Коля стоял у печки в их флигеле, набирая в жестяной таз воду из кипящего чайника. Руки у него дрожали. Он разбавлял кипяток холодной водой из ведра, проверяя температуру локтем, как когда-то делала мама, купая их маленькими. Мысль об Алёне, о том, что с ней сделал Игорь на кухонном столе, пронзила его горячим стыдом. Он сжал край таза, пока костяшки пальцев не побелели.

Настя стояла посреди комнаты, у печки. Она не смотрела на него. Стояла, повернувшись к стене, скрестив тонкие руки на груди, но не для защиты — просто потому, что не знала, куда их деть. Спина её платья была запачкана соломой и землёй, подол — в тёмных пятнах. Коля видел, как дрожит её левое колено, мелкая, неконтролируемая дрожь.

«Насть», — тихо позвал он.

Она не ответила. Не повернулась.

Он поставил таз на пол рядом с ней. Парок поднялся вверх, оседая влажным теплом на её голых ногах. Он опустился на колени, ощущая жёсткие половицы под коленями. Взял чистое, грубое полотенце, которое нашёл в комоде. Окунул его в воду. Выжал. Тёплая вода капнула на пол, растеклась тёмным пятном.

«Дай», — его голос прозвучал хрипло, чужим.

Она не двигалась. Он медленно, с остановкой перед каждым движением, прикоснулся мокрым полотенцем к её лодыжке. Кожа была холодной, покрытой мурашками. Он начал стирать прилипшую землю, грязь от сарайного пола. Движения были механическими, тщательными. Он мыл её, как ценную, разбитую вещь.

Поднялся выше. Край платья. Он оттянул подол, чтобы протереть голень. Его пальцы в толстой ткани коснулись её кожи. Настя вздрогнула. Коля замер.

«Прости», — прошептал он.

«Не надо», — сказала она в стену. Голос был плоским, без интонации. «Просто сделай.»

Он продолжил. Полотенце скользило по её икрам, смывая полосы грязи и пот. Вода в тазе быстро темнела. Он снова прополоскал тряпку, выжал. Пар уже не шёл. Он смотрел на свои руки, на её ноги. Длинные, стройные ноги, о которых она всегда шутила, что они, как у жеребёнка. Теперь на внутренней стороне бедра, чуть ниже края её простых белых трусов, которую он оттягивал полотенцем, он увидел это.

Липкую, полупрозрачную полосу. Высохшую, но всё ещё блестящую в тусклом свете от окна. Сперма Игоря.

В желудке у Коли всё сжалось в тугой, тошнотворный узел. Отвращение поднялось комком в горло. Он хотел отпрянуть, вытереть руку об свою одежду, сбежать. Но его рука не двигалась. Он смотрел на эту полосу. На то, как она приклеила тонкие светлые волоски на её коже. Его дыхание участилось.

И вместе с волной тошноты, низом живота, глубже, пришло другое. Тёплый, постыдный толчок. Любопытство. Острое, колющее, как игла. Каково это было? Каково это — быть там, где он был? Чувствовать это? Он тут же возненавидел себя за эту мысль, но она уже жила в нём, пульсируя в такт сердцебиению.

Он намочил чистый угол полотенца. Прикоснулся к липкой полосе. Аккуратно. Она не стиралась сразу, тянулась. Он надавил чуть сильнее, водя тряпкой взад-вперёд по нежной коже внутренней поверхности её бедра. Настя задержала дыхание.

«Холодно?» — спросил он, и голос его снова сорвался.

Она покачала головой. Её пальцы впились в её же собственные плечи.

Он стирал след. Тщательно. Словно от этого зависело всё. Словно если он сотрёт это физически, то сотрётся и то, что случилось. Кожа под следами покраснела от трения. Она была невероятно мягкой. Гладкой. Совершенно иной, чем его собственная. Его большой палец, придерживающий полотенце, непроизвольно провёл по этому месту ещё раз, уже без ткани. Чистой кожей.

Настя резко обернулась. Её глаза, огромные и синие, были полны не боли, а той самой жгучей, невыносимой стыдливости, которую он видел раньше. Но теперь в них было и что-то ещё. Не пустота. Острая, живая ясность. Она смотрела на него, на его руку на её бедре, на его лицо, запрокинутое к ней снизу.

«Что ты делаешь?» — прошептала она. Не обвиняя. Констатируя.

Коля отдернул руку, как от огня. «Я... стираю. Грязь.»

«Всю?» — её вопрос повис в воздухе. Она смотрела на воду в тазу. Мутную, грязную. На его руки.

Он не знал, что ответить. Его взгляд упал на пол. На разлитую воду. И в мокром, тёмном отражении на потрёпанных досках он увидел её лицо. Искажённое, размытое, но узнаваемое. Разбитое. Но не пустое. В отражении её глаза смотрели прямо на его отражение. И в этом взгляде было что-то страшное. Не детское. Не сестринское.

«Встань», — сказала Настя тихо.

Он поднялся с колен, чувствуя, как затекли ноги. Они стояли близко. Он был выше её всего на пару сантиметров. От неё пахло сеном, потом, чем-то чужим, мужским — и под всем этим, едва уловимо, её собственным запахом, тем, который он знал с детства: шампунем и яблоками.

Она не отводила взгляда. Медленно, будто во сне, она подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к его щеке. Там, где сегодня утром дядя Дмитрий шлёпнул его, заставляя открыть рот. Щека горела под её прикосновением.

«Тебе тоже больно», — сказала она, и это было не вопрос. Её пальцы скользнули ниже, к уголку его рта. Коля замер. Всё его тело напряглось. Он чувствовал шероховатость её подушечек, лёгкость прикосновения. Его губы сами собой приоткрылись на миллиметр.

«Он... он заставил тебя?» — спросила она, глядя ему в рот. Её взгляд был сосредоточенным, клиническим. «Дядя?»

Коля кивнул. Сглотнуть он не мог. Горло пересохло.

Её палец слегка надавил на его нижнюю губу, оттянул её вниз. Он позволил. Дышал теперь ртом, коротко, прерывисто. Он видел, как в её глазах что-то щёлкнуло. Какое-то понимание. Не сострадание. Сопричастность.

«И ты проглотил?» — её шёпот был едва слышен.

Ещё один кивок. Позор заполнил его, горячий и густой.

Настя медленно убрала палец. Смотрела на него. Потом её руки опустились к застёжке её собственного платья сзади. Мелкие пуговицы. Её пальцы, обычно ловкие, сейчас clumsy, неуклюжие, с трудом расстёгивали первую.

«Насть, что ты...» — начал он.

«Мне нужно помыться, Коля», — перебила она его. Голос был тихим, но в нём появилась сталь. Та самая, которой она пыталась казаться взрослой. «Всю. Мне нужно помыть всю себя. А я... я не могу дотянуться.»

Она расстегнула ещё две пуговицы. Ткань на спине ослабла. Коля видел, как трясутся её плечи. Это была не просьба о помощи. Это был приговор. И приглашение.

«Помоги мне», — сказала она, и это прозвучало не как мольба, а как констатация следующего неизбежного шага в этом кошмаре.

Коля поднял дрожащие руки. Его пальцы нашли следующую пуговицу. Холодный пластмассовый шарик. Он возился с ним, не попадая в петлю. От неё, от расстегнутого ворота, пахло сильнее. Страх и что-то ещё, тяжёлое и сладкое, сдавили ему виски. Он наконец расстегнул пуговицу. И следующую. И ещё.

Платье распахнулось. Оно просто соскользнуло с её плеч, упало на пол мягким, грязным облаком вокруг её ног. Она стояла перед ним в белых хлопковых трусах и простом лифчике. Спина у неё была длинной, гибкой, с выступающими позвонками. На коже, на лопатке, он увидел красный след. Отпечаток чужого пальца. Или, может, от грубой соломы.

Он замер, глядя на эту спину. На эту уязвимую, знакомую и вдруг ставшую абсолютно чужой кожу. Вода в тазе остывала. Тишина в комнате была густой, звонкой. Он слышал, как снаружи мычит корова. Как где-то далеко хлопает дверь. И как учащённо, громко стучит его собственное сердце, наливаясь тем самым постыдным, острым любопытством, которое теперь уже не пряталось, а заполняло его всего, от макушки до кончиков пальцев, тяжёлым, тёплым пульсом.

Он стоял и смотрел на её спину, на тонкие лямки лифчика, врезавшиеся в кожу. Его взгляд скользнул ниже, к талии, к началу белых хлопковых трусов, к той самой полосе кожи на внутренней стороне бедра, которую он только что тер полотенцем. Теперь она была чистой. Розовой от трения. Он представил, как его палец снова касается её там, уже без ткани, и низ живота сжало горячим спазмом стыда и желания.

«Воды не хватит», — сказала Настя, не оборачиваясь. Её голос был плоским. Она сделала шаг в сторону, к печке, и потянулась к кувшину с холодной водой, стоявшему на табурете. Движение заставило мышцы её спины играть под кожей, тень скользнула вдоль позвоночника. Лифчик натянулся, обрисовывая нижнюю линию её лопаток.

Коля не мог оторвать глаз. Каждый её жест, каждый повок, каждый звук ткани о кожу будил в нём это двойное чувство — острую жалость, разрывающую грудь, и тот тёплый, липкий, предательский интерес, который полз из низа живота и заполнял всё тело тяжёлой, незнакомой тяжестью. Он видел, как она наливает воду в таз, как её рука дрожит, и хотел помочь, но ноги были прикованы к полу.

«Повернись», — прошептал он, сам не понимая, зачем это говорит.

Настя замерла. Потом медленно, очень медленно, повернулась к нему лицом. Она не прикрывалась руками. Она стояла в лифчике и трусах, смотря на него своими огромными синими глазами, в которых теперь жила только эта жгучая, взрослая ясность. Стыд, но и вызов. Её грудь, которой она всегда стеснялась, высоко поднималась под простой тканью бюстгальтера с каждым прерывистым вдохом. Соски, твёрдые от холода или страха, отчётливо вырисовывались под хлопком.

Коля сглотнул. Во рту пересохло. Он смотрел на эти очертания, на изгиб её талии, на мягкую линию живота, уходящую под резинку трусов. Он видел всё это тысячу раз — в бане, когда они были детьми, на речке. Но сейчас это было иначе. Это было после Игоря. Его взгляд, против его воли, упёрся в низ её живота, в ту самую скрытую тканью точку, куда... Он отвёл глаза, чувствуя, как горит лицо.

«Ты смотришь», — констатировала Настя. Не упрек. Констатация.

«Нет, я...» — начал он, но солгал бы. Он смотрел. Он не мог не смотреть.

«Он тоже смотрел», — сказала она тихо. «Сначала. Потом не смотрел. Просто делал.» Она опустила глаза на свои руки, сжатые в кулаки. «А ты видел. Ты же видел всё.»

Это был удар ниже пояса. Коля почувствовал, как по спине пробежал холодок. Да. Он видел. Он видел, как Игорь входил в неё сзади, как её тело содрогалось, как её лицо искажалось. И он, затаив дыхание, смотрел из щели. И его тело тогда отозвалось. Так же, как отзывается сейчас.

«Прости», — выдохнул он, и это слово повисло в воздухе, беспомощное и ничтожное.

Настя покачала головой. «Не за это.» Она подошла ближе. Теперь их разделял лишь полушаг. От неё пахло остывающим потом, сеном и чем-то новым, горьковатым — страхом, смешанным с решимостью. «Ты помоешь меня?»

Вопрос был прямым. Слишком прямым. В нём не было просьбы сестры. В нём было что-то иное. Испытание. Или приглашение в ту же грязь, в которой они оба уже были.

Коля кивнул. Голова двигалась сама по себе, будто налитая свинцом. Он опустился на колени перед тазом. Вода была тёплой. Он намочил полотенце, выжал. Руки тряслись.

«Спина», — сказала Настя и повернулась к нему спиной снова.

Он поднял руку с тряпкой. Прикоснулся к её коже между лопатками. Она вздрогнула, но не отпрянула. Он начал водить мокрой тканью по её спине, медленно, тщательно, смывая невидимую грязь. Под его пальцами, через ткань, он чувствовал тепло её тела, выступающие позвонки, напряжение мышц. Он мыл её, как вещь. Как что-то осквернённое, что нужно очистить. Но с каждым движением его собственное осквернение росло.

Его взгляд упал на застёжку её лифчика. Крючки. Маленькие, металлические. Его пальцы знали, что делать. Они потянулись к ним сами, будто движимые отдельной, постыдной волей. Он замер в сантиметре от металла, дыхание перехватило.

«Всю», — напомнила она шёпотом, глядя в стену. Её плечи напряглись ещё сильнее.

Коля кончиками пальцев нащупал первый крючок. Расстегнул. Металл щёлкнул тихо, но в тишине комнаты звук был оглушительным. Второй. Третий. Лямки ослабли. Он не дышал.

Настя не двигалась. Она позволила лифчику сползти с её плеч. Он упал поверх платья на пол. Теперь её спина была полностью обнажена до самой талии. И ниже. Кожа на пояснице была идеально гладкой, без единой родинки. В слабом свете она казалась фарфоровой, хрупкой. И страшно соблазнительной.

Он смочил полотенце снова. Поднял. И провёл им по её обнажённой спине, от плеч вниз, к той самой запретной линии, где начинались трусы. Ткань стала влажной, тёмное пятно расползлось по хлопку. Он видел, как мурашки побежали по её коже. Слышал, как она коротко, резко вдохнула.

Его рука замерла. Большой палец лежал на резинке её трусов. Он мог оттянуть её. Одно движение. И увидеть то, что видел Игорь. То, что он сам видел украдкой, через щель, в полумраке сарая. Жар охватил его, сконцентрировался в паху, где уже стояла тугая, постыдная тяжесть. Он сжал зубы, пытаясь загнать это чувство обратно, в темноту, но оно было сильнее. Оно было здесь, в этой комнате, в его дрожащих руках на её коже.

«Коля», — прошептала она, и в её голосе впервые зазвучала неуверенность. Дрожь. Не та, что от холода.

Это его остановило. Не мораль. Не страх. А этот слом в её голосе. Этот остаток Насти, его сестры, которая боялась. Он отдернул руку, как обожжённый. Уронил полотенце в таз с грязной водой. Брызги попали на пол.

«Дальше... дальше сама», — выдавил он, поднимаясь с колен. Голова кружилась. Он отвернулся, уставился в тусклое окно, чувствуя, как его собственные штаны стали тесны, невыносимо тесны в одном определённом месте. Стыд накрыл его с головой, горячий и удушливый. Он подсматривал. Он хотел. Прямо сейчас, глядя на её обнажённую спину, он хотел того же, чего хотел Игорь. И это знание было хуже любого удара.

Снаружи, за стеной флигеля, резко завыл мотор, заглушив на мгновение стук сердца Коли. Грубый рёв грузовика, скрежет тормозов. Затем — лай. Не обычный собачий лай, а низкий, грудной, полный первобытной злобы рёв, от которого по спине пробежали ледяные мурашки.

Настя вздрогнула, инстинктивно прикрыла грудь руками, обернулась к окну. Коля тоже подошёл, выглянул в запылённое стекло.

Во двор, поднимая клубы пыли, въехал старый «УАЗ». Из кузова, оглушительно лая, выпрыгнули две огромные тени. Псы. Не собаки — звери. Крупные, мускулистые, с широкими головами и короткой жёсткой шерстью грязно-рыжего цвета. Они метались на цепях, которые держал дядя Дмитрий, вылезая из кабины. Их пасти, раскрытые в непрерывном рыке, были полны желтоватых клыков.

«Барс и Гром», — прошептала Настя, отступая от окна. Её голос дрожал. «Он их привёз обратно.»

Коля помнил. Месяц назад, ещё до их приезда, по посёлку шёл шёпот. Глупый парнишка с соседней деревни попытался стащить из сарая бензопилу. Эти псы, сторожившие двор, не стали лаять. Они взяли его в кольцо и загрызли. Разорвали. Дядя, чтобы избежать лишних вопросов, отвёз их куда-то, сказал — в питомник на перевоспитание. Ложь. Теперь они вернулись.

Дмитрий что-то рявкнул, дёрнул цепи. Псы на мгновение притихли, уставившись на него мутными, преданными глазами. Затем он бросил им что-то — кусок мяса, тёмное и кровавое. Они набросились с диким хрустом, рвя его друг у друга из пастей.

В этот момент дядя поднял голову и посмотрел прямо на окно флигеля. Его маленькие глазки, утопленные в жирном лице, встретились с взглядом Коли. Он не улыбнулся. Просто смотрел. Потом медленно, очень медленно, провёл толстым языком по губам и кивнул, будто говоря: «Вижу вас». Затем развернулся и повёл псов к сараю, их мощные тела напряжённо виляли за ним.

Коля отпрянул от окна, сердце бешено колотилось. Возвращение этих тварей было не случайностью. Это была новая граница. Новая клетка.

За его спиной раздался шорох. Он обернулся. Настя, забыв на мгновение о своей наготе, подняла с пола лифчик и быстро надела его, дрожащими пальцами пытаясь застегнуть крючки сзади. У неё не получалось.

«Помоги», — сказала она, и в её голосе снова была та самая, знакомая ему Настя — испуганная, беспомощная сестра.

Коля подошёл. Его пальцы, ещё минуту назад желавшие раздеть её, теперь механически, чётко застегнули три крючка. Металл щёлкнул. Он почувствовал, как под тканью вздрагивает её спина.

«Они теперь здесь», — прошептала она, не оборачиваясь. «Он их специально...» Она не договорила.

Коля знал. Специально. Чтобы даже мысль о побеге, о крике, о сопротивлении умерла, задавленная животным страхом. Эти псы не сторожили двор. Они сторожили их. Потную, дрожащую плоть за тонкими стенами.

Он опустил руки. Его собственное возбуждение, позорное и жгучее, угасло, сменилось леденящей, ясной пустотой. Похоть была роскошью. Привилегией того, у кого есть сила. У него не было силы. У него был только страх. И сестра, которую он не смог защитить.

«Доделай», — тихо сказала Настя. Она уже не смотрела на него с вызовом. Она смотрела в пол. «Домой меня. Пожалуйста.»

Он кивнул, не в силах выговорить ни слова. Поднял с пола платье, стряхнул пыль. Помог ей надеть, проводя тканью по её рукам, спине. Его прикосновения теперь были быстрыми, практичными, без намёка на ту страшную интимность, что была минуту назад. Он застёгивал пуговицы, и каждый щелчок был похож на щелчок затвора. На запирание.

Когда он добрался до последней пуговицы у горла, его пальцы снова коснулись её кожи. Тёплой, живой. Она вздрогнула.

«Всё», — выдохнул он.

Она не двинулась с места. Стояла, опустив голову, и Коля видел, как по её щеке скатывается тихая, быстрая слеза. Она упала на ткань платья, оставила тёмное пятнышко.

Снаружи донёсся ещё один рык. Более близкий. Один из псов, видимо, сорвался с привязи и пробежал прямо под их окном. Тяжёлое, сопящее дыхание, скребущие когти по земле. Затем голос дяди Дмитрия, грубый и властный: «Барс! Ко мне!»

Настя зажмурилась. Её плечи сжались.

Коля сделал шаг вперёд и, сам не зная зачем, обнял её. Не как мужчина. Как брат. Как единственное укрытие в этом мире, полном зубов и цепей. Она прижалась к нему лицом, её тело затряслось в беззвучных рыданиях. Он держал её, чувствуя, как его собственная пустота наполняется чем-то новым. Не желанием. Не страхом. Холодной, чёрной решимостью.

Он смотрел через её плечо на тусклое окно, за которым бродили тени. И в мокром, искажённом отражении на грязном полу он видел их обоих — сломленных, испачканных, но всё ещё стоящих. И в этом отражении ему вдруг почудилось лицо отца. Молчаливое. Оценивающее.

Они стояли, обнявшись, пока снаружи не стихли шаги и рычание, поглощённые вечерней тишиной. Настя первая отстранилась, вытерла лицо краем платья. Её глаза были красными, но сухими. Пустыми.

«Мама скоро вернётся со Светой», — сказала она глухо. «Игорь её отпустил только до темноты.»

Коля кивнул. Мысль о матери, которая где-то там, в большом доме, терпит то же самое, заставила его сглотнуть ком в горле. А Света... Маленькая, весёлая Света, которая делилась с ним всеми секретами.

Он поднял таз с почерневшей водой. «Вылью.»

«Не надо.» Настя перехватила его взгляд. «Оставь. Пусть видят.»

Он понял. Это был её вызов. Жалкий, незаметный, но вызов. Следы. Доказательство. Он поставил таз обратно на пол, у печки. Вода медленно успокоилась, отразив перевёрнутый, искажённый потолок.

Он вышел в коридор, чтобы дать ей окончательно прийти в себя. Воздух здесь пах сыростью и мышами. Из-за двери в комнату дяди доносился хриплый храп. Коля прислонился к стене, закрыл глаза. За веками вспыхивали образы: спина Насти, мокрое полотенце, большой палец на резинке трусов. Его собственное предательское тело. Он сжал кулаки, пока ногти не впились в ладони.

Тихий скрип заставил его вздрогнуть. Это была не их комната. Скрипнула дверь в самом конце коридора, та, что вела в чулан. Оттуда, крадучись, вышла Света.

Она шла, странно переставляя ноги, будто боялась раздавить что-то хрупкое на полу. Её обычно аккуратные светлые косы были растрёпаны, одна почти расплелась. Лицо — белое, как мел. Увидев Колю, она замерла, глаза расширились от животного ужаса.

«Свет?» — прошептал он, делая шаг вперёд.

Она отпрянула, прижалась спиной к стене. «Не надо, Коля. Не подходи.»

«Что случилось? Где мама?»

«С дядей... Он её позвал. На кухню.» Света говорила отрывисто, глотая воздух. «А я... я пошла в сарай. К козочкам. Ты же знаешь, я их люблю.»

Он знал. Она всегда таскала им краюху хлеба, разговаривала с ними. Её маленькое, простое утешение.

«Там был Равшан», — выдавила она, и её голос сорвался в писк. «И тот... другой. С бородавкой на носу.»

Коля почувствовал, как у него похолодели кисти рук. «И что?»

Света замотала головой, закрыла лицо руками. Платье на ней, простое ситцевое, было заляпано грязью по низу. И не только грязью. На светлой ткани, чуть выше колен, расплылись два тёмных, влажных пятна. Они были липкими, полупрозрачными, и от них шёл сладковато-горький, знакомый Коле запах.

«Они сказали... что козочки скучают», — зашептала она сквозь пальцы. «Что им нужно... внимание. Ласка.»

Коля не дышал. Картина складывалась сама, уродливая и чёткая. Тёмный сарай. Испуганная девочка. Двое взрослых мужчин. И животные.

«Они заставили тебя...» — он не мог договорить.

«Нет!» — выкрикнула она, отняв руки от лица. На её щеках были грязные полосы от слёз. «Не заставили. Они... они показывали. Говорили, как это... как это правильно. Чтобы козочке было хорошо. А потом... потом один взял мою руку и...» Она снова закрыла рот ладонью, её тело выгнулось в немой судороге.

Коля видел это. Ярко, как наяву. Её маленькую руку в грубой, волосатой лапе Равшана. Направляемую. И эти пятна на платье. Не от животного. От мужчин. Они стояли сзади, смотрели, а потом...

Его вырвало. Резко, неудержимо. Он успел повернуться к стене, и кислая струя брызнула на облупленные обои. Тело трясло, из глаз текли слёзы. Не от тошноты. От беспомощности. От ясного, окончательного понимания: для них нет границ. Вообще. Никаких.

Когда спазмы прошли, он вытер рот рукавом. Света всё так же стояла у стены, смотря на него пустыми, невидящими глазами.

«Они сказали, что завтра покажут, как с быком», — прошептала она ровным, безжизненным тоном. «Если я буду хорошей девочкой и никому не расскажу. Иначе... иначе они расскажут дяде, что это я сама захотела. Что я... извращенка.»

Коля подошёл к ней. Медленно, чтобы не спугнуть. Она не отпрянула. Он взял её за плечи, лёгкие, хрупкие косточки под ситцем.

«Никому», — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. «Ты никому не рассказывай. Даже маме. Поняла?»

Она кивнула, быстрыми, птичьими кивками.

«А теперь иди умойся. Переоденься. Спрячь это платье. На самое дно.»

Она снова кивнула и, скользнув вдоль стены, юркнула в их комнату, к Насте. Дверь закрылась.

Коля остался один в коридоре. Во рту стоял вкус желчи и железа. Он подошёл к двери дяди, прислушался. Храп. Ровный, довольный. Он представил себе толстую шею на засаленной подушке. Свои руки вокруг неё.

Потом он повернулся и пошёл не в свою комнату, а на кухню. Ему нужно было увидеть мать. Убедиться, что она ещё дышит.

Кухня была пуста. На столе, том самом, стояла неубранная тарелка с объедками и полбутылки самогона. Воздух пах табаком, жиром и чем-то ещё — тяжёлым, животным запахом мужского пота. Коля подошёл к окну, выходящему во двор.

Сарай, где были псы, теперь был погружён в тень. Но возле загона с овцами, освещённая косым лучом уходящего солнца, стояла его мать. Алёна.

К ней, переваливаясь, шёл Игорь. Он что-то говорил, широко ухмыляясь. Алёна стояла неподвижно, руки по швам. Она не смотрела на него. Смотрела куда-то вдаль, поверх крыш, туда, где когда-то был её дом, её муж, её жизнь.

Игорь подошёл вплотную. Он взял её за подбородок, грубо повернул её лицо к себе. Сказал ещё что-то. Потом его свободная рука опустилась. Не на неё. Он потянулся к загородке, отодвинул деревянную щеколду. Из загона вышла крупная овца, глупо блея.

Коля видел, как тело матери напряглось, как будто её ударили током. Игорь, не отпуская её подбородка, показал рукой на животное. Потом на неё. Его слова не долетали, но смысл был ясен, как удар ножа. Предложение. Приказ.

Алёна зажмурилась. Её горделивая, красивая голова, которую она всегда держала так высоко, медленно, с страшным усилием, наклонилась. Она кивнула. Один раз.

Игорь засмеялся. Звук, грубый и победный, донёсся до окна. Он шлёпнул Алёну по заднице, как скотину, и пошёл прочь, оставив её стоять рядом с овцой, которая тупо жевала жвачку.

Коля отступил от окна. В глазах потемнело. Он упёрся ладонями в грязную столешницу, чувствуя, как дрожь поднимается от колен к животу, к горлу. Он не плакал. Слёз не было. Была только дыра. Чёрная, бездонная. И в ней зрело новое чувство. Не стыд. Не страх. Холодное, тихое, абсолютное понимание.

Они все здесь умрут. Не завтра. Не через неделю. Но они умрут. Либо телом. Либо душой. А, может, и тем, и другим.

Он поднял голову и увидел своё отражение в тёмном стекле кухонного шкафа. Бледное лицо. Синяки под глазами. И глаза... глаза были чужими. В них горел тот самый холод. И ещё что-то. Любопытство. То самое, постыдное, что будило в нём вид обнажённой спины сестры.

Он смотрел на это отражение, на чужака в стекле, и вдруг понял, что граница, которую он искал, между жертвой и тем, кто наблюдает, между тем, кого насилуют, и тем, кто тайно хочет, — её не существует. Она растворилась. Как и он.

Снаружи, совсем близко, у самого крыльца, зашуршала гравием тяжёлая поступь и раздалось влажное, сопящее дыхание. Пёс. Он стоял там, по ту сторону стены, и нюхал воздух. Нюхал его страх. Его похотливое любопытство. Его смерть.

Коля не отрывался от окна. Его ладони, всё ещё вжатые в столешницу, онемели, но он не чувствовал этого. Он чувствовал только жар внизу живота, стыдный, неукротимый, поднимающийся волной от самого вида: мать, стоящая в покорном молчании рядом с животным, и знание того, что сейчас должно произойти.

Игорь вернулся. Не один. С ним был Равшан. Они шли не спеша, уверенно, как хозяева, обсуждая что-то на ломаном русском. Равшан жестикулировал, показывая на овцу, потом на Алёну. Игорь кивал, ухмыляясь.

Коля пригнулся, сделав себя меньше в тёмном проёме окна, но не отвёл глаз. Его дыхание стало частым, поверхностным. Он ненавидел их. Он хотел, чтобы они сдохли. И в то же время его взгляд жадно выхватывал детали: как Игорь взял мать за локоть, повёл её к открытому сараю рядом с загоном; как Равшан затолкал туда же овцу, хлопнув её по крупу.

Дверь сарая закрылась. Коля видел только щель под ней и тусклый свет, вероятно, от фонаря. Он видел тени, двигающиеся за грязным стеклом маленького окошка. Его сердце колотилось так, что звенело в ушах.

Он не думал. Тело думало за него. Рука сама потянулась вниз, к ширинке джинсов. Пальцы нашли молнию, дрожа, расстегнули её. Шорох ткани был оглушительно громким в тишине кухни. Он прислушался — снаружи пёс всё так же сопел, но не лаял.

Его рука залезла внутрь, под ткань трусов. Прикосновение к собственной горячей, уже напряжённой плоти заставило его выдохнуть стоном. Стыд обжёг его, как кипяток, но не остановил. Это было сильнее. Сильнее страха, сильнее отвращения. Это был голод, извращённый и точный.

В сарае что-то происходило. Тени слились. Одна, высокая и прямая — мать. Другая, низкая, на четырёх ногах — животное. Игорь и Равшан двигались вокруг них, направляя, указывая. Коля не видел деталей, но его мозг достраивал их. Ярко. Чётко. Он видел, как должны опускаться её руки. Как должно касаться шерсти её лицо. Что они могли заставить её сделать губами.

Его кулак сжался вокруг своего члена. Движение было резким, почти грубым. Трение кожи о кожу, сухое ещё, причиняло боль, но и эта боль была частью этого. Он прижался лбом к холодному стеклу, глаза зажмурил, но картинки не исчезали. Они горели под веками.

Он представил её выражение лица. Не то пустое, отрешённое, что было у окна. А другое. Униженное. Покорное. То, что он видел у Насти в сарае. То, что рождалось, когда ломалась воля. Его мать. Гордая Алёна Викторовна, которая била грушу в карате до седьмого пота, которая смеялась громко и вела отца за собой.

Его движения ускорились. Ладонь стала влажной. Он представил звуки, которые не слышал: её прерывистое дыхание, блеяние овцы, низкие, довольные голоса мужчин. Он представил запах — шерсти, пота, её духов, которые она, наверное, уже не носила.

В сарае свет замигал. Одна из теней — материнская — опустилась на колени. Чёткий, недвусмысленный силуэт. Коля издал хриплый звук, похожий на рыдание. Его позвоночник выгнулся. Волна накатила из глубины, грязная, липкая, неотвратимая.

Он кончил. Молча, судорожно, в свою же ладонь. Тепло разлилось по пальцам, по животу. Сразу же нахлынула пустота. Острая, леденящая. Он открыл глаза. В сарае свет был теперь неподвижен. Тени разъединились.

Он отдернул руку, как от огня. Смотрел на блестящую, липкую жидкость на своей коже при тусклом свете из окна. От неё шёл запах. Его запах. Смешанный с запахом пыли и отчаяния этой кухни.

Снаружи скрипнула дверь сарая. Вышла сначала овца, потом Алёна. Она шла, не оглядываясь, прямой, почти деревянной походкой. Её волосы были в беспорядке. На тёмной кофте, на плече, белело пятно — кусочек соломы или пуха. Игорь вышел следом, что-то говоря ей вслед, но она не обернулась.

Коля наблюдал, как она пересекает двор, исчезает в темноте возле их флигеля. Его тело остывало. Стыд накрыл с головой, тяжёлый и удушливый. Он только что мастурбировал, глядя на унижение собственной матери. Он использовал её боль, её падение, как топливо для своего грязного возбуждения.

Он вытер руку о грязные джинсы, торопливо застегнул ширинку. Во рту снова стоял вкус желчи. Он был хуже их. Хуже Игоря, хуже дяди. Они хотя бы не притворялись. Они были открытым злом. А он... он был гнилью изнутри. Наблюдателем. Соучастником. Извращенцем.

Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле шкафа. На бледное, искажённое отвращением лицо. Чужака. Влажный шёпот его похоти ещё висел в тихом воздухе кухни, смешиваясь с запахом самогона и собачьего дыхания за дверью.

Вечер опустился на ферму тяжёлым, сырым покрывалом. Коля сидел на краю своей койки в темноте, прислушиваясь к редким звукам снаружи — далёкому блеянию, скрипу двери, грубому смеху. Его руки всё ещё пахли мылом, которым он оттирал с кожи следы своего позора. Запах не выводился.

Вдруг за стеной, со стороны главного дома, послышались голоса — настойчивые, командные. Игорь и ещё кто-то. Потом — низкий, отрывистый ответ его матери. Не крик. Что-то худшее: короткое, подавленное слово. Согласие.

Коля встал. Ноги повели его к щели в ставне сами. Сердце, которое только что было холодным камнем, снова забилось с противной, лихорадочной частотой.

Во дворе, в луже жёлтого света от фонаря у сарая, стояла группа мужчин. Дядя Дмитрий, расплывчатая тень в дверном проёме. Игорь и Равшан. И между ними — Алёна. Она была в той же тёмной кофте и юбке, руки висели плетьми. Перед ней, на короткой верёвке, которую держал Равшан, топтался козёл. Крупный, чёрный, с мощными закрученными рогами и длинной, лохматой шерстью. Животное беспокойно брыкалось, его тёмные, блестящие глаза бессмысленно скользили по людям, а из полуоткрытого рта капала слюна.

Игорь что-то говорил, жестикулируя в сторону животного, потом похлопал Алёну по плечу. Она не дрогнула. Дмитрий из темноты произнёс несколько хриплых слов, и Равшан, ухмыляясь, протянул верёвку Алёне.

Коля видел, как её пальцы, белые в свете фонаря, медленно разжались, как бы против её воли, и приняли грубую пеньковую верёвку. Прикосновение к ней, казалось, обожгло её. Она дёрнула головой, как лошадь, которую тянут за узду.

«Познакомься, Алёна Викторовна, — донёсся голос Игоря, нарочито громкий, чтобы слышно было, наверное, и в доме. — Это Барсик. Нравственный наш работник. Тоже скучает по женскому обществу».

Равшан фыркнул. Дмитрий молчал, наблюдая из тени.

Козёл потянулся к Алёне, тычась влажным носом в её юбку. Она отшатнулась, но верёвка в её руке натянулась, удерживая животное близко. Игорь засмеялся.

«Не бойся, он смирный. Любит, когда чешут за рогами. Или... ниже».

Он сделал похабный жест. Равшан захихикал.

Коля прижался лбом к холодному дереву ставни. Дыхание застряло у него в горле. Он ждал, что мать бросит верёвку, ударит Игоря, закричит. Как раньше. Как та Алёна, что была способна на ярость.

Но она не двигалась. Она смотрела на козла, и в её позе была не просто покорность, а какое-то леденящее понимание. Понимание того, что это — только начало. Что правила игры изменились навсегда. Её гордая шея была согнута, плечи опущены. Она была похожа на осуждённую.

Игорь шагнул ближе. Он взял её свободную руку — ту, что не держала верёвку, — и медленно, почти нежно, опустил её к морде животного. «Погладь. Познакомься».

Пальцы Алёны коснулись жёсткой, свалявшейся шерсти на лбу козла. Она провела ладонью вниз, к носу. Движение было механическим, безжизненным. Козёл фыркнул, ткнулся носом в её ладонь, потом потянулся ниже, к её ногам.

Коля почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот, а внизу живота снова зашевелился тот самый предательский жар. Он ненавидел себя за это. Он молился, чтобы это прекратилось. И в то же время его глаза не отрывались от сцены, выхватывая каждую деталь: как вздрагивает мышца на щеке матери, как мерцает свет фонаря в её коротких, чёрных волосах, как тёмная юбка колышется от толчков нетерпеливого животного.

«В сарай, — скомандовал из темноты Дмитрий. Голос был спокоен, будто он отдавал распоряжение по хозяйству. — Там чище. И... просторнее».

Игорь взял Алёну под локоть, повернул её к тёмному проёму сарая, рядом с которым они стояли. Равшан подтолкнул козла сзади. Животное сопротивлялось, блеяло, но сила была на стороне людей.

Алёна позволила себя вести. Она шла, не глядя по сторонам, её взгляд был прикован к земле перед её ногами. В её молчании была такая бездна стыда и отвращения, что Коле стало физически больно. И всё же его ноги приросли к полу. Он не крикнул. Не выбежал. Он остался наблюдателем. Соучастником.

Они скрылись в темноте сарая. Свет фонаря, который Игорь, видимо, взял с собой, отбросил на стену внутри огромные, пляшущие тени. Затем дверь прикрылась, но не до конца. Осталась щель.

Коля оторвался от щели, сердце колотилось, как пойманная птица. Он не мог оставаться здесь. Он должен был видеть. Должен. Это был приговор, вынесенный ему самому себе. Он бесшумно проскользнул к двери флигеля, приоткрыл её, впустив внутрь влажную, холодную муть ночи.

Двор был пуст. Жёлтый свет фонаря у сарая лился на утоптанную землю, на чёрный прямоугольник открытой двери. Оттуда доносились приглушённые звуки: блеяние, скрежет, низкий голос Игоря. Коля прижался к шершавой стене дома, крался в глубокой тени, каждый шаг отдавался в висках гулким ударом. Запах навоза, пыли и чего-то кислого, животного, становился всё сильнее.

Он подобрался к сараю сбоку, к узкому, запылённому оконцу под самой крышей. Стоя на цыпочках на груде старых кирпичей, он мог заглянуть внутрь. Стекло было мутным, в паутине, но картина за ним была ясна, как кошмар.

Внутри, в круге света от керосиновой лампы, стояла его мать. Алёна. Она была повёрнута к нему боком, лицо в профиль — застывшая маска, из которой ушла даже тень сопротивления. Её юбка была задрана, тёмная ткань смята вокруг талии. Игорь стоял сзади, одной рукой прижимая её согнутое тело вперёд, к стойлу. Другой рукой он направлял крупного, чёрного козла.

Животное стояло на задних ногах, его передние копыта опирались о её поясницу, впиваясь в ткань кофты. Длинный, розовато-серый член козла, толстый и изогнутый, был полностью обнажён. Он тыкался слепым, влажным концом в смуглую кожу её обнажённых ягодиц, в щель между ними, оставляя блестящие полосы слизи. Равшан придерживал животное за рога, ухмыляясь, его глаза блестели в полумраке.

Коля задохнулся. Его рука, будто сама по себе, потянулась к ширинке. Пальцы дрожали, когда расстёгивали пуговицу. Он ненавидел эту часть себя, эту тварь внутри, которая просыпалась при виде этого. Но он не мог остановиться. Это было сильнее его. Сильнее стыда.

Он достал свой член. Он был уже твёрдым, болезненно напряжённым, будто всё его тело кричало одним сплошным, немым желанием. Он обхватил его ладонью. Кожа была горячей, тонкой, пульсирующей. Он не сводил глаз с окна.

В сарае Игорь что-то прошипел, поправил животное. И вдруг — член козла нашёл цель. Толстый, тупой конец упёрся, надавил, и исчез внутри.

Алёна вздрогнула всем телом. Её рот открылся в беззвучном крике. Её спина выгнулась дугой, сухожилия на шее натянулись, как струны. Коля видел, как её живот напрягся, как мышцы на бёдрах задрожали от насильственного вторжения.

Его собственная ладонь задвигалась. Медленно, сначала. Трение было жестоким, почти болезненным, но боль смешивалась с невыносимым возбуждением. Он смотрел, как козёл, ведомый Игорем, начал делать короткие, резкие толчки. Как тёмное, мохнатое тело животного прижималось к её бледной коже. Как её голова бессильно упала на сложенные на стойле руки.

Звук. Сквозь грязное стекло доносился влажный, шлёпающий звук. Частый, мерзкий. И тихий стон. Не блеяние. Человеческий. Её стон. Сдавленный, раздавленный.

Коля ускорил движения. Его дыхание стало прерывистым, рваным. Он прижался лбом к холодному, шершавому бревну стены сарая. В голове не было мыслей. Только картинка. Только ощущение. Глубокое, животное унижение там, внутри. И его собственное, соучастное падение здесь, снаружи.

Он представил, что чувствует она. Растяжение. Грубость. Жар чужого, нечеловеческого тела внутри себя. Полную потерю себя. И от этого представления по его спине пробежала судорога наслаждения, грязного и всепоглощающего.

В сарае движение стало яростнее. Козёл, разгорячённый, работал быстрее, его задние ноги напрягались, толкая массивный круп вперёд. Игорь придерживал Алёну за бедра, его пальцы впивались в её плоть. Равшан что-то говорил, смеялся.

Коля кончал. Тихо, с судорожным выдохом, в сжатую ладонь. Волна отчаяния и наслаждения смыла всё. Он смотрел, как его семя, белое и липкое, стекает между его пальцев, капает на пыльную землю у фундамента сарая. На землю, политую позором его семьи.

Внутри свет лампы дернулся. Козёл издал хриплый, завершающий звук, и его тело обмякло. Игорь оттащил животное назад. Член, блестящий и мокрый, выскользнул наружу.

Алёна не двигалась. Она так и стояла, согнувшись, юбка задрана, спина обнажена. На внутренней стороне её бёдер, в свете лампы, Коля увидел блестящую, мутную полосу. Не её.

Игорь шлёпнул её по заднице, деловито, как по скотине. «Вот и познакомились». Он что-то сказал Равшану, и тот, всё ещё ухмыляясь, повёл опустившегося на все четыре ноги козла к выходу.

Коля торопливо, дрожащими руками, убрал свой член, застегнул джинсы. Ладонь была липкой, вонючей. Он вытер её о кирпич. Внутри него была пустота, холодная и бездонная. Он только что мастурбировал, наблюдая за этим. Он стал частью этого.

Когда он сполз с кирпичей и пополз обратно к флигелю, его тело било мелкой дрожью. Из сарая вышла Алёна. Она шла одна, медленно, пошатываясь. Её руки пытались одернуть юбку, поправить кофту. Она прошла через луч фонаря, и на секунду Коля увидел её лицо. Оно было мокрым от слёз или пота. И абсолютно пустым.

Он замер в тени, пропуская её вперёд. Потом, когда дверь флигеля тихо закрылась за ней, он поплёлся следом, неся в себе тяжёлое, живое знание. Он был не просто свидетелем. Он был тем, кто получал от этого удовольствие. Граница, которую он искал внутри себя — между жертвой и чудовищем, — растворилась, не оставив и следа.

Коля вошёл в флигель, и запах встретил его первым — запах страха, пота и тления, смешанный с едким ароматом его собственного семени на пальцах.

В комнате было темно, только слабый отблеск печного жёлтого глаза падал на пол. Настя сидела на краю своей кровати, спиной к нему, неподвижная, как изваяние. Света, свернувшись калачиком на своей постели, тихо всхлипывала в подушку.

Алёны не было. Дверь в крошечную смежную кладовку, где она ночевала, была прикрыта.

«Где мама?» — голос Насти прозвучал хрипло, но без колебаний. Она не обернулась.

«Она... она только что зашла. В свою комнату».

«Что они с ней сделали?»

Коля замер. Его язык стал ватным. Он видел это — блестящую полосу на внутренней стороне бёдер, пустое лицо в свете фонаря. Слова застряли в горле, предательские и грязные.

«Коля. Что они с ней сделали?» Настя повернулась. В тусклом свете её лицо было бледным, глаза — двумя тёмными провалами. Но в них не было прежнего шока. Была холодная, режущая ясность.

«Я... не знаю».

«Врёшь».

Она встала. Её высокая, угловатая фигура отбросила на стену огромную, колеблющуюся тень. Она подошла к нему вплотную. От неё пахло мылом и чем-то горьким — отчаянием.

«Ты смотрел. Я знаю, что ты смотрел. Твои глаза... они всегда всё видят. И ничего не делают».

Каждое слово било точно в цель. Коля опустил взгляд. Его руки, липкие, сжались в кулаки.

«Что ты хочешь, чтобы я сделал?» — прошептал он.

«Я хочу, чтобы ты перестал врать! Хотя бы мне!» — её голос сорвался на шёпот, резкий и полный боли. — «Они сломали маму. Я это видела, когда она зашла. Они сломали её, Коля. И следующими будем мы. Мы уже...»

Она не договорила, резко отвернулась, снова скрестив руки на груди, как будто пытаясь спрятать то, что так привлекало их внимание — эту полную, тяжёлую грудь, от которой к вечеру ломило спину.

Дверь флигеля с скрипом распахнулась, впустив внутрь поток холодного воздуха и широкую, коренастую фигуру Игоря.

Он стоял на пороге, освещённый сзади мутным лунным светом, и медленно обводил взглядом комнату. Его глаза, маленькие и заплывшие, скользнули по плачущей Свете, задержались на Насте, спиной к нему, и наконец упёрлись в Колю.

«А, вся семейка в сборе», — прохрипел он. От него пахло перегаром, потом и чем-то животным, кислым. — «Мамаша ваша приболела немного. Отдыхает. Так что вы теперь под моим присмотром».

Света затихла, затаив дыхание. Настя не шевелилась, но Коля видел, как напряглись её плечи под тонкой ткань ночной рубашки.

Игорь шагнул внутрь, захлопнул дверь. Он прошёл к печке, потрогал железную дверцу, обжёгся, сплюнул. Потом развернулся и медленно, с тяжёлой поступью, направился к кроватям.

Он остановился сначала перед Светой. Та зажмурилась, вжалась в матрас.

«Чего ревёшь, беляночка?» — он протянул руку, грубым пальцем провёл по её мокрой щеке. — «Скучаешь? Мы скоро... поиграем ещё».

Его палец скользнул ниже, к шее, к вороту её платья. Света затряслась.

«Не трогай её», — голос Насти прозвучал тихо, но чётко. Она всё ещё стояла, отвернувшись.

Игорь медленно повернул голову. Ухмылка сползла с его лица. «Чё сказала?»

«Я сказала — не трогай её».

Он оставил Свету, сделал два шага и оказался вплотную к Насте. Он был ниже её, но шире в два раза. Его дыхание, тяжёлое и горячее, коснулось её затылка.

«Ты мне указывать будешь, шлюха?» — он схватил её за длинные русые волосы у самого корня и резко дёрнул, заставляя откинуть голову назад.

Настя вскрикнула от боли, её тело выгнулось. Руки, скрещённые на груди, разжались, инстинктивно потянулись к его руке.

«Вот так-то лучше. Видно всё».

Его взгляд пополз вниз по её вытянутой шее, остановился на выступе ключиц, затем утонул в округлости груди, отчётливо проступавшей под тонкой тканью. Он прижался к ней сзади, и Коля увидел, как его свободная рука обхватила её талию, а ладонь поползла вверх, к груди.

«Нет...» — выдохнула Настя, пытаясь вывернуться, но хватка в её волосах была железной.

«Молчи. Ты уже не девственница. Что там беречь-то?»

Его большая, грубая ладонь накрыла её левую грудь целиком, сжала. Настя застонала — от боли, от унижения. Её глаза, полные слёз, встретились с глазами Коли. В них был немой вопрос. И упрёк.

Коля стоял, как парализованный. Внутри всё кричало. Ноги были ватными. Он видел, как пальцы Игоря впиваются в мягкую плоть через ткань, как он мнёт её, будто проверяя спелость фрукта.

«Чё стоишь, мамин сынок? — Игорь не сводил с него глаз, продолжая мять грудь Насти. — Нравится? Хочешь тоже? Она же сестра. Должна делиться».

«Отстань от неё», — выдавил из себя Коля. Голос прозвучал тихо, жалко.

Игорь рассмеялся. «Ого. Заговорил. Ну давай, защити. Покажи, на что способен папин наследничек».

Он резко отпустил Настю. Та, пошатнувшись, едва удержалась на ногах, прижимая ладонь к помятой, болезненной груди.

Игорь направился к Коле. Каждый его шаг отдавался в тишине комнаты глухим стуком. Он остановился так близко, что Коля чувствовал исходящий от него жар и запах.

«Всё, что у вас есть, — это моё, — прошипел он. — Ваша мамаша. Эта... — он кивнул на Настю. — Маленькая. И ты. Ты — самый интересный. Потому что ты смотришь. И тебе нравится».

Он протянул руку и похлопал Колю по щеке, унизительно, как ребёнка. Потом опустил ладонь ниже, к его животу, и резко, с силой провёл вниз, к паху.

Коля вздрогнул, отпрянул, но было поздно. Рука Игоря нащупала ширинку, задержалась на ней.

«Всё ещё возбуждён, а? После сарая? — Игорь ухмыльнулся, видя панику в его глазах. — Грязный щенок. Я знал».

Он с силой сжал его между ног. Боль, острая и унизительная, пронзила Колю. Он скривился, слеза выступила на глазу.

«Научишься слушаться. А пока... смотри».

Игорь отпустил его и снова повернулся к Насте. Та отступила к стене, прижалась к ней спиной. Страх на её лице сменился ледяным, ненавидящим спокойствием.

«Подойди сюда», — скомандовал Игорь.

Она не двинулась с места.

Он шагнул к ней, схватил за руку и потащил к печке, к кругу жёлтого света. «Я сказал — подойди. Хочу рассмотреть, на что мои деньги потрачены».

Он развернул её лицом к комнате, к Коле и Свете, и встал сзади. Его руки обхватили её бока, поползли вверх, к груди. На этот раз он засунул ладони под ткань её рубашки.

Настя зажмурилась. Губы её плотно сжались. Но она не издала ни звука.

Коля видел, как тёмные, волосатые руки Игоря двигаются под светлой тканью, как он обнажает её грудь, вынимает её на свет, большую, бледную, с тёмным соском. Он видел, как грубые пальцы щиплют и перебирают нежную кожу.

«Вот. Красиво. И тебе, братец, нравится, да? — Игорь прижался губами к её обнажённому плечу, не сводя глаз с Коли. — Можешь смотреть. Это теперь твоё развлечение».

Одна его рука осталась на груди, другая поползла вниз, по животу Насти, к подолу рубашки. Она резко вдохнула, её тело напряглось в последней попытке сопротивления.

«Стой смирно», — рыкнул он ей в ухо и впился зубами в мочку.

Его рука скользнула под рубашку, между её бёдер. Настя вскрикнула — коротко, сдавленно. Её ноги подкосились, но он удерживал её на ногах своим телом.

Коля не мог отвести глаз. В его голове стучала одна мысль: он должен что-то сделать. Должен. Но его тело не слушалось. А внизу живота, предательски, снова шевельнулся тот самый тёплый, стыдный жар. От вида её унижения. От её крика. От того, что это происходило на его глазах, и он был частью спектакля.

Игорь что-то делал там, внизу, его рука двигалась под тканью. Лицо Насти исказилось гримасой — не удовольствия, а глубокого, физиологического отвращения, смешанного с чем-то ещё. Слеза скатилась по её щеке и упала на тыльную сторону руки Игоря.

«Вот видишь, — хрипел он, обращаясь к Коле, но глядя на лицо Насти. — Она уже привыкает. Скоро сама просить будет».

Он вытащил мокрую руку, поднёс пальцы к своему носу, шумно вдохнул. Потом посмотрел на Колю. «Пахнет страхом. И тобой. Хо

Хочешь понюхать?» — Игорь протянул руку к лицу Коли, пальцы блестели влагой в тусклом свете.

Коля отшатнулся, ударившись спиной о стену. В горле встал ком. Он кашлянул, пытаясь проглотить тошноту.

«Фу, брезгливый», — фыркнул Игорь и вытер пальцы о штанину. Он отпустил Настю, оттолкнув её от себя. Та, шатаясь, прислонилась к печке, торопливо засовывая грудь обратно под рубашку, дрожащими пальцами застёгивая пуговицы.

«Запомни, мамин сынок, — Игорь поправил ремень. — С этого дня ты — мои глаза. Будешь смотреть, где скажу. И молчать. А если твой язычок зачешется...» Он не договорил, только медленно провёл пальцем по горлу, глядя на Свету, которая вся съёжилась на кровати, уткнувшись лицом в колени.

Он вышел, хлопнув дверью. Замок щёлкнул снаружи.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Насти и тихими всхлипами Светы. Коля стоял, прижавшись к стене, чувствуя, как по его ногам бегут мурашки, а в голове пульсирует одна мысль: он ничего не сделал. Снова.

Настя не смотрела на него. Она методично, с каким-то исступлённым упрямством, застёгивала одну пуговицу за другой. Её пальцы скользили, не слушались. Она издала звук, похожий на рычание, и дёрнула ткань так, что пуговица отлетела, звякнув об пол.

«Насть...» — начал Коля.

«Молчи, — её голос был хриплым, но твёрдым. — Просто молчи».

Она наклонилась, подняла пуговицу, зажала её в кулаке. Потом подошла к тазу с водой, который так и стоял посередине комнаты. Вода была уже холодной, мутной. Она замерла над ним, глядя на своё отражение, размытое и искажённое.

«Он прав, — прошептала она в воду. — Ты смотрел. И тебе понравилось».

«Нет!» — вырвалось у Коли, но это прозвучало фальшиво даже в его собственных ушах. Потому что жар внизу живота ещё не угас. Потому что картина — её обнажённая грудь, её искажённое лицо — горела у него на сетчатке.

Настя обернулась. Её глаза, красные от слёз, были сухими и невероятно старыми. «Я чувствовала. Когда он это делал... я видела твой взгляд. Ты не отворачивался. Ты изучал».

Она подошла к нему вплотную. От неё пахло потом, страхом и чужими руками. «Что ты там искал, Коля? Что хотел увидеть?»

Он не мог ответить. Его язык прилип к нёбу. Он видел каждую пору на её бледной коже, каждую ресницу. Видел ту самую пуговицу, которую она сжала в руке так, что костяшки побелели.

«Я ненавижу тебя, — выдохнула она, но в её голосе не было злобы. Была усталость. Констатация. — И я ненавижу себя больше. Потому что когда его пальцы... — она сглотнула, — когда он трогал, а ты смотрел... мне было стыдно. Но ещё... ещё было невыносимо».

Она отвернулась, потерла ладонью лоб, будто стирая мысль. «Принеси горячей воды. Из чайника. Я должна отмыться. Всю. До последнего места».

Коля, словно на автомате, взял оцинкованный чайник, стоявший у печки, и вышел в сени. Там, в чёрном котле, тлели угли. Он поставил чайник, руки тряслись. Он слышал за дверью тихий разговор Насти со Светой, утешающий шёпот, который тут же обрывался. Его сестра, только что объявившая о ненависти, теперь успокаивала младшую. А он стоял в темноте и ждал, когда вода нагреется, чувствуя, как его собственная грязь въелась под кожу, в самую душу.

Он вернулся с тяжёлым, горячим чайником. Настя уже сняла рубашку и юбку, стояла в лифчике и трусиках, повернувшись к нему спиной. Её спина была прямой, почти гордой, но тонкие мышцы плеч подрагивали.

«Вылей в таз. И... помоги мне с крючком», — она кивнула на застёжку бюстгальтера.

Коля вылил воду. Пар поднялся белым облаком, смешавшись с пылью в воздухе. Он подошёл к ней сзади. Его пальцы, холодные и неуклюжие, нашли маленькие металлические крючки. Он возился с ними, чувствуя тепло её кожи через тонкую ткань, запах её волос — тот самый, домашний, яблочный, который не убил даже чужой пот.

Застёжка расстегнулась. Настя вздохнула, когда лямки ослабли. Она стянула лифчик и бросила его на пол, потом быстрым движением сняла трусики. Теперь она стояла полностью обнажённая, освещённая неровным светом от печки, спиной к нему.

«Мочи тряпку», — приказала она, и в её голосе снова прозвучала та самая попытка быть взрослой, твёрдой, которая всегда давала трещину.

Коля опустил тряпку в таз, выжал. Вода была почти обжигающей. Он протянул её ей.

«Нет. Ты. Ты должен. Ты видел всё. Теперь ты и мойся», — она обернулась. Её лицо было каменным, но губы дрожали. Грудь, большая и тяжёлая, с тёмными, набухшими от грубых прикосновений сосками, была выставлена напоказ — не как дар, а как обвинение. Следы от пальцев Игоря краснели на бледной коже.

Коля замер, тряпка в его руке капала на пол. Он смотрел на эти синяки, на её живот, на тёмный треугольник волос внизу. Его собственное дыхание стало частым, поверхностным.

«Боишься? — спросила она тихо. — Или хочешь?»

Он не знал. В нём бушевало всё сразу — жалость, острая как нож, стыд, жгучий и липкий, и то самое любопытство, тёмное и настойчивое, которое заставляло его глаза скользить по её телу, запоминая каждую деталь, каждую кривизну.

«Делай», — прошептала она, закрывая глаза.

Коля поднял тряпку. Первое прикосновение к её плечу заставило её вздрогнуть. Кожа была горячей, почти лихорадочной. Он водил тряпкой, смывая невидимую грязь, двигаясь вниз, к спине. Он видел позвонки, выступающие под кожей, родинку у самого основания позвоночника. Его пальцы, держащие тряпку, касались её тела. Мягкого. Живого.

Он опустился на колени, чтобы вымыть ей ноги. Длинные, стройные, с маленькими синяками на коленях. Он водил тряпкой по икрам, по бёдрам, обходя интимные места, чувствуя, как его собственная кровь стучит в висках и приливает вниз, к паху, предательски и неумолимо.

«Всё, — сказал он, голос сорвался на хрип. — Готово».

«Нет, — открыла глаза Настя. Они блестели в полумраке. — Не готово. Внутри бёдер. И... там. Он трогал там. Ты же видел».

Коля посмотрел вверх. Она стояла над ним, и её тело было огромным, подавляющим. Её взгляд не отпускал. Он смочил тряпку снова, его рука дрожала. Он провёл тряпкой по внутренней стороне её бедра, близко, так близко к тому месту, откуда исходил смутный, тёплый запах, смешанный теперь с запахом мыла и страха.

Настя задержала дыхание. Её живот напрягся. Коля видел, как мышцы под кожей играют. Он сделал ещё одно движение, ещё ближе, ткань слегка коснулась курчавых волос.

Она резко выдохнула. «Довольно».

Она выхватила у него тряпку, сама быстро, почти яростно, протерла себя между ног, затем подмышки, шею. Вода в тазу стала серой. Она вылила её в помойное ведро, налила чистой, умыла лицо.

Стоя перед ним мокрая, чистая, она казалась ещё более обнажённой. Уязвимой и сильной одновременно. Она взяла полотенце и стала вытираться, движениями резкими, будто стирающими с кожи не только воду, но и память.

«Теперь ты, — сказала она, не глядя на него. — Раздевайся. Я буду мыть тебя. Чтобы ты помнил. Чем запачкался, глядя на меня».

«Раздевайся, Коля», — повторила Настя, и в её голосе не было просьбы. Была плоская, холодная команда. Полотенце, которым она вытиралась, она бросила к его ногам.

Коля стоял, не двигаясь. Его руки казались чужими, тяжёлыми. Он видел, как в углу комнаты, на своей кровати, притихла Света, укрывшись одеялом с головой, но он знал — она смотрит. Всегда смотрит.

«Или ты хочешь, чтобы я сама тебя раздела? Как ребёнка?» — она сделала шаг вперёд. Капли воды с её волос упали на пол.

Дрожащими пальцами Коля расстегнул первую пуговицу своей рубашки. Потом вторую. Ткань, пропахшая потом и страхом, разошлась, обнажив его худую, бледную грудь. Он стянул рубашку с плеч, бросил её на пол рядом с её вещами. Потом потупил взгляд, расстегивая ремень, ширинку. Джинсы упали к его лодыжкам. Он стоял в трусах, чувствуя, как весь воздух в комнате стал густым и липким, как сироп.

Настя оценивающе оглядела его. Её взгляд скользнул по его ключицам, рёбрам, задержался на очевидной выпуклости в ткани его трусов. Уголок её рта дёрнулся — не улыбка, а что-то горькое и торжествующее. «Вот видишь. Ты такой же грязный. Весь в своём подглядывании». Она взяла свежую тряпку, смочила её в тазу.

Она начала с его лица. Грубо, почти болезненно протёрла лоб, щёки, шею. Вода была тёплой, но её движения были холодными. Она опустилась ниже, водя тряпкой по его груди, животу. Коля зажмурился, стараясь не дышать. Её пальцы, держащие тряпку, скользили по его коже, и каждый раз, когда они проходили близко к его пупку, ниже, по животу, его тело предательски вздрагивало.

«Открой глаза, — приказала она шёпотом. — Смотри на меня. Как ты смотрел тогда».

Он повиновался. Она стояла на коленях перед ним, её лицо было на уровне его живота. Её мокрые волосы касались его бёдер. Она отбросила тряпку. Её руки, голые теперь, легли на его бёдра. Холодные. Твёрдые.

«Ты возбудился, глядя, как меня насилуют, — констатировала она, и её голос был безжизненным, как чтение приговора. Её пальцы вцепились в резинку его трусов и резко стянули их вниз.

Его член, напряжённый и тёмный от прилива крови, выпрямился навстречу сырому, холодному воздуху. Коля попытался прикрыться руками, но Настя грубо отшвырнула его ладони.

«Не прячь. Покажи. Покажи, чем ты запачкался», — она смотрела прямо на него, и в её глазах горел странный огонь — ненависть, отчаяние и что-то ещё, чего Коля не понимал.

Она обошла его, встала сзади. Её голое, влажное тело прижалось к его спине. Он почувствовал мягкость её грудей, холод её кожи, струйки воды. Её дыхание обожгло его ухо. «Ты стоял и смотрел. И это тебя завело. Ты — тварь». Её рука скользнула вперед и обхватила его член.

Прикосновение было шокирующим, грубым, лишённым какой-либо нежности. Её пальцы сжали его, начали двигаться вверх-вниз, сухо, почти болезненно. Коля ахнул, его колени подкосились. «Стой прямо, — прошипела она, прижимаясь к нему всей тяжестью. — Прими это. Как я приняла».

Её движения были не в ритме удовольствия, а в ритме наказания. Резкие, отрывистые толчки. Другая её рука поднялась к его лицу. Пальцы, пахнущие мылом и её кожей, впились в его щёку, заставили открыть рот. «Ты молчал этим ртом», — прошептала она, и два её пальца грубо проникли ему за зубы, коснулись языка.

Коля поперхнулся. Слюна потекла по его подбородку. Он стоял, пригвождённый к месту её телом, её руками, её унижением. Её таз толкался в его ягодицы, имитируя жёсткие, животные фрикции. Она трахала его сзади, не проникая внутрь, но делая это так яростно, так оскорбительно откровенно, что стыд сжигал его изнутри ярче любого огня.

И всё же, сквозь стыд и унижение, волнами поднималось что-то другое. Мучительно-сладкое, неостановимое. Её рука на его члене, её грудь у его спины, её шёпот проклятий в ухо — всё это сливалось в один ослепляющий импульс. Его дыхание стало хриплым, прерывистым. Живот затрясся.

«Кончай, — приказала она, ускоряя движения руки, вдавливая пальцы глубже в его рот. — Кончай, грязный подглядыватель. Кончай, глядя на нашу сестру».

Коля, через слёзы и слюну, увидел, как Света сидит на кровати, сбросив одеяло. Её глаза, огромные от шока, были прикованы к ним. Её рука, спрятанная под простынёй, судорожно двигалась. Её лицо было искажено чем-то похожим на ужас и на жадное, виноватое любопытство.

Вид этого, команда Насти, её безжалостная рука — всё оборвалось. Оргазм накрыл Колю не волной наслаждения, а судорогой стыдливого, мучительного освобождения. Он закричал, звук приглушённый её пальцами во рту, его тело выгнулось, и он пролился горячими струями себе на живот и на её сжимающую руку.

В тот же миг Света издала тихий, сдавленный стон, её глаза закатились, и она вся затряслась, уткнувшись лицом в колени, её собственная рука под одеялом замерла в спазме.

Настя выдернула мокрые пальцы из его рта, оттолкнулась от него. Она смотрела на свою руку, испачканную его семенем, с таким ледяным отвращением, будто это была кислота. Потом подняла взгляд на Колю, который стоял, опустошённый, дрожащий, с мутными глазами.

«Запомни, — прошептала она хрипло. — Теперь мы все в этом. Все грязные. Никто не уйдёт».