за спиной скользящий, мокрый звук приближающейся массы. Его руки, слабые и дрожащие, цеплялись за перила. Ноги, такие короткие, с трудом находили опору.

Он был на середине лестницы, когда снизу, в пространство между ступенями, просунулся бледный, слизистый отросток. Не щупальце. Часть самого тела чудовища. Он потянулся к его ноге.

Виктор вскрикнул. Негромко, сдавленно. И ударил. Прутом, который всё ещё был зажат под мышкой. Он ударил слепо, с силой отчаяния. Острие вонзилось в студенистую плоть. Раздался звук, будто режут сырое тесто. Отросток дёрнулся и отпрянул.

Он полез дальше, выше. Люк был в трёх метрах над головой. Два. Один.

Снизу донёсся свистящий, яростный звук. И потом — удар. Всё тело чудовища с размаху ударилось в основание лестницы. Конструкция содрогнулась, заскрипела, закачалась. Виктора отбросило в сторону, он ударился спиной о стену колодца, едва удержавшись. Цементная пыль посыпалась сверху.

Он дополз до люка. Маховик. Круглый, холодный, покрытый ржавчиной. Он схватился за него обеими руками, упёрся ногами в ступеньку и повернул изо всех сил. Мускулы его тонких рук натянулись, как струны. Суставы хрустнули. Маховик не поддавался.

«Двигайся, чёрт тебя дери!» — прошипел он себе, и его голос, высокий и срывающийся, прозвучал чужо и жалко.

Он навалился всем весом, используя рычаг. Раздался скрежет. Ржавчина поддалась. Маховик провернулся на четверть оборота. Потом ещё. Защелки внутри с громким металлическим лязгом стали отходить одна за другой.

Снизу лестница снова затряслась. Оно лезло за ним. Не отростком. Всем своим телом, заполняя узкий колодец. Виктор услышал, как гнутся и скрипят металлические крепления.

Последняя защелка отскочила. Он упёрся плечом в холодный металл люка и толкнул. Сначала ничего. Потом — с рёвом ржавых петель — створка поддалась. В лицо ударил поток воздуха. Не свежего. Застоявшегося, пыльного, но другого. Не из коллектора.

Он выкатился наружу, на грубый металлический пол какого-то небольшого помещения, и тут же развернулся, хватая обеими руками за край люка. Он увидел его. Оно заполнило весь низ колодца. Ротовое отверстие, пульсирующее и слюнявое, было уже в метре от его ног. Запах — сладковатый, тошнотворный — ударил в лицо.

Виктор с рычанием, в котором было всё: и ярость полковника, и страх девочки, — дёрнул створку люка на себя. Тяжёлый металл с оглушительным грохотом захлопнулся прямо перед тем, как слизистое тело чудовища ударилось в него изнутри. Люк вздрогнул, но выдержал. Из-под него брызнула серая слизь.

Он отполз на несколько шагов, потом рухнул на пол, судорожно глотая воздух. Всё тело тряслось в конвульсивной дрожи. Руки, ноги, живот, челюсть. Он лежал на спине и смотрел в потолок, где тускло горела одна-единственная аварийная лампа, покрытая паутиной.

Он выжил. Снова.

Постепенно дрожь стала стихать, смениваясь леденящей, всепроникающей слабостью. Он поднял руку перед лицом. Тонкую, грязную, с синяком на запястье от удара о стену. Он сжал её в кулак. Костлявые пальцы слабо обхватили ладонь.

Где-то далеко, за броней люка, ещё долго слышался глухой, яростный скрежет. Потом и он стих.

Тишина. Настоящая. Без бульканья. Без шипения. Только тихий гул в ушах и бешеный стук его маленького, чужого сердца.

Он медленно поднялся, опираясь на стену. Комната была крошечной. Шлюзовая камера. На противоположной стене — ещё одна дверь. Обычная, металлическая, с круглым окном. За окном — не темнота. Свет. Тусклый, серый, рассеянный, но свет. Дневной свет.

Он подошёл к окну, ступая по шатающимся ногам. Заглянул внутрь. Там была ещё одна камера, а за ней — решётчатая дверь. И за дверью... обрыв. Пустота. И небо. Грязно-серое, затянутое вечной пеленой, но небо.

Поверхность.

Он прислонился лбом к холодному стеклу. Дыхание затуманило его. В груди, под рёбрами, что-то дрогнуло. Не страх. Не отвращение. Что-то острое и щемящее. Он закрыл глаза, чувствуя, как по его щеке, по грязи и слизи, скатывается одна-единственная, предательски горячая капля.

Тело Насти плакало. А Виктор внутри него просто стоял и смотрел в серый свет нового мира, чувствуя, как стальные стены его воли дают первую, почти незаметную трещину.

Виктор оттолкнулся от стекла, резко вытер щёку тыльной стороной ладони. Слеза оставила на грязной коже чистый, горячий след. Предательство. Очередное. Он заставил ноги двигаться — короткие, шаткие шаги к металлической двери с круглым окном.

Ручка была массивным рычагом, окрашенным в жёлтый предупредительный цвет, теперь облупившимся и ржавым. Он обхватил её обеими руками. Ладони, слишком маленькие, едва охватывали холодный металл. Он упёрся ногой в дверь и потянул на себя.

Ничего. Замок не поддавался.

«Конструкция шлюза, — прошептал он себе, голос хриплый от напряжения. — Внутреннее давление... или просто заклинило от времени».

Он осмотрел дверь. По периметру шла толстая резиновая прокладка, потрескавшаяся и окаменевшая. Рядом с косяком — небольшой пульт с двумя кнопками под пыльным стеклом. Одна кнопка была зелёной, с потёршимся символом открытого замка. Другая — красной. Индикаторы над ними были мёртвыми, тёмными.

Виктор ударил кулаком по пульту. Слабый, детский удар. Пыль взметнулась облаком. Никакой реакции. Энергии нет. Система мертва.

Он вернулся к рычагу. Развернулся, прижался к нему спиной, ухватился руками выше и попытался использовать вес всего тела как противовес. Тонкие мышцы спины и плеч натянулись до боли. Сухожилия на шее выступили буграми. Из его горла вырвался низкий стон — не девичий, а тот, что шёл из глубины его старой, мужской ярости.

Раздался скрежет. Негромкий, но отчётливый. Замок сдвинулся на миллиметр.

Он перевёл дух, почувствовав, как сердце Насти бешено колотится у него в горле, и снова навалился. На этот раз движение было больше. Ржавчина с визгом отрывалась от металла. Рычаг подался, описывая тяжёлую дугу.

С шипящим звуком выпускаемого воздуха дверь отъехала в сторону, въезжая в паз в стене. Холодный, сухой воздух хлынул в шлюз, пахнущий пылью, озоном и чем-то ещё — кислым, чужим.

Виктор шагнул в следующую камеру. Она была ещё меньше. Пустая. Напротив — та самая решётчатая дверь. И за ней — мир.

Он подошёл к решётке, ухватившись пальцами за холодные прутья. Его дыхание замерло.

Перед ним открывался обрыв. Край того, что когда-то было горой или частью гигантского сооружения. Металлическая платформа, на которой он стоял, нависала над пропастью. Внизу, в серой дымке, угадывались очертания руин — груды битого бетона, искорёженные фермы, скелеты машин. Всё было покрыто толстым слоем пепла и пыли, будто снегом, но снегом мёртвым, серым.

Небо было низким, свинцовым, без солнца. Свет исходил отовсюду и ниоткуда, рассеянный вечной пеленой. Воздух был неподвижным, безветренным, и в этой тишине был гул — далёкий, постоянный, как шум моря в раковине.

Это была поверхность. Но не его мир. Не та Земля, которую он знал. Это был пейзаж после конца.

Тело Насти отреагировало первым. По коже пробежали мурашки. Не от холода. От чистого, первобытного ужаса перед масштабом пустоты. Колени слегка подкосились. Он ухватился за решётку крепче, чувствуя, как мелкая дрожь начинает подниматься от живота к горлу.

«Соберись, — проскрежетал он мысленно. — Ты видел руины. Видел мёртвые города. Это просто... ещё одни».

Но это было не «просто». В тех руинах была жизнь. Шум машин, голоса, дым костров. Здесь была только гробовая тишина и этот всепроникающий серый цвет, стиравший границы между землёй и небом, между прошлым и вечным сейчас.

Решётчатая дверь не была заперта. Простая защёлка, почерневшая от времени, держала её закрытой. Он отодвинул её большим пальцем. Скрип был оглушительно громким в безмолвии.

Дверь распахнулась внутрь, на петлях, которые взвыли от неожиданной нагрузки. Виктор переступил порог. Подошва его рваного ботинка встала на металл платформы, а затем, сделав ещё один шаг, на сыпучую, серую землю.

Звук шага был приглушённым. Пыль обняла его ступню мягким, зловещим облачком. Он стоял на краю. Ветер, которого он не чувствовал секунду назад, теперь потянул ему в лицо — слабый, но несущий запах тления, ржавчины и чего-то химически-сладкого.

Он сделал ещё несколько шагов, отходя от укрытия шлюза. Его тень, бледная и размытая, легла на пепельный грунт. Он обернулся, чтобы оценить своё убежище. Вход был врезан в скальную породу, замаскированный обвалившейся кладкой и ржавыми балками. С поверхности он выглядел как ещё одна куча мусора.

Хорошо. Укрытие есть.

Он повернулся лицом к пустоши. Глаза, эти огромные, светлые глаза Насти, сканировали местность с выученной за десятилетия методичностью. Сектор за сектором. Ищет движение. Укрытия. Воду. Угрозы.

Угрозы он увидел первыми.

В сотне метров, у подножия груды бетонных плит, лежал скелет. Не человеческий. Крупнее. С неестественно длинным позвоночником, дополнительными парами рёбер и черепом, вытянутым в нечто среднее между собачьим и рептильным. Кости были чистыми, выбеленными временем.

Чуть дальше, на ржавой ферме моста, сидели... птицы. Или то, что от них осталось. Крупные, размером с коршуна, с голой, морщинистой кожей вместо перьев и длинными, хищными клювами. Они сидели неподвижно, повернув в его сторону головы с крошечными, блестящими глазками-бусинками.

Они наблюдали.

Виктор замер, инстинктивно прижимаясь спиной к холодной скале. Его рука потянулась к поясу, где должен был быть пистолет. Встретила лишь рваную ткань лабораторного халата. Оружия не было. Только металлический прут, который он до сих пор сжимал в потной ладони.

Одна из птиц издала звук. Не крик. Сухое, щёлкающее карканье, как скрежет камней. Другая ответила. Они переговаривались.

«Умнее, — констатировал он про себя. — Крупнее. Хитрее».

Слова из его собственной памяти, из последнего брифинга о биологическом оружии, отозвались ледяным эхом внутри. Мутировали. Стали умнее, крупнее, хитрее... и похотливее.

Он сглотнул. Горло было сухим, как эта пыль.

Его осмотр продолжился. Вдалеке, сквозь дымку, угадывалось русло высохшей реки. И вдоль него — странные образования. Не деревья. Что-то вроде гигантских грибов или коралловых наростов, мясистых и бугристых, цвета запёкшейся крови. Они пульсировали. Слабо, почти незаметно.

А потом он увидел другое движение. Ближе. В тени обломка стены.

Существо размером с крупную собаку, но приземистое, шестиногое. Его кожа была покрыта хитиновыми пластинами, сросшимися в примитивный панцирь. Голова — без глаз, только щель рта, усеянная мелкими щупальцами. Оно копошилось у основания стены, что-то выкапывая из земли длинными, острыми когтями.

И оно было не одно. Рядом, свернувшись клубком, лежало ещё одно. Поменьше. И между ними...

Виктор присмотрелся. Его желудок сжался в холодный узел.

Между ними лежала фигура. Человеческая. Или то, что от неё осталось. Одежда — лохмотья. Кости — целые, но неестественно вывернутые. А вокруг, в пыли, были видны тёмные, засохшие пятна. Много пятен.

Существо-копатель что-то вытащило из земли. Длинный, белый предмет. Кость. Человеческая лучевая кость. Оно поднесло её ко рту, и щупальца обвили её, с хрустом переламывая.

Звук донёсся сквозь тишину. Тихий, хрустящий.

Тело Насти отреагировало прежде, чем успел среагировать Виктор. По спине пробежала ледяная волна. В животе закружило, затошнило. Он прижал ладонь ко рту, чувствуя, как слюна наполняется кислотным привкусом. Его ноги, эти хрупкие, девичьи ноги, задрожали так сильно, что он едва устоял.

Отвращение было физическим, всепоглощающим. Но под ним, глубже, бушевала ярость. Чистая, мужская ярость полковника Громова, видевшего смерть, но не видевшего такого... такого непотребного надругательства.

«Тварь, — прошипел он беззвучно. — Проклятая тварь».

Он хотел броситься туда. С прутом в руке. Размозжить этот хитиновый череп. Но его ноги не слушались. Они были прикованы к месту страхом, который исходил не от его разума, а от каждой клеточки этого юного, нежного тела. Тело помнило. Помнило скрежет в туннеле. Помнило прикосновение слизистого отростка. Помнило животный ужас, переходящий в неконтролируемую волну удовольствия.

Это воспоминание, свежее и постыдное, обожгло его сильнее, чем вид падальщиков. Его щёки покраснели от стыда. Между ног, под рваной тканью, возникло смутное, предательское тепло — отзвук той реакции, память тела, живущая своей жизнью.

«Нет, — заставил он себя думать, впиваясь ногтями в ладони. — Нет. Это не я. Это оно. Это тело».

Но разделение было иллюзией. Дрожь была его дрожью. Тошнота — его тошнотой. А это тепло... оно разливалось по низу живота, настойчивое и унизительное.

Существа у стены закончили с костью. Большее из них повернуло свою слепую голову. Щупальца у рта зашевелились, улавливая колебания воздуха. Или запах.

Оно потянуло носом. Прямо в его сторону.

Виктор отпрянул в тень, прижавшись спиной к скале. Сердце Насти забилось так сильно, что боль отдала в виски. Он зажмурился, пытаясь заглушить его стук, пытаясь слиться с камнем.

Прошла минута. Другая. Тишина снаружи не изменилась. Только сухой ветерок шелестел пеплом.

Он рискнул выглянуть. Существо снова копошилось у земли, потеряв к нему интерес. Возможно, ветер сменил направление. Возможно, его запах, запах живого, чистого тела, ещё не донёсся.

Но он донесётся. Рано или поздно.

Он не мог оставаться здесь. На открытом пространстве. Без оружия. В этом... этом немощном сосуде.

Мысли заработали с лихорадочной скоростью, отсекая эмоции, оставляя только тактику. Укрытие — позади. Но оно ведёт в ловушку коллектора. Вода — приоритет. Затем — безопасное место для наблюдения. Оружие. Любое.

Он бросил последний взгляд на пустошь, запоминая расположение укрытий: груда плит там, остов вагона здесь, тёмный провал в земле чуть дальше. Всё было окрашено в оттенки серого и смерти.

И тогда он увидел её. Ещё одну деталь, которую пропустил.

На одной из мясистых, пульсирующих грибовидных структур, ближе к высохшему руслу, висело что-то светлое. Ткань. Не серая. Белая, или то, что когда-то было белым. И она двигалась. Не от ветра. Изнутри этой структуры, будто что-то пыталось вырваться наружу.

Из глубины гриба свисала тонкая, почти прозрачная нить. А на ней, качаясь, как спелый плод, было что-то округлое, размером с дыню. Оно медленно поворачивалось.

И Виктор разглядел очертания. Складки. Черты.

Это было лицо. Человеческое лицо, вмурованное в плоть гриба, застывшее в немом крике. Глазницы были пусты, рот открыт, а кожа срослась с мякотью, образуя жуткий, единый организм.

Он оторвал взгляд, чувствуя, как реальность нового мира обрушивается на него с окончательной, сокрушительной тяжестью. Это не просто выживание. Это ад, материализовавшийся на земле. И он заперт в самом хрупком, самом желанном для этого ада сосуде.

Его рука снова поднялась к бейджику на груди. Пластик был холодным. Он провёл пальцем по выгравированным буквам: «Настя, 14 лет».

«Ладно, Настя, — прошептал он в безмолвие своего разума, и в этом обращении впервые была не ярость, а что-то вроде мрачного, обречённого союза. — Похоже, нам придётся здесь задержаться».

Он развернулся и, крадучись, как может красться неуклюжая девочка с волей солдата, двинулся вдоль скалы, прочь от шлюза, в серую, ненавидящую его пустоту. Каждый шаг отдавался эхом в его маленьких костях. Каждый вдох пах смертью. А где-то глубоко внутри, под слоями ужаса и отвращения, тело Насти, молодое и живое, тихо ликовало от самого факта каждого нового мгновения. И Виктор ненавидел это ликование почти так же сильно, как ненавидел мир вокруг.

Настя кралась вдоль скалы, прижимаясь к холодному камню спиной. Прут в её руке казался неподъёмным, а каждый камешек под тонкой подошвой самодельной обуви отзывался острой болью. Она двигалась на запад, как указывала карта из бункера, туда, где предположительно могла быть вода. Воля Виктора гнала это хрупкое тело вперёд, но тело сопротивлялось — дрожало, спотыкалось, требовало отдыха.

Она обогнула выступ скалы и замерла. Впереди, в ложбине между двумя холмами из ржавого металла и щебня, лежал остов старого школьного автобуса. Он был перевёрнут на бок, колёса давно сгорели, а корпус проржавел насквозь. Но не это привлекло её внимание.

От автобуса в сторону небольшой пещеры в скале тянулась цепочка следов. Крупные, трёхпалые, с глубокими вмятинами от когтей. И они были свежими — пыль ещё не успела их занести.

Виктор приказал себе отползти назад, искать обход. Но его взгляд, тренированный замечать укрытия, зацепился за тень под сводом той самой пещеры. Там что-то блеснуло. Металл. Не ржавый, а тёмный, матовый. Форма была слишком правильной для хлама.

Оружие.

Мысль ударила, как ток. В этом мире без оружия он был обречён. Это мог быть шанс. Его ноги, предав волю разума, сделали шаг вперёд, затем другой. Он крался к пещере, прислушиваясь. Тишина. Только ветер выл в рваном железе автобуса.

Вход в пещеру был низким. Ему пришлось встать на колени, чтобы протиснуться внутрь. Пространство оказалось небольшим, всего несколько метров в глубину. И там, в самом углу, лежало оно. Старая, но целая винтовка. Не автомат Калашникова его эпохи, а что-то более угловатое, странное. Рядом валялся полупустой магазин и ржавый армейский нож в ножнах.

Сердце Насти забилось от азарта, а не от страха. Виктор потянулся к винтовке. Его пальцы, тонкие и слабые, обхватили холодную ложечку приклада.

И в этот момент тишину разорвал звук. Низкий, хриплый рык, доносящийся прямо из темноты за его спиной. Запах — острый, звериный, смесь псины и гниющего мяса — ударил в нос.

Он рванулся развернуться, но пространство было слишком тесным. Что-то огромное и тяжёлое врезалось в него сбоку, прижимая к земле. Воздух вырвался из лёгких Насти жалким всхлипом. Прут вылетел из руки, зазвенев где-то в стороне.

Над ним нависла тварь. Это был мутант, когда-то бывший, возможно, крупной собакой или волком. Но теперь это было нечто иное. Размером с телёнка, покрытое грязной, свалявшейся шерстью, сквозь которую проступали бугры мышц и костяные пластины на позвоночнике. Морда была сплющена, пасть растянута в вечной оскале, обнажая ряды желтых, похожих на шипы зубов. Но самое ужасное — глаза. Они были почти человеческими — умными, осознающими, и полными не голода, а чего-то другого. Темного, похотливого любопытства.

Лапа с когтями, каждый — с палец Насти длиной, придавила её грудь, пришпилив к земле. Второй лапой тварь рванула вниз, к её ногам. Когти легко, как бритва, распороли остатки рваных штанов, обнажив тонкие, бледные бёдра.

«Нет!» — хрипло крикнул Виктор, но его голос сорвался на визг. Он забился, пытаясь вырваться, ударить, укусить. Его кулаки отскакивали от костяных пластин, не причиняя никакого вреда. Силы не было. Совсем. Тело было легким, хрупким, как у птицы.

Тварь фыркнуло, и горячая, вонючая слюна капнула Насте на лицо. Она не обращала внимания на его сопротивление. Её — его — движения были методичными, изучающими. Морда опустилась, обнюхивая обнажённую кожу на животе, потом ниже. Горячий, влажный нос ткнулся в промежность.

Внутри Виктора всё оборвалось. Холодный, абсолютный ужас, которого он не знал даже под огнём. Это был не страх смерти. Это был страх осквернения. Того, что описано в сводках, того, от чего его старый, закалённый разум отказывался верить.

Тело Насти отреагировало иначе. От прикосновения холодного носа к самой интимной, защищённой части, по нему пробежала судорога. Не только от ужаса. Было что-то ещё. Резкое, электрическое, глубоко внизу живота. Предательское.

«Не смей, — прошипел он, задыхаясь. — Я убью тебя. Я вырву тебе глотку, тварь!»

Мутант лишь глухо урчал. Он двинулся, переваливая тяжёлое тело. Лапа с груди переместилась, придавив обе её тонкие руки выше головы. Вес зверя всей своей массой лёг на неё, прижимая таз к холодной земле. Она не могла дышать. Рёбра трещали под давлением.

И тогда она почувствовала это. Снизу, между её бёдер, прижалось что-то твёрдое, горячее и пульсирующее. Она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги, но они были раздвинуты весом твари. Он надавил.

Боль была ослепительной. Белой и режущей. Непривычной, чужой, разрывающей. Это не был удар или порез. Это было вторжение. Глубокое, неумолимое, наполняющее её насквозь. Виктор закричал. Настоящим, полным, детским криком, в котором не было ничего от полковника. Когти твари впились в её запястья, пригвоздив к земле.

Тварь начала двигаться. Медленно, сначала. Толчки были грубыми, животными, каждый отдавался новым всплеском агонии. Хитинистая, ребристая плоть терзала её изнутри, растягивая, разрывая нежные ткани. Она чувствовала каждый сантиметр, каждый мучительный дюйм. Тепло хлынуло между её бёдер — её собственная кровь, смешивающаяся со слизью мутанта.

«Стой... остановись...» — её голос был хриплым шёпотом, полным слёз. Но тварь не останавливалась. Её движения становились ритмичнее, настойчивее. Низкое урчание в её груди перешло в удовлетворённый рык.

И тут случилось нечто необъяснимое. Сквозь волну боли, сквозь отвращение и унижение, из глубины этого молодого, предательского тела поднялась другая волна. Сначала просто тепло. Потом жар. Спазматическое, судорожное удовольствие, прорвавшее плотину шока. Оно шло оттуда же, откуда и боль, сплетаясь с ней в невыносимый, постыдный клубок.

Нет. Нет. Нет.

Но тело не слушалось. Оно выгнулось в дугу, не пытаясь вырваться, а наоборот — бессознательно подставляясь под эти чудовищные толчки. Из её горла вырвался не крик, а длинный, сдавленный стон. В глазах потемнело. Мир сузился до тёмной пещеры, до тяжести на себе, до этого противоестественного соединения, которое приносило одновременно адскую муку и невыносимое, запретное наслаждение.

Оргазм накатил на неё, как удар током. Конвульсивный, всепоглощающий, вырывающий из реальности. Её внутренности сжались вокруг вторгшегося в неё члена мутанта, и тварь в ответ издала хриплый, торжествующий вой. Её движения стали резкими, хаотичными, а затем она на мгновение замерла, впиваясь когтями в землю по бокам от Настиной головы.

Виктор почувствовал, как глубоко внутри её, в самой глубине, что-то выпустило горячую, густую пульсацию. Это было не похоже ни на что. Это было наполнение. Отметка. Закрепление ужаса на физиологическом уровне.

Потом вес ослаб. Тварь, тяжело дыша, отползла от неё. Её член, окровавленный и блестящий, медленно скрылся в складках кожи. Она посмотрела на Настю своими почти человечьими глазами — в них не было ни злобы, ни голода. Было что-то вроде отстранённого удовлетворения. Затем она развернулась и, не спеша, вышла из пещеры, скрывшись в сером свете пустоши.

Настя лежала неподвижно. Холод земли просачивался в спину. Между ног было мокро, липко и невыносимо больно. Каждый нерв горел. Она дышала короткими, прерывистыми всхлипами. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок пещеры, не видя его.

Внутри было пусто. Тишина. Воля Виктора Громова, стального полковника, была раздавлена, растоптана, выскоблена изнутри этим актом. Осталась только Настя. Разорённая, грязная, наполненная чужой плотью и семенем девочка.

Её рука медленно, будто против её воли, опустилась вниз, коснулась липкого беспорядка между бёдер. Пальцы встретили кровь, слизь, что-то густое и чужеродное. От прикосновения по телу пробежала новая судорога — не от боли, а от остаточного, постыдного эха того самого удовольствия.

Она сдернула руку, как от огня, и прижала окровавленные ладони к лицу. И тогда, наконец, из её горла вырвался первый тихий, безутешный звук. Не крик. Не рыдание. Просто долгий, бесконечный выдох, в котором умерло всё, чем он был.

Она попыталась встать. Приказала мышцам спины напрячься, рукам оттолкнуться от земли. Команда, отданная с привычной внутренней силой, разбилась о физическую реальность, как волна о скалу. Тело не слушалось. Оно лежало распластанным, тяжёлым, чужим. Ноги, тонкие и перепачканные, лишь дёрнулись, послав новый виток боли из растерзанного места между ними вверх, в живот. Она упала обратно, ударившись локтем о камень.

Дыхание сбилось. Не его дыхание — глубокое, диафрагмальное. Дыхание Насти — поверхностное, прерывистое, со свистом в горле. Виктор заставил себя сосредоточиться на нём. Вдох. Выдох. Как после контузии. Как после ранения. Протокол выживания.

Но это было не ранение. Это было... наполнение. Тяжёлое, липкое, инородное тепло, застрявшее глубоко внутри. Он чувствовал это каждой порванной клеточкой. Каждым нервом, который всё ещё горел от насильственного вторжения. И чувствовал другое — влажную, холодную землю под бёдрами, смесь крови и семени, медленно стекающую по внутренней стороне бедра.

«Встать, — прошипел он себе, голосом, полным песка и сломанного стекла. — Встать, чёрт возьми!»

Она упёрлась ладонями в землю, оттолкнулась. Руки дрожали, как в лихорадке. Колени подогнулись. Она рухнула на четвереньки, и это положение, унизительное, животное, вызвало новый приступ тошноты. Голова закружилась. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

Оставаться здесь было смертью. Эта мысль, отточенная годами войны, пронзила туман отчаяния. Тварь могла вернуться. Или прийти другая. Она была помечена. Запах крови, запах страха, запах... этого. Он витал вокруг неё, невидимый и губительный флаг.

Винтовка. Нож. Мысли метнулись к оружию, разбросанному по пещере. Оно лежало в двух шагах. Матовый металл приклада тускло блестел в полумраке. Спасение. Продолжение борьбы.

Она поползла. Не вставая на ноги. На локтях и коленях, как раненый зверь. Каждое движение отзывалось огнём внизу живота. Ткани внутри были разорваны, воспалены, и они ныли с каждым смещением костей таза. Она стиснула зубы, заглушая стон. Слёзы текли по грязным щекам сами собой, без её ведома, предательские и горячие.

Её пальцы нашли сначала нож. Холодная рукоять, обмотанная изолентой. Она сжала её так, что костяшки побелели. Потом дотянулась до винтовки. Притянула её к себе. Оружие было тяжёлым, неподъёмным для этих тонких рук. Она прижала его к груди, как ребёнок прижимает игрушку. Защита. Хоть какая-то.

Теперь нужно было выбраться из пещеры. Посмотреть на мир. Оценить угрозу. Составить план. Стандартный алгоритм действий солдата в тылу врага. Но алгоритм спотыкался о постоянный, навязчивый сигнал от тела. О боль. О липкость между ног. О дрожь в коленях.

Она подползла к выходу, к щели, пропускавшей серый свет пустоши. Остановилась у самого края, прислушиваясь. Ветер. Далекий скрежет металла. Ничего подозрительного. Высунула голову.

Пустыня простиралась до горизонта. Ржавые остовы машин. Обломки бетона. Холмистая, выжженная земля. Ни души. Твари нигде не было видно. Может, она ушла далеко. Может, затаилась.

Настя выкатилась из пещеры на холодный, усыпанный гравием грунт. Солнце, бледное и безжалостное, ударило в глаза. Она зажмурилась. Попытка встать на ноги снова обернулась неудачей. Ноги не держали. Мышцы бедер, внутренней поверхности, были словно вывернуты, лишены силы. Она оперлась на винтовку, как на костыль, и медленно, с нечеловеческим усилием, поднялась.

Она стояла, покачиваясь. Рваная блузка не прикрывала тело. Штаны висели клочьями на бёдрах. Ветер, холодный и колючий, обдувал кожу, покрытую мурашками и грязью. Она посмотрела вниз, на себя. На тонкие, покрытые синяками и царапинами ноги. На тёмные, засохшие потёки на внутренней стороне бедер. Её желудок сжался.

Нужно было двигаться. Найти укрытие. Воду. Оценить повреждения. Но её взгляд упал на лужу мутной воды в выбоине неподалёку. Не пить. Умыться. Смыть это. Смыть с себя следы.

Она побрела к луже, волоча винтовку. Опустилась на колени перед водой. Отражение в тёмной поверхности заставило её замереть. Бледное, грязное лицо девочки. Растрёпанные светлые волосы, слипшиеся от пота и крови у виска. Огромные, пустые серые глаза. И на рваной ткани на груди — ярко-красный бейджик. «Настя, 18 лет».

Она с силой швырнула в отражение камень. Вода взбурлила, образ разлетелся на сотни дрожащих осколков. Потом схватила горсть жижи и стала тереть лицо. Холодная, грязная вода. Потом шею. Потом, стиснув зубы до хруста, опустила руку ниже.

Прикосновение к разорённой плоти было шоком. Боль, острая и жгучая, пронзила её. Но под ней была липкость. Чужеродная, отвратительная субстанция. Она терла кожу, скребла ногтями, пытаясь содрать с себя не просто грязь, а сам факт случившегося. Вода в луже быстро окрасилась в розовый цвет.

Чище не стало. Ощущение внутри не смывалось. Оно было глубже кожи. Закреплённое. Вживлённое.

Она перестала. Сидела на корточках, дрожа всем телом, глядя на свои окровавленные, дрожащие руки. Внутри не было ни ярости Виктора, ни страха Насти. Была ледяная, бездонная пустота. Сознание, наблюдающее за катастрофой со стороны.

Что теперь? Куда идти? Карта была в рюкзаке, оставленном где-то у автобуса. Туда идти означало снова миновать то место. Рисковать.

Ветер донёс звук. Не рык. Не скрежет. Что-то вроде... шуршания. Многоголосого, стрекочущего. Знакомого и оттого ещё более ужасного. Она медленно подняла голову.

По гребню ближайшего холма, на фоне блёклого неба, двигалась тень. Не одна. Несколько. Невысоких, сгорбленных, с длинными, тонкими конечностями. Насекомоподобные твари. Те самые, что были в бункере. Они шли цепью, методично обыскивая местность. И они двигались в её сторону.

Адреналин, горький и знакомый, вбросил в кровь первую за многие часы искру чего-то, кроме отчаяния. Страх. Чистый, животный страх выживания.

Она схватила винтовку. Пальцы нащупали скобу затвора. Механизм был незнакомым, но принцип один. Она дёрнула. Затвор с громким, металлическим лязгом отъехал назад, выплюнув тусклый патрон, и встал на место. Оружие было заряжено.

Встать. Найти укрытие. Она огляделась. Пещера — ловушка. Автобус — слишком далеко, открытое пространство. В метрах пятидесяти виднелась груда бетонных плит, некогда часть здания. Укрытие.

Она сделала шаг. Потом другой. Боль отозвалась тупым гулом, но ноги держали. Она заковыляла к руинам, прижимая винтовку к себе, каждую секунду ожидая визга или рыка со спины.

Шуршание позади стало громче. Они её учуяли. Или увидели. Неважно.

Она добежала до плит, споткнулась о арматурный прут и свалилась за груду обломков. Укрытие было ненадёжным, с щелями. Но это было лучше, чем ничего. Она прижалась спиной к холодному бетону, подняла винтовку. Дрожащие руки с трудом удерживали тяжёлый ствол. Она прицелилась в щель, откуда должна была появиться цель.

Первая тварь показалась из-за поворота холма. Та самая, хитиновая, с множеством глаз и острыми конечностями. Она двигалась рывками, вынюхивая воздух. Прямо на неё.

Дыхание Насти остановилось. Палец лёг на спуск. Внутри Виктор кричал: «Жди. Дай подойти ближе. Целься в центр массы.»

Тварь была уже в двадцати метрах. Пятнадцати. Она заметила движение за обломками и замерла, издав стрекочущий звук.

«Сейчас», — прошептал он.

Она нажала на спуск.

Выстрел грохнул, оглушительно громко в тишине пустоши. Отдача, которую она не ожидала, ударила прикладом в хрупкое плечо, вырвав слёзы из глаз. Тварь дёрнулась, отброшенная ударом, и завалилась на бок, судорожно дрыгая конечностями. Но не одна. Из-за холма, на звук выстрела, высыпали ещё три. Их стрекот стал яростным, агрессивным.

«Перезарядка!» — панически подумала она, отводя затвор. Патронная гильза вылетела, но следующий патрон не подался. Заело. Она дернула скобу снова, с силой. Ничего.

Твари уже бежали к ней, быстро, отскакивая от камней, как гигантские саранчи. Их глаза, множество чёрных точек, были устремлены на неё.

Она бросила винтовку, выхватила нож. Рукоять потная в ладони. Лезвие, короткое и ржавое, казалось смехотворным против этих тварей.

Первая прыгнула. Она инстинктивно присела, пропустив её над головой, и с размаху воткнула нож в хитиновый бок. Лезвие со скрежетом вошло на несколько сантиметров. Тварь завизжала, извиваясь. Настя вырвала нож, почувствовав, как тёплая, липкая жидкость брызнула на её руку.

Вторая вцепилась ей в ногу. Острые, как иглы, лапки впились в плоть выше колена. Она закричала от новой боли и ударила ножом сверху, отрубая одну из конечностей. Тварь не отпускала.

Третья зашла сбоку. Длинная, шипастая лапа метнулась к её лицу. Она отклонилась, и шип лишь рассек кожу на щеке. В глазах потемнело от боли и паники. Она била ножом куда попало, рыча от бессильной ярости, чувствуя, как силы покидают это жалкое, избитое тело.

И тогда, в самый пик отчаяния, когда холодные лапы уже обхватывали её талию, а запах хитина и гнили заполнил ноздри, её тело снова предало её. Сквозь боль в ноге, в щеке, в растерзанном месте между ног, прорвалась знакомая, постыдная волна. Резкий спазм внизу живота. Электрический разряд, идущий от самой раны. От прикосновения этих чудовищ.

Нет. Не снова. НЕ СНОВА.

Но это было сильнее её. Сильнее Виктора. Молодое, травмированное, насыщенное гормонами тело откликалось на насилие, на опасность, на сам акт борьбы за жизнь извращённым, животным экстазом. Ноги подкосились. Она упала на спину, под тварями, выпустив нож из ослабевших пальцев.

Одна из тварей, та, что вцепилась в ногу, поползла вверх по её телу. Холодный, сегментированный хитин скользил по обнажённому животу. Она лежала, не в силах пошевелиться, захлёбываясь собственным дыханием, глядя в блёклое небо, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании нового удара, нового вторжения.

И ждала. Зная, что на этот раз не выдержит. Зная, что Виктор Громов уже мёртв. Осталась только Настя. Хрупкий, разбитый рассвет, обречённый на бесконечную ночь.

Холодный хитин скользнул по её животу, оставляя за собой липкую, влажную полосу. Тварь остановилась прямо над лобком, где рваная ткань штанов уже ничего не скрывала. Её сегментированное брюшко пульсировало. Настя видела это в периферии зрения, залитого слезами. Она лежала, парализованная не болью, а предательским расслаблением внизу живота, той самой постыдной готовностью, которая сводила на нет всю её волю.

Острые, как шило, церки на конце брюшка твари нашли цель. Они не были пенисом. Это было нечто иное — острый, конический яйцеклад, покрытый мелкими, цепкими зазубринами. Он коснулся растерзанных, ещё влажных от прошлого насилия складок.

«Нет», — мысль была плоской, беззвучной. Пустой оболочкой слова.

Яйцеклад надавил. Не грубо, не резко. С методичным, неумолимым давлением. Он раздвигал разорённые ткани, которые, к её бесконечному ужасу, поддались слишком легко. Было влажно. Было больно — острая, режущая боль нового вторжения. Но под ней, сквозь неё, пробивался тот же самый предательский сигнал. Тело признавало проникновение. Мышцы, которые должны были сжаться в спазме отторжения, на мгновение дрогнули иначе.

Она закричала. Хрипло, без воздуха. Крик вышел сдавленным всхлипом.

Тварь ввинчивалась внутрь. Зазубрины на яйцекладе цеплялись за нежную слизистую, растягивая, разрывая её чуть дальше с каждым миллиметром. Ощущение было чудовищно конкретным. Не размытая боль, а точное, медленное вкручивание живого, хитинового инструмента в её самую сокровенную плоть. Он был уже глубже, чем клык пса. Холоднее. Инородное.

Другие твари замерли вокруг, наблюдая множеством чёрных глаз. Одна всё ещё впивалась лапками в её ногу, другая сидела на груди, прижимая её к земле холодным весом.

Внутри ничего не осталось от Виктора Громова. Не было ярости. Не было команд. Была только Настя, восемнадцатилетняя девочка, раздавленная весом мира. Она чувствовала, как что-то твёрдое, округлое, размером с грецкий орех, прошло по яйцекладу и соскользнуло внутрь, в самую глубину. Потом ещё одно. И ещё. Каждое — отдельный толчок, отдававшийся тупой распирающей болью в низу живота.

Её живот, плоский и детский, подёрнулся судорогой. Мышцы пресса напряглись, вырисовав под грязной кожей хрупкие контуры. Внутри что-то перемещалось. Занятое место.

Процесс казался бесконечным. Время растянулось в липкую, болезненную вечность. Она перестала кричать. Просто лежала, глядя в небо, чувствуя каждый щелчок, каждое движение внутри. Запах — смесь хитина, её крови и чего-то сладковато-гнилостного — стоял вокруг плотной пеленой.

Наконец, яйцеклад с влажным, отвратительным звуком выскользнул наружу. Боль сменилась пустотой, но ненадолго. Почти сразу её заполнила новая, глухая и давящая тяжесть. Как будто она проглотила камни. Они лежали где-то глубоко в тазу, чужие и нежеланные.

Тварь, закончив, отползла. Её брюшко теперь выглядело сморщенным, пустым. Она присоединилась к другим. Они постояли вокруг неё ещё мгновение, их стрекот стал тише, почти деловым. Потом развернулись и поползли прочь, скрывшись за бетонными плитами. Охотники, выполнившие свою функцию.

Настя лежала неподвижно. Ветер обдувал обнажённую кожу живота, покрытую липкими следами. Боль была везде: рваная рана на ноге, порез на щеке, глубокое, ноющее опустошение между ног. Но сильнее боли была тяжесть. Физическая, осязаемая. Она положила на живот тонкую, дрожащую руку. Кожа под пальцами была холодной и напряжённой. Если надавить, можно было почувствовать... наполненность. Инородные тела внутри её.

Она попыталась подняться на локти. Мышцы живота взбунтовались, послав новый спазм боли. Она свалилась обратно, ударившись затылком о землю. В глазах помутнело.

«Встать, — прошипел в глубине сознания призрачный, почти забытый голос. Голос полковника. — Солдат умирает на ногах.»

Но она не была солдатом. Она была контейнером.

Слезы снова потекли по вискам, смешиваясь с грязью и кровью на щеке. Бессильные, тихие. Она позволила им течь. Потом, стиснув зубы, перекатилась на бок. Боль пронзила её, острая и яркая. Она задышала часто, поверхностно, прогоняя темноту из глаз.

Ползком. Надо отползти.

Она уперлась локтями в землю, подтянула колени. Каждое движение отдавалось глухим гулом внизу живота. Она проползла метр. Два. Укрытие из бетонных плит было рядом, но теперь оно казалось недостижимым. Она заползла в самую глубокую щель между плитами, в полумрак и холод. Там, прижавшись спиной к шершавому бетону, она наконец остановилась.

Дрожь началась мелкая, неконтролируемая. Её било, как в лихорадке. Зубы стучали. Она обхватила себя руками, пытаясь согреть, пытаясь собрать воедино разбитые осколки самой себя. Руки скользнули по рёбрам, по впалому животу. Остановились на нём. Он был твёрдым, чуть выпуклым ниже пупка.

Она сдернула с себя остатки рваной блузы, вся в крови и грязи. Потом, с трудом, стянула истерзанные штаны. Они сошли с мёртвым хлопком, обнажив худые, окровавленные бёдра и то, что между ними. Она не смотрела. Не могла. Просто накинула блузу на плечи, как тонкое одеяло, и прижала колени к той самой тяжести, пытаясь её задавить, сделать несуществующей.

Тишина вокруг была абсолютной. Даже ветер стих. Только её собственное прерывистое дыхание да далёкий, непонятный гул разрушенного мира.

Она сидела так, может, час. Может, пять минут. Время потеряло смысл. Мысли приходили обрывками, бессвязные и пугающие. Яйца. Внутри. Что они сделают? Вылупятся? Умрёт ли она? Хотела ли она умереть?

Внезапно, глубоко внутри, что-то шевельнулось.

Не мысль. Не боль. Физическое движение. Лёгкое, едва уловимое смещение. Как будто один из тех камней перекатился.

Она замерла, затаив дыхание. Сердце бешено заколотилось в хрупкой клетке грудной клетки.

Шевеление повторилось. Чуть сильнее. Ощутимое смещение органов, тупое, глубокое давление.

Она медленно, очень медленно опустила руку на живот. Прижала ладонь. Ждала.

И почувствовала. Под кожей, под мышцами, в самой глубине — лёгкий, но отчётливый толчок. Как удар крошечного кулачка. Или ножки.

Это было не яйцо. Это было что-то живое. И оно двигалось.

Паника, чистая и первобытная, хлынула в неё ледяным потоком. Она отдернула руку, как от огня. Задыхаясь, прижалась лбом к холодному бетону. Дыхание вырывалось рыданиями, но слёз уже не было. Только сухой, беззвучный ужас.

Оно росло. Оно было живо. Внутри неё.

«Настя, 18 лет», — вспыхнуло в памяти, как проклятие. Имя на бейджике. Имя этой оболочки. Этого сосуда.

Она закрыла глаза. В темноте за веками не было спасения. Только тяжесть. И тихие, неумолимые движения в её чреве, отсчитывающие время до нового конца.

Она поползла глубже в щель, пытаясь вжаться в самый тёмный угол, где бетонные плиты образовывали подобие ниши. Её колени скользили по сырому песку и щебню. Каждое движение отдавалось глухим, распирающим гулом внизу живота, где что-то живое и чужое тихо шевелилось. Она хотела исчезнуть, слиться с холодом камня, стать невидимой.

Плита под её ладонью внезапно поддалась. Не упала, а провалилась внутрь с сухим скрежетом, открыв чёрный провал. Настя не успела вскрикнуть. Хрупкое тело съехало по сыпучему склону обломков, ударилось о что-то твёрдое и замерло в темноте, засыпанное мелкой пылью и гравием.

Тишина. Глубокая, давящая. Воздух пах старым камнем, металлом и тлением. Она лежала, не двигаясь, прислушиваясь к собственному сердцу и к тихому движению внутри. Боль была привычным фоном. Она открыла глаза. Свет сверху, из щели, падал слабым лучом, выхватывая из мрака очертания небольшой пещеры, вымытой, вероятно, грунтовыми водами. И в центре, прислонившись к стене, сидел скелет.

Он был облачён в истлевшую, когда-то зелёную ткань. Кости казались неестественно белыми в полумраке. Череп был склонён на грудь, словно в раздумье. На костяшке пальцев правой руки что-то блеснуло, отразив луч света. Металл. Браслет.

Настя медленно поднялась на локти. Пыль осыпалась с её волос и плеч. Она не думала об опасности. Мысли были вязкими, как смола. Просто блеск манил. Что-то чужое, не принадлежащее этому месту смерти. Она подползла ближе, протянула руку. Её тонкие, грязные пальцы коснулись кости. Холодно. Безжизненно. Она стянула браслет. Он поддался легко, с тихим щелчком.

Браслет был тяжёлым, сделанным из тусклого металла, похожего на титан. На внутренней стороне мерцали крошечные светодиоды, давно потухшие. Посередине была гладкая, матовая панель. Ни кнопок, ни экрана. Просто холодная, инертная вещь.

«Хлам», — прошипел в голове призрак Виктора, голос, полный презрения к бесполезным безделушкам.

Но её рука, тонкая и слабая, уже подносила браслет к левому запястью. Не она решила. Тело решило. Какое-то глухое, животное любопытство, исходящее из самой глубины её израненной, наполненной чужим жизни плоти. Браслет сомкнулся вокруг её запястья. Сначала просто обхватил кость. Потом раздался тихий, механический жужжащий звук.

Иглы. Тончайшие, как волос, они выдвинулись из внутренней поверхности и вонзились ей в кожу и вену одним молниеносным, безболезненным движением.

Настя ахнула. Не от боли. От неожиданности. Потом пришла боль. Белая, ослепительная вспышка, ударившая прямо в мозг. Не в руку. В голову. Казалось, череп раскалывается пополам, и в трещину вливается расплавленный свинец. Она не закричала. Воздух вырвался из лёгких тихим стоном. Перед глазами поплыли спирали и геометрические фигуры, выжженные на сетчатке. В ушах зазвенело, переходя в оглушительный рёв.

Она рухнула на бок, свёрнувшись калачиком вокруг своего вздувшегося, живого живота. Судороги пробежали по её телу, выгибая хрупкий позвоночник дугой. Браслет на запястье светился теперь изнутри тусклым синим светом, и этот свет пульсировал в такт её бешеному сердцу.

Тьма нахлынула быстро и безжалостно, смывая боль, ужас и само сознание.

Очнулась она от тихого, монотонного писка. Звук был внутри её головы. Чистый, электронный. Она открыла глаза. Пещера была такой же тёмной. Скелет сидел напротив. Но теперь, прямо перед её глазами, в воздухе, висели буквы. Чёткие, зелёные, светящиеся.

ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА. ПОДКЛЮЧЕНИЕ К БИОСИГНАТУРЕ: АНАСТАСИЯ. ВОЗРАСТ: 18. СТАТУС: БЕРЕМЕННОСТЬ МУЛЬТИПЛ. ОБНАРУЖЕНО ИНОРОДНОЕ ГЕНЕТИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО. АДАПТАЦИЯ ПРОТОКОЛОВ...

Настя заморгала. Буквы не исчезали. Они накладывались на реальность, слегка прозрачные. Она медленно села, опираясь спиной о холодную стену. Голова гудела, но боль ушла. Осталась странная лёгкость, и одновременно — ощущение инородного присутствия. Не только в животе. Внутри черепа.

Она подняла руку, пытаясь коснуться букв. Пальцы прошли сквозь них. Голографическая проекция. Но откуда? Она посмотрела на браслет. Он теперь был тёплым, почти живым на ощупь. Свет внутри него мягко пульсировал.

«Нейроинтерфейс», — прошептала она сама себе, и голос прозвучал хрипло и непривычно. Слово всплыло из глубины памяти, не её, а Виктора. Обрывок данных из докладов о перспективных разработках. Прямое подключение к нервной системе. Визуализация данных на сетчатке.

Буквы сменились. Появилось что-то вроде схемы. В центре — условное изображение человеческого силуэта, явно женское, с акцентом на область таза. Там мигали несколько красных точек. Рядом цифры: 72 ЧАСА. Таймер? Отсчёт?

Она почувствовала, как внутри, в ответ на эти мигающие точки, что-то шевельнулось активнее. Не одно «что-то». Несколько. Отдельные, чёткие толчки в разных местах её опухшего, твёрдого низа живота. Она положила на него ладонь. Кожа была горячей, натянутой как барабан. Под ней бугрилось, перекатывалось.

«Мультипл», — вспомнила она слово из надписи. Множественная. Не один зародыш. Несколько. Яйца. Они развиваются. Быстро.

Паника, знакомая и леденящая, снова подступила к горлу. Но вместе с ней пришло что-то новое. Холодное, аналитическое. Взгляд Виктора, пробивающийся сквозь её ужас. Она сфокусировалась на голограмме. Силуэт. Красные точки. Таймер.

«Диагностика», — подумала она, и в поле зрения тут же выскочило новое меню. СПРАВОЧНИК. КАРТА (ЛОКАЛЬНАЯ). СОСТОЯНИЕ СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ. ИНВЕНТАРЬ.

Инвентарь был пуст. Карта показывала лишь размытые очертания пещеры и тоннеля над ней. А вот «Состояние систем жизнеобеспечения»... Она мысленно ткнула в эту строку.

Данные обрушились водопадом. Частота сердечных сокращений: 128 уд/мин. Артериальное давление: 90/60. Уровень гидратации: критический. Уровень питательных веществ: критический. Гормональный фон: аномальный. Обнаружены чужеродные биологические агенты: 6 единиц. Стадия развития: ускоренная эмбриональная. Прогнозируемое время до завершения гестации: 69 часов 58 минут. Рекомендация: немедленное пополнение запасов жидкости и калорий для поддержания жизнедеятельности носителя.

«Носитель», — беззвучно повторили её губы. Не человек. Не солдат. Не девочка. Носитель. Сосуд. Инкубатор.

Но вместе с унижением пришла и информация. Цифры. Факты. Время. У неё было время. Почти трое суток. И была цель, простая и животная: вода. Еда. Чтобы выжить. Чтобы... чтобы это внутри не убило её, высасывая последние соки.

Она посмотрела на скелет. Его пустые глазницы смотрели на неё. Браслет был его. Солдата? Учёного? Кто он был? Он умер здесь, один. Но оставил инструмент.

Настя медленно встала. Тело болело, но слушалось. Тяжесть в животе была теперь осязаемым, измеримым грузом. Она чувствовала каждый грамм. Каждое движение зародышей. Она подошла к скелету, её тень упала на него. Голограмма в её глазах выделила контуры рюкзака, истлевшего почти полностью. И ещё один предмет — плоский, металлический, лежащий под тазовой костью. Нож. Короткий, с зазубренным обломком лезвия.

Она наклонилась, её светлые волосы упали на лицо. Взяла нож. Рукоять была шершавой, удобной. Вес в ладони — единственная реальная, твёрдая вещь в этом кошмаре. Она сунула его за пояс остатков штанов.

Потом её взгляд упал на бейджик, всё ещё приколотый к рваной блузе. «Настя, 14 лет». Она сорвала его. Пластик был холодным. Она швырнула его в темный угол пещеры. Звук отскочившего пластика был тихим и окончательным.

Она подняла глаза к щели, откуда падал свет. Выход. Мир там. Полный угроз. Голограмма в её глазах мигнула, выделив контур прохода жёлтым. Система навигации.

Она сделала шаг. Потом другой. Живот тянул вниз, зародыши зашевелились, будто протестуя. Она положила на него ладонь, не для успокоения, а для контроля. Чтобы чувствовать.

«Хорошо, — прошептала она в тишину пещеры, и в её голосе впервые зазвучала не детская дрожь, а низкая, чужая твердость. — У нас есть три дня. Посмотрим, кто кого переживёт.»

Свет из щели был тусклым, рассеянным, но после кромешной темноты пещеры он резал глаза. Настя прищурилась, делая ещё один шаг вперёд, её ладонь не отрывалась от горячего, живого живота. Голограмма в углу зрения показывала жёлтую стрелку, ведущую к выходу. Воздух здесь пах иначе — не плесенью и смертью, а пылью, озоном и чем-то кислым, химическим.

Она подняла голову, оценивая проход. Это была трещина в скале, заваленная обломками бетона и ржавой арматурой. Придётся пролезать. Её тело, лёгкое и гибкое, могло справиться. Разум Виктора уже составлял план: сначала осмотреть на предмет устойчивости, затем —

Шорох.

Тихий, царапающий, прямо над головой. Не из щели. Из темноты над ней, где свод пещеры терялся в тенях.

Настя замерла. Дыхание остановилось само. Она медленно, сантиметр за сантиметром, повернула голову вверх.

Пара глаз. Маленьких, чёрных, блестящих, как бусины. Они смотрели на неё из ниши в камне. Потом глаза шевельнулись, и в слабом свете она разглядела существо. Размером с крупную крысу, но крысой оно не было. Тело было покрыто хитиновыми сегментами грязно-коричневого цвета, шесть тонких, колючих лапок цеплялись за камень. На голове — короткие, дрожащие усики. И длинный, острый хвост, заканчивающийся чем-то вроде жала.

Оно не нападало. Просто смотрело. И шевелило брюшком, издавая тот самый сухой, царапающий звук.

«Насекомое. Мутировавшее. Оценка угрозы: низкая. Одиночная особь», — пронеслось в голове чёткой, военной сводкой. Но тело Насти не слушало сводок. Оно знало другой язык. Язык запахов. И от этого существа пахло. Кисло-сладкой, тошнотворной феромоновой вонью, от которой у неё непроизвольно свело желудок. Этот запах ударил в память тела, в те темные, залитые болью и унижением уголки, где хранились отпечатки хитиновых лап, сдавленных ртов и проникающей, разрывающей боли.

Паника, слепая и всепоглощающая, хлынула в виски. Она отшатнулась, спина ударилась о неровную стену. Существо наверху встрепенулось. Его усики затрепетали быстрее. Чёрные глазки зафиксировались на её животе. На его округлости, на том, как под тонкой тканью что-то бугрилось.

Оно прыгнуло.

Не на неё. Рядом. Приземлилось на груду обломков в метре от неё с тихим щелчком. Теперь она видела его полностью. Брюшко было раздутым, полупрозрачным. Внутри что-то шевелилось. Самка. Беременная. И её запах теперь был гуще, навязчивее. Он звал. Приглашал. Требовал.

Существо повернуло к ней голову. Его хвост с жалом приподнялся, вибрируя. Оно сделало шаг в её сторону. Потом ещё. Не спеша. Как будто оценивая.

«Нет», — вырвалось у Насти хриплым шёпотом. Не она сказала. Сказало её тело, её живот, содрогающийся от ужаса. Она потянулась за ножом. Движение было резким, неуклюжим. Рука дрожала.

Существо, словно уловив этот жест угрозы, пискнуло. Высоко, пронзительно. И бросилось вперёд.

Оно было быстрым. Чёрная стрела. Настя вскрикнула, отпрыгнула в сторону. Колючая лапка скользнула по её голени, оставив тонкую царапину. Боль — острая, жгучая. Яд? Она не думала. Инстинкт взял верх. Существо развернулось для нового прыжка, её хвост-жало был направлен прямо на её живот.

В этот момент в Насте что-то щёлкнуло. Не Виктор. Не девочка. Что-то третье, холодное и безжалостное, рождённое в темноте коллектора и боли пещеры. Страх сжался в твёрдый, горячий комок в груди и перестал мешать.

Она не отпрыгнула снова. Она присела, сгруппировавшись, как её новое, гибкое тело позволяло делать это легко. Существо прыгнуло. Дуга его полета была предсказуемой. Настя рванулась навстречу, не в сторону, а вниз, под прыжок. Её левая рука, всё ещё прижатая к животу, осталась на месте. Правая с ножом описала короткую, рубящую дугу.

Она не целилась. Она просто вложила в удар весь вес, всю ненависть к этому месту, к этому телу, к этой беременности, к этим чёрным бусинкам-глазам.

Тусклое лезвие вонзилось не в хитин, а в стык между головой и раздутым брюшком. Вошло с глухим, сочным хрустом. Тёплая, липкая жидкость брызнула ей на руку, на лицо. Запах стал невыносимым — медовая гниль и кислота.

Существо рухнуло на пол, затрепыхавшись. Его лапки судорожно скребли по камню. Хвост бился в конвульсиях. Настя стояла над ним, тяжело дыша. Рука с ножом была вытянута, капли тёмной гемолимфы стекали с лезвия на пол. Живот её бешено колотился, зародыши внутри зашевелились, будто возбуждённые всплеском адреналина.

Она смотрела, как тварь умирает. Никакой жалости. Только пустота. И лёгкая, странная дрожь в коленях. Не от страха. От чего-то иного.

И тут в её поле зрения, поверх голограммы с таймером и картой, всплыли новые, ярко-оранжевые символы.

УГРОЗА НЕЙТРАЛИЗОВАНА. ОПЫТ ПОЛУЧЕН: 10.

ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ: 0. ОПЫТ ДО СЛЕДУЮЩЕГО УРОВНЯ: 10/100.

Настя моргнула. Символы не исчезли. Они мигали, приглашая к взаимодействию. Опыт? Уровень? Слова из старых, пыльных докладов о дополненной реальности и системах тренировки солдат. Игровые механики. В реальном мире.

«Что...» — начала она, и мысленно, инстинктивно, ткнула в строку «СПРАВКА».

Информация развернулась перед её внутренним взором текстовым блоком, холодным и официальным. «Протокол адаптивной боевой подготовки „Гарпия“. Интерфейс активирован. Носитель: Анастасия. Система привязывает биометрические показатели носителя к показателям нейтрализованных угроз. Каждая нейтрализованная угроза приносит единицы опыта (ОП). Накопление ОП ведёт к повышению уровня (УРВ) носителя. При достижении нового уровня носитель получает: 1 очко характеристик (ОХ) для базового усиления физических или ментальных параметров. 1 очко навыков (ОН) для улучшения существующих или приобретения новых специализированных компетенций. Количество ОП, необходимое для достижения каждого следующего уровня, удваивается.»

Она перечитала. Медленно. Её разум, отточенный годами анализа тактических сводок, схватывал суть. Убиваешь — становишься сильнее. Примитивно. Цинично. Идеально для этого мира.

Её взгляд упал на мёртвое существо. Десять единиц опыта. Значит, таких нужно десять... нет, девять ещё, чтобы получить первый уровень. Очко характеристик. Очко навыков. Что она могла усилить? Это хрупкое тело? Свой сломанный, перепутанный разум?

Дрожь в коленях усилилась. Но теперь она узнала в ней чувство. Не страх. Азарт. Грязный, животный азарт охотника, получившего первую кровь и понявшего правила игры.

Она вытерла лезвие ножа о рваный бок своей штанины. Движение было уже увереннее. Потом посмотрела на свою руку, запачканную липкой гемолимфой. Запах всё ещё стоял в ноздрях. Она поднесла ладонь к лицу, вдыхая. Отвращение подкатило комком к горлу. Но под ним — любопытство. А что, если...

Голограмма мигнула. Таймер: 68 часов 42 минуты. Рекомендация системы жизнеобеспечения всё так же горела красным: ТРЕБУЕТСЯ ГИДРАТАЦИЯ И ПИТАНИЕ.

Игра игрой, но базовые инстинкты были важнее. Она не сможет убивать, если умрёт от обезвоживания или если эти твари внутри высосут её изнутри.

Настя снова повернулась к щели. Теперь её цель была двойной: найти ресурсы и... набрать опыт. Она шагнула к груде обломков, преграждавшей путь. Её тело, несмотря на тяжесть внизу живота, оказалось удивительно пластичным. Она пролезла между ржавыми прутьями, чувствуя, как они цепляются за её рваную одежду. Холодный металл скользнул по оголённой спине.

Свет становился ярче. Воздух — более разреженным, с примесью чего-то едкого. Наконец, она выкарабкалась из узкой трещины наружу.

И замерла.

Перед ней открывалась панорама гибели мира. Точнее, того, что от него осталось. Она стояла на склоне холма, усыпанного обломками конструкций, не поддающихся опознанию. Вдалеке угадывались очертания мёртвого города: скелеты небоскрёбов, черневшие на фоне ядовито-зелёного, неестественного неба. Нигде — ни огня, ни движения, ни звука, кроме постоянного, низкого гула ветра, гуляющего среди руин. Воздух был холодным и колючим, пахнул озоном и радиационной пылью.

Настя автоматически присела за грудой искорёженного бетона, уменьшив свой силуэт. Глаза сканировали местность. Укрытия. Водоёмы. Признаки движения. Разум Виктора работал на полную, накладывая на реальность карты боевых действий, схемы патрулирования. Но здесь не было схем. Был хаос.

И тут она увидела воду. Внизу, у подножия холма, в воронке от старого взрыва, поблёскивала лужа. Большая, мутная, но вода. Её горло сжалось от внезапной, дикой жажды.

Путь вниз был открытым, уязвимым. Метров пятьдесят по открытому склону, усыпанному щебнем. Она задержала дыхание, прислушиваясь. Только ветер. Никакого шороха хитина, никакого тяжёлого дыхания мутантов.

«Идти быстро. Не бежать. Бег привлечёт внимание. Пригнувшись», — отдала она себе команду, и её тело послушно сгруппировалось.

Она двинулась вниз, ступая осторожно, стараясь не поднимать камней. Каждый шаг отдавался тяжестью в животе. Зародыши будто укачивало, их движения стали медленнее, ленивее. Голограмма показывала: частота сердечных сокращений 115. Уровень гидратации мигал красным предупреждением.

Она прошла половину пути, когда услышала это. Сначала — тихий, металлический лязг. Потом — приглушённое ворчание. Звук шёл справа, из-за груды ржавых, оплавленных бочек.

Настя припала к земле, прижавшись к холодному камню. Сердце заколотилось, сводя на нет все старания идти тихо. Она медленно, миллиметр за миллиметром, повернула голову.

Из-за боек появилось существо. Оно было размером с крупную собаку, но на собаку было не похоже. Тело голое, розовато-серое, покрытое буграми и шрамами. Конечности были длинными, суставчатыми, заканчивались не лапами, а чем-то вроде клешней и хватательных отростков. Голова — вытянутая, с пастью, полной игольчатых зубов. И глаза. Мутные, жёлтые, лишённые интеллекта, но полные голода.

Мутант. Пёс. Но не тот, что был в пещере. Этот был другим. Хищником-падальщиком.

Он что-то нюхал у земли, его клешни перебирали обломки. И он медленно, но верно двигался в её сторону. Прямо по линии между ней и лужей с водой.

«Угроза», — констатировал разум. Уровень: неизвестен. Опыт: предположительно больше, чем у насекомого. Атаковать в открытую — безумие. Убежать назад в пещеру — потерять воду. И время.

Настя лежала, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань в её грудь и живот. Её пальцы сжали рукоять ножа. Десять единиц опыта. Всего десять. А этот... этот мог дать больше. Или убить её.

Мутант-пёс поднял голову. Его жёлтые глаза скользнули по склону. Остановились на её силуэте, прижавшемся к земле. Он замер. Ноздри расширились, втягивая воздух.

Он учуял её. Не только как добычу. Как что-то ещё. Его взгляд скользнул вниз, к её животу, скрытому за грудой камня лишь частично. В этих мутных глазах что-то промелькнуло. Не просто голод. Узнавание. Интерес.

Он издал низкое, булькающее рычание и сделал шаг вперёд.

Решение пришло мгновенно, рождённое отчаянием и той новой, холодной частью её. Она не побежит. Она не сможет. Живот не даст. Значит, нужно заманить. Использовать местность.

Она резко вскочила. Не побежала вниз, к воде. Она рванулась в сторону, к более крупному обломку, похожему на кусок стены с торчащей арматурой. Движение было резким, шумным.

Мутант-пёс отреагировал мгновенно. Он бросился за ней, его длинные конечности легко несли его по щебню. Рычание перешло в охотничий лай.

Настя добежала до обломка, споткнулась, упала на колени за ним. Она обернулась. Мутант был уже в трёх метрах, его пасть распахнута, из неё капала слюна. Он прыгнул, чтобы перепрыгнуть препятствие и настигнуть её с другой стороны.

Она и рассчитывала на прыжок.

В момент, когда его тело было в воздухе, лишённое опоры, она не отпрянула. Она рванулась вперёд, под него, пригнув голову. Её правая рука с ножом взметнулась вверх, не для удара, а как точка опоры. Она вложила в это движение весь вес, всю силу отчаяния.

Мутант не ожидал такого. Он не мог изменить траекторию. Его мягкое, незащищённое брюхо проехало по поднятому лезвию ножа.

Раздался отвратительный, рвущий звук. Тёплый поток хлынул на её руку, лицо, грудь. Мутант рухнул рядом с оглушительным визгом, который тут же перешёл в хрип. Он бился на земле, пытаясь встать, но его внутренности, тёмные и дымящиеся, вываливались на камни.

Настя откатилась в сторону, давясь смесью запахов крови, гнили и своего собственного страха. Она встала на колени, держа перед собой окровавленный нож. Мутант ещё дёргался, но визг стих. Его жёлтые глаза помутнели окончательно.

В её поле зрения вспыхнули оранжевые символы.

УГРОЗА НЕЙТРАЛИЗОВАНА. ОПЫТ ПОЛУЧЕН: 45.

ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ: 0. ОПЫТ ДО СЛЕДУЮЩЕГО УРОВНЯ: 55/100.

Сорок пять. Почти половина до первого уровня. От одной твари. Значит, она была сильнее. Опаснее. И давала больше.

Она смотрела на умирающее существо, на свою дрожащую, перепачканную руку. Дрожь была теперь во всём теле. Но это была не слабость. Это была реакция на выброс. На победу. На убийство. В её животе зародыши зашевелились снова, будто получив порцию энергии, перекачанной через её адреналин.

«Вода», — напомнил ей сухой ком в горле. Она заставила себя встать. Подошла к луже в воронке. Вода была грязной, с радужной плёнкой на поверхности. Без вариантов.

Настя опустилась на колени, зачерпнула воду ладонями. Запах был неприятным, химическим. Она зажмурилась и сделала первый глоток. Вода была тёплой, с привкусом металла и горечи. Она пила жадно, жадно, пока желудок не начал ныть от переполнения.

Голограмма мигнула. УРОВЕНЬ ГИДРАТАЦИИ: НИЗКИЙ. НЕДОСТАТОЧНО. ПОПОЛНЯЙТЕ ЗАПАСЫ ПОСТЕПЕННО