Алла Борисовна вызвала меня в кабинет так внезапно, что я сразу понял — разговор будет серьёзный. Она всегда говорила коротко, по существу, без лишней воды.

— Игорь, — начала она, листая бумаги, — Федерация фигурного катания подтвердила аккредитацию. Пекин. Три недели. Ты летишь со своим другом Андреем. Собирайся. Вылет через два дня.

Приказ прозвучал жёстко, но справедливо. Я лишь кивнул — внутри кольнуло волнение, но вместе с ним пришла какая-то странная, чистая решимость.

Но настоящая часть разговора ждала меня дома.

Света встретила меня тепло. Она как раз ставила чай, и запах мяты мягко стелился по кухне. Когда я сказал ей про три недели в Пекине, она замерла лишь на секунду, потом чуть улыбнулась — той своей домашней, женской улыбкой, от которой всегда становится тихо внутри.

— Три недели... — повторила она, подходя ко мне ближе. — Это долго.

Она провела пальцами по моему рукаву, будто проверяла ткань — а на самом деле просто хотела коснуться.

Света всегда делала такие мелочи неосознанно.

— Справлюсь, — сказал я спокойно. — Работа есть работа.

Она прижалась ко мне ещё чуть плотнее и тихо, почти шёпотом добавила:

— Я буду скучать. Очень.

Я улыбнулся — спокойно, уверенно, так, как ей нужно было.

— Я тоже, Свет.

Она отступила на шаг, глядя на меня чуть приподняв подбородок — кокетливо, женственно:

— Но если ты вдруг... соскучишься по мне слишком сильно...может, я буду высылать тебе... ну... горячие фото?

Чтобы тебе там, в Пекине, было не так одиноко.

Говорила она мягко, без напора, но в глазах блестело озорство: она точно знала, какой эффект это возымеет.

Я подошёл, поймал её ладонь и тихо сказал:

— Хочешь — присылай. Мне нравится, когда ты такая игривая.

Света улыбнулась шире — нежно, немного смущённо, но явно довольная тем, что услышала.

Потом она сделала паузу, коснулась пальцами моей груди и уже более серьёзно спросила:

— Игорь... пока тебя не будет... если я захочу встретиться с Анатолием Васильевичем... ты не будешь против?

Она говорила это осторожно, мягко, как будто боялась обидеть или задеть.

Я вдохнул глубоко — и спокойно.

— Не буду, Свет.

Мы честные друг перед другом — так проще.

Только... если соберёшься...пиши мне. Хоть коротко. Чтобы я знал, что у тебя всё хорошо.

Она выдохнула — тихо, почти облегчённо — и прижалась лбом к моему плечу.

— Спасибо, любимый...Ты даже не представляешь, как это для меня важно. Я... буду писать. Обещаю.

Я обнял её, чувствуя, как она расслабляется в моих руках — по-домашнему, и в то же время в ней оставалась та самая искорка кокетства, которую невозможно загасить.

И где-то внутри меня возникла очень чёткая мысль:

отношения с честной, открытой sexwife — это удивительное чувство спокойствия. Никаких догадок. Никакой лжи. Она не скрывает. Я не подозреваю.

Мы выбираем доверять — и это сильнее ревности.

Света подняла голову, мягко поцеловала меня в щёку и тихо сказала:

— Тогда я буду хорошей девочкой... и хорошей женой.

Буду скучать. Но... ждать...

Её голос был игривый — но нежный.

И я понял: эти три недели будут особенными для нас обоих.

Перелёт прошёл спокойно, даже буднично. Самолёт был почти полный: спортсмены, тренеры, журналисты — все с одинаково усталыми лицами и одинаковым ожиданием работы впереди. Я сидел у окна, смотрел, как под крылом исчезает привычный пейзаж, и ловил себя на странном чувстве: я уезжал надолго, но внутри не было тревоги. Было ощущение, что дома всё... на своих местах.

Андрей болтал без умолку — про рейтинги, про возможные скандалы, про то, как китайцы умеют делать шоу. Я слушал вполуха, время от времени кивая.

В Пекине нас встретил влажный холод и ровный, отлаженный до автоматизма порядок. Быстрое прохождение контроля, трансфер, гостиница. Большой, безликий холл, запах кофе, ковры, по которым за эти три недели пройдут сотни людей с бейджами на шее.

Поселили нас на одном этаже с другими журналистами. Номер оказался на двоих — стандартный, аккуратный, с двумя кроватями и большим окном на город.

Пресс-центр оказался именно таким, каким и должен быть: шумным, многоязычным, живым. Экран за экраном, расписания тренировок, списки спортсменов, знакомые лица. Кто-то махал рукой, кто-то подходил поздороваться — журналистская среда быстро стирает дистанцию. Здесь все были «на работе», и это объединяло.

Коллеги подтягивались постепенно: европейцы, азиаты, несколько знакомых из прошлых соревнований. Кофе, короткие шутки, первые споры о фаворитах. Всё шло своим чередом, будто я всегда был здесь.

И только вечером, вернувшись в номер, я снова почувствовал ту тонкую нить, которая тянулась через полмира. Я достал телефон — сообщение от Светы уже было. Короткое. Домашнее. Тёплое. И я поймал себя на простой, почти удовлетворённой мысли:

я здесь — в работе, в движении, в чужом городе.

Она там — в своей жизни, честной со мной. Без вранья. Без игр в прятки.

И это, как ни странно, давало чувство устойчивости. Тихой, взрослой уверенности, что всё идёт именно так, как мы решили.

Дни в Пекине потекли быстро и ровно. Я втянулся в ритм почти незаметно: утренние подходы, тренировки, пресс-конференции, тексты по ночам. Работа выстроилась, город перестал быть чужим, а номер в гостинице — временным убежищем между днями.

В тот вечер для журналистов устроили небольшой фуршет. Ничего особенного: бокалы, негромкая музыка, разговоры о прокатах и судействе. Мы с Андреем выпили немного — не для настроения, скорее по инерции, как это бывает после длинного рабочего дня. Без лишнего веселья, просто чтобы отпустить напряжение.

Возвращались в номер уже поздно. Андрей, не включая верхний свет, достал из сумки бутылку виски.

— По глотку? — спросил он.

— Давай, — кивнул я. — Символически. Завтра снова работа.

Мы чокнулись молча. Виски приятно обжёг горло, и комната наполнилась той самой тишиной, в которой обычно и начинаются разговоры по-настоящему.

Андрей посмотрел на меня внимательно, без шуток:

— Слушай... я смотрю, поездка в Турцию вам со Светкой явно пошла на пользу.

Я усмехнулся — спокойно, без напряжения:

— Да. Хорошую идею ты тогда подкинул.

Он сделал ещё один глоток.

— Успокоилась жена?

— Можно и так сказать, — ответил я уклончиво.

Андрей хмыкнул, покачал бутылку в руке:

— Что-то ты недоговариваешь. Мы вроде как друзья.

Я немного помолчал, глядя в окно, на огни ночного Пекина, и потом коротко, без деталей, сказал:

— Мы решили попробовать открытые отношения. Я понял, что Светланка... hotwife.

Андрей поднял брови, но без осуждения — скорее с интересом.

— Серьёзно...

Пауза.

— И она... дальше встречается с Анатолием Васильевичем?

— Да, — ответил я ровно.

— И ты оставил её одну... на три недели?

Я пожал плечами:

— Я верю ей. Мы договорились.

Он ещё секунду смотрел на меня, потом кивнул — медленно, по-мужски.

— Ну... — сказал он наконец, — это твой огород, друг. Если вы оба в этом уверены — значит, так и надо.

Он поставил бутылку на стол.

— Ладно. Пора спать. Завтра работа.

— Да, — согласился я. — Завтра снова работа.

Я уже почти проваливался в сон, когда телефон тихо завибрировал.

В номере было темно, Андрей спал, за окном Пекин жил своей ночной жизнью. Я даже не сразу понял, что это сообщение — здесь была глубокая ночь, а в Москве только поздний вечер.

Светик: «Ты спишь?»

Я улыбнулся, и набрал: «Почти. У вас ещё вечер?»

Ответ пришёл быстро, будто она держала телефон в руке.

— «Да... только села. Подумала о тебе.»

Я перевернулся на бок, удобнее устраиваясь на подушке.

— «Как ты там?» — написал я.

Небольшая пауза.

— «Нормально. Тихо. Даже непривычно без тебя.»

«Слушай... а у вас там много девушек?»

Я усмехнулся — без напряжения, спокойно.

— «Конечно есть. Работа всё-таки.»

«Но мне, если честно, кроме тебя никто не нужен.»

Ответ прилетел почти сразу: «А как же желание?»

Я немного подумал и написал так же спокойно, как сказал бы вслух: «Если совсем прижмёт — справлюсь рукой.»

Секунда тишины, потом: «Бедненький...»

Я тихо усмехнулся и спросил: «А ты?»

На этот раз пауза была длиннее.

Я уже почти решил, что она передумала отвечать, когда экран снова загорелся.

— «Меня Анатолий Васильевич зовёт в эту пятницу... в сауну.»

Я почувствовал, как сон окончательно отступает, но внутри всё оставалось спокойно.

— «Ты пойдёшь?» — спросил я.

Ответ был не сразу.

Будто она ждала именно этих слов.

— «А ты против?»

Я лежал в темноте, слушал ровное дыхание Андрея и вдруг очень ясно понял — это и есть тот самый момент доверия, о котором мы говорили.

— «Нет.»

Долгая пауза. Потом: «Спасибо... что так.»

Я не стал писать больше.

Иногда одно короткое слово весит больше, чем длинные объяснения.

Отложил телефон, закрыл глаза и позволил себе снова уйти в сон — с ощущением странного, взрослого спокойствия.

Светлана вышла из такси, кутаясь в длинное шерстяное пальто, под которым скрывались тёплые джинсы и свитер. Декабрьский вечер был морозным, снег хрустел под каблуками её сапог, а дыхание вырывалось белыми облачками. Баня Анатолия Васильевича манила теплом и тайной, обещая контраст с уличным холодом.

Дверь бани открылась, и на пороге появился Макар. Здоровый, как медведь, старик за шестьдесят, с густой седой бородой и плечами, выкованными годами труда. Его глаза, прищуренные и мудрые, скользнули по ней с уважением, без вульгарности.

— Добрый вечер, барышня, — прогремел он басом, пропуская её внутрь. — Профессор задерживается, дела у него. Но велел принять Вас как родную. Заходите, согрейтесь.

Светлана кивнула, чувствуя лёгкий озноб от предвкушения. Макар провёл её в раздевалку — уютную комнату с деревянными лавками и вешалками, где воздух уже был пропитан ароматом берёзы.

— Здесь переодевайтесь, — сказал он просто, указывая на стопку полотенец. — Баня готова, пар свежий. Я пока веник подготовлю.

Она осталась одна. Скинула пальто, сапоги, свитер, джинсы — всё, что защищало от декабрьского холода. Полностью обнажённая, она взяла большое белое полотенце и обернула им бёдра, оставив грудь открытой. Кожа покрылась мурашками от контраста тепла и воспоминаний о морозе снаружи. Перед зеркалом она сделала пару селфи — игривых, с лукавой улыбкой, — чтобы потом отправить Игорю. Пусть увидит, как она "расслабляется" в одиночестве. Это была её маленькая игра.

Затем Светлана вышла в предбанник, где Макар ждал с веником. Он кивнул одобрительно, без лишних слов, и повёл в парилку. Там было жарко, пар обволакивал тело, как горячее дыхание. Она сама скинула полотенце, легла животом на полок, чувствуя, как дерево прогревается под ней. Макар, в своей набедренной повязке, начал парить — лёгкими, ритмичными ударами веника по спине, плечам, ногам. Его движения были профессиональными, как у банщика.

Светлана закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Жар, удары веника, грубая сила рук Макара — всё это будило в ней возбуждение, волнами накатывающее от живота к груди. Она чувствовала, как тело реагирует: кожа розовеет, дыхание учащается, а мысли кружат вокруг. Это не было предательством — это была энергия, которую она черпала, как воздух. Игорь где-то далеко, в своей тени, но в её фантазиях он наблюдал, молча соглашаясь.

Вдруг дверь в предбанник хлопнула — Анатолий Васильевич наконец приехал. Его шаги были уверенными, голос — спокойным, как всегда.

— Макар, ты её не утомил? — спросил он с лёгкой усмешкой, входя в парилку в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер.

— Только разогрел, профессор, — ответил старик, отступая с веником в руках.

Анатолий Васильевич посмотрел на Светлану с тем самым взглядом — проницательным, доминирующим, но мягким. Он сел рядом, его рука коснулась её плеча.

Я развернулась и легла на спину, чувствуя, как горячий пар обволакивает мою кожу, делая её влажной и блестящей от пота. Мои груди, полные и тяжёлые от жара, поднялись вверх, соски затвердели, как маленькие бугорки, реагируя на каждое движение воздуха. Полок подо мной был скользким от конденсата, и я растянулась, позволяя телу полностью открыться. Но тут я заметила их взгляды — Анатолий Васильевич и Макар уставились на мои груди, их глаза расширились слегка, зрачки потемнели от желания, а потом медленно опустились ниже, на мой аккуратный кустик тёмных волос, который слегка намок от пара и возбуждения. Макар сглотнул, его кадык дёрнулся, и он крякнул, как будто пытаясь скрыть хриплый вздох, его широкая грудь вздымалась тяжелее обычного под набедренной повязкой, где, кажется, что-то напряглось. Анатолий Васильевич же улыбнулся уголком рта, его взгляд был уверенным, оценивающим, как у коллекционера, изучающего редкий экспонат, и я увидела, как его полотенце слегка приподнялось спереди — явный признак эрекции.

Макар наконец отвернулся, бормоча под нос: "Эх, дела..." — и вышел из парной, как будто он спешил уйти от соблазна, дверь скрипнула за ним.

Анатолий Васильевич, взял специальную перчатку, грубую на ощупь, пропитанную мылом и маслами, и с видимым удовольствием стал мыть и натирать меня. Его движения были уверенными: перчатка скользила по моим плечам, спускаясь к груди, где он задержался, растирая соски круговыми движениями, заставляя их пульсировать, а меня — еле сдерживать вздох. Затем ниже — по животу, бёдрам, внутренним сторонам ног, оставляя пену и заставляя кожу гореть. Моё бёдро непроизвольно сжались, а между ног всё стало ещё влажнее, не только от пара.

— Как там Игорь в Пекине, старается? — спросил он с лёгкой иронией в голосе, его глаза искрились, как будто он знал секрет. — Он у тебя хороший журналист. Алла Борисовна, главред "Форварда", хвалит его. А она просто так не болтает. Наверное, там, в Китае, он весь в работе, бедняга, даже не подозревает, как его жена здесь... мёрзнет в декабре.

Я старалась отвечать спокойно, хотя моё тело подводило — дыхание участилось, щёки вспыхнули, а соски отреагировали на его слова, напрягшись ещё сильнее.

— Да, созваниваемся и общаемся постоянно, — ответила я ровным голосом, глядя в потолок, чтобы не выдать дрожь. — Он с своим другом Андреем с телевидения в одном номере. Занятый, говорит, много работы.

Он хмыкнул, продолжая натирать, теперь спускаясь к моим ступням, но его пальцы в перчатке слегка дрожали — признак его собственного возбуждения, — и я заметила, как его полотенце снова шевельнулось.

— Теперь на животик ложись, Светик, — сказал он с той же иронией, его тон был мягким, но насмешливым. — И как он не переживает, что жену на месяц оставил одну? В такой холодный декабрь... Молодые мужья нынче такие доверчивые, или, может, просто слепые? А ты здесь, бедная, одна-одинёшенька, без мужского тепла.

Я развернулась и легла на животик, прижимаясь грудью к полку — мои соски потёрлись о дерево, посылая искры по телу, — и сразу почувствовала его движения на спине: сильные, разминающие, перчатка скользила вниз, к ягодицам, заставляя мышцы расслабляться и напрягаться одновременно.

— Переживает, конечно, — ответила я спокойно, хотя внутри всё кипело, и я почувствовала, как влага между ног стала заметнее, стекая по бёдрам.

Он снял перчатку и уже рукой стал ласкать мою киску сзади, его пальцы — скользнули между ягодиц, нащупывая влажные складки, кружа вокруг клитора. Его дыхание стало тяжелее, я услышала, как он сглотнул, а его свободная рука легла на мою спину, прижимая сильнее.

— Так я помогу бедной молодой жене, — пробормотал он с иронией, его голос стал ниже, хрипловатым. — А то муж в Китае фигуристок интервьюирует, а жена здесь мается. Что, Светик, неужели Игорь не догадывается, как ты... нуждаешься? Или он из тех, кто предпочитает закрывать глаза? Такие удобные мужья — редкость в наше время.

Я почувствовала его руку глубже — пальцы проникли внутрь, грубовато, но умело, и непроизвольно раздвинула ножки шире, выгибая спину, чтобы дать ему доступ. От возбуждения я уже вся текла, влага смачивала его пальцы, и моё тело дрожало, бедра подрагивали, а дыхание сбивалось. Его собственная реакция была очевидна: я услышала, как он тихо вздохнул, и почувствовала, как его полотенце соскользнуло, открывая твёрдый член, который коснулся моей ноги — горячий, пульсирующий.

— Он... доверяет мне, — ответила я спокойно, хотя голос вышел чуть прерывистым, стараясь не стонать. — И я ему рассказываю всё... почти всё.

Он рассмеялся тихо, иронично, его пальцы ускорились, нажимая сильнее, заставляя меня извиваться.

— Почти всё? О, как мило. Значит, про баню с профессором он узнает в общих чертах? "Расслабилась, милый, пар хороший был". А про то, как ты здесь течешь, как река весной, — это опустим? Умница, Светик, такая верная жена.

Я уже открыто стала стонать, не в силах больше сдерживаться — звуки вырвались из горла, хриплые и низкие, эхом отдаваясь в парной, где воздух был густым от жара и наших дыханий. Я выгнула попку вверх, приподнимая бёдра, чтобы дать ему лучший доступ, чувствуя, как мои мышцы напрягаются, кожа покрывается потом, а груди трутся о полок, посылая новые волны дрожи по всему телу. Мои ноги дрожали, бедра были скользкими от смеси пота и моей собственной влаги. Анатолий Васильевич замер на миг, его пальцы всё ещё внутри меня, растягивающие, нажимающие, и я увидела, как его глаза потемнели ещё сильнее, зрачки расширились, а на лбу выступили капли пота. Его член, уже полностью твёрдый и пульсирующий, торчал, венки на нём набухли, головка блестела от предэякулята — явный признак, что он на пределе.

— Нет, Анатолий Васильевич, я ему про баню и не думаю рассказывать, — соврала я спокойно, хотя внутри всё кипело от смеси вины и возбуждения, не желая признаваться, что от мужа у меня нет секретов. Мой голос вышел ровным, но тело предало — я непроизвольно сжала его пальцы внутри себя, и он почувствовал это, усмехнувшись.

Тут я почувствовала, как вместо пальцев член профессора входит в мою киску — медленно сначала, растягивая меня, его толщина заполняла каждую складку, заставляя стенки сжиматься вокруг него. Он был горячим, твёрдым, и я ахнула, когда он вошёл полностью, его бедра прижались к моим ягодицам с шлепком. Его руки схватили меня за бёдра, пальцы впились в кожу, оставляя красные следы, а его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, грудь вздымалась, как будто он сдерживал рык.

— И это правильно, Светик, — сказал он с иронией, его голос низкий, насмешливый, как у учителя, поучающего ученицу. — Пусть спокойно работает там, в своём Пекине, интервьюирует этих грациозных фигуристок. А мы пока тут с его женой поиграемся, научим, подготовим к встрече с любимым мужем.

С этими словами он стал жёстко трахать меня сзади в киску — резкие, глубокие толчки, каждый из которых заставлял меня подаваться вперёд, мои груди качались, соски терлись о полок, посылая искры удовольствия. Его член входил полностью, ударяясь о шейку матки, и я чувствовала, как он пульсирует внутри, его яйца шлёпают по мне. Мои стенки сжимались вокруг него, влага хлюпала с каждым движением, и я заорала — громко, неконтролируемо, звук эхом разнёсся по парной. Я стала кончать почти сразу, мне хватило пары движений, поскольку уже была сильно возбуждена: волна оргазма накрыла меня, тело задрожало, мышцы сокращались ритмично, сжимая его член, а из горла вырвался стон, переходящий в крик. Мои пальцы вцепились в полок, ногти царапнули дерево, и я почувствовала, как волны оргазма накрывают меня.

Анатолий Васильевич ещё немного меня потрахал — его толчки стали медленнее, но глубже, он наслаждался моим оргазмом, его руки гладили мою спину, сжимая ягодицы, а сам он тихо рычал, его член дёргался внутри, близкий к краю, но он сдерживался. Потом он вышел из меня с влажным звуком, его член блестел от моих соков, всё ещё твёрдый и красный, а он сам тяжело дышал, пот стекал по его груди, мышцы живота напряглись.

— Что-то ты сегодня быстро, Светик, — сказал он с иронией, вытирая пот со лба, его глаза искрились, а губы изогнулись в усмешке. — Неужели так соскучилась по - настоящему мужскому вниманию? Или это баня на тебя так влияет.

Я посмотрела на него через плечо и улыбнулась спокойно, хотя тело всё ещё подрагивало от послевкусия оргазма, ноги были слабыми, а между бёдер всё пульсировало и текло. Так отдохни, Светик, — продолжил он, помогая мне сесть на полок, его рука скользнула по моей груди, сжимая сосок на миг, заставляя меня вздрогнуть снова. Я почувствовала, как влага стекает по моим бедрам, тело всё ещё подрагивало от послевкусия. — Потом смоем с тебя всё и пойдём кушать. Я там морепродукты, шампанское и фрукты привёз. Я посмотрела на него и улыбнулась спокойно, хотя внутри всё кипело от новых волн желания, видя, как его член всё ещё стоит, слегка подрагивая.

— Хорошо, Анатолий Васильевич, — ответила я ровным голосом, стараясь не показать, как тело реагирует на его прикосновения. — Отдохну немного. А вы... не устали?

Он рассмеялся тихо, иронично, его пальцы пробежались по моему бедру, оставляя следы.

— Устал? От такой прелести? О, Светик, ты меня недооцениваешь.

Вскоре мы сидели в предбаннике за столом, завернувшись в чистые, мягкие полотенца, ещё тёплые от пара. Я аккуратно обернула своё вокруг тела, закрыв не только бёдра, но и грудь — полные, всё ещё набухшие от недавнего жара, чтобы не смущать Макара, который сновал вокруг нас, как верный страж. Полотенце плотно прилегало к коже, но под ним всё тело помнило недавние прикосновения: между ног ещё пульсировало, и я чувствовала лёгкую дрожь, когда садилась. Анатолий Васильевич сидел напротив, его полотенце небрежно завязано на бёдрах, обнажая крепкую грудь с седеющими волосами, которая вздымалась спокойно, но я заметила, как его глаза то и дело скользят по мне.

Мы ели морепродукты — свежие креветки, устрицы, политые лимоном, запивая шампанским, которое пузырилось в бокалах, и закусывая сочными фруктами: манго, ананасами, их сок стекал по пальцам. Разговор шёл о моём четвёртом курсе на журфаке, о перспективах: Анатолий Васильевич, как всегда, говорил с лёгкой иронией, его голос низкий, уверенный, а я отвечала спокойно, стараясь не показать, как его слова будоражат.

— Ну, Светик, четвёртый курс — это уже серьёзно, — сказал он, кушая, его губы блестели от сока. — Перспективы у тебя блестящие, с такой-то... энергией. Алла Борисовна из "Форварда" наверняка уже приглядывается, через Игоря. А ты что, в спортивную журналистику метишь, как муж? Или в что-то поинтереснее — расследования, скандалы? В наше время девушки вроде тебя могут горы свернуть, особенно если не боятся... риска.

Я улыбнулась спокойно, потягивая шампанское, чувствуя, как алкоголь разливается теплом по телу, усиливая лёгкое покалывание внизу живота. Мои щёки слегка порозовели, но голос остался ровным.

— Да, Анатолий Васильевич, спортивная журналистика интересна, но я думаю о чём-то шире — может, медиа и культура. Перспективы есть, главное — не торопиться. Игорь помогает, советует мне по материалам.

Макар в это время ходил туда-сюда: то принесёт свежий чай, то уйдёт в парилку подправить пар, то унесёт пустые тарелки. Каждый раз его глаза — прищуренные, мудрые — задерживались на мне дольше, чем нужно. Я видела, как его взгляд скользит по моему полотенцу, по плечам, по ногам, которые я скрестила под столом. Его широкая спина напрягалась под простой рубахой, которую он накинул, а когда он наклонялся, ставя блюдо, его руки — сильные, с венами — дрожали слегка, как будто он сдерживался. Он не говорил ничего, только крякал одобрительно, но его присутствие добавляло напряжения — эта грубая, первобытная сила, которая недавно парила меня, теперь смотрела, оценивала.

Анатолий Васильевич вдруг взял телефон, поговорил коротко — что-то о работе, голос стал деловым, — потом положил его и посмотрел на меня с той самой усмешкой, его глаза потемнели, зрачки расширились, а рука невзначай поправила полотенце, где бугор стал заметнее.

— Пошли в баню, Светик, на второй заход, — сказал он просто, но с иронией в тоне. — А то декабрь на дворе, холодно, а ты здесь вся... разгорячённая. Макар, поддай парку, ладно? И не подглядывай, старина, — добавил он с насмешкой, хлопнув Макара по плечу.

Макар кивнул, его лицо покраснело слегка, и он ушёл в парилку, но я заметила, как его плечи напряглись, а взгляд метнулся ко мне в последний раз.

В бане пар был свежим, густым, обволакивающим. Профессор сразу уложил меня на спину на полок — его руки сильные, уверенные, схватили за талию, полотенце соскользнуло, обнажив меня полностью. Мои груди колыхнулись, соски затвердели от жара, а кожа покрылась мурашками. Он раздвинул мои ножки широко, его пальцы впились в бёдра, оставляя следы, и вошёл одним толчком — его член, снова твёрдый, горячий, заполнил меня полностью, растягивая стенки, заставляя ахнуть. Я почувствовала, как он пульсирует внутри, его яйца прижались к моим ягодицам, а сам он рыкнул тихо, его грудь вздымалась тяжелее, пот стекал по телу.

Дальше он имел меня медленно, спокойно — то заходя глубоко, ударяясь о дно, то почти выходя из моей вагины, головка скользила по складкам, дразня. Его руки ласкали моё тело: скользили по груди, сжимая соски, кружа вокруг них, заставляя их пульсировать; по животу, бёдрам, иногда спускаясь к клитору, нажимая грубовато, но умело. Его собственное тело реагировало: член дёргался внутри меня, вены набухли, а дыхание стало прерывистым, мышцы живота напряглись, как будто он наслаждался контролем.

Я лежала и стонала — низко, протяжно, звуки эхом отражались от стен, — совсем не шевелилась, даже руки положила за голову, переплетя пальцы, чтобы полностью отдаться. Всё движение, вся активность была от Анатолия — его толчки, его ритм. Мои глаза закрыты, тело расслаблено, но внутри всё кипело: влага текла обильно, смачивая его член, бёдра дрожали, а стенки сжимались вокруг него непроизвольно.

Вдруг я словила себя на мысли, что хотела бы, чтобы сейчас мой муж мог смотреть на меня, такую... Раздетую, стонущую под другим мужчиной, с раздвинутыми ногами, принимающую каждый толчок. Эта мысль — рискованная, запретная — ударила, как вспышка, и от неё возбуждение накатило сильнее: я представила Игоря в тени, молча наблюдающего, его тихую ревность, превращающуюся в возбуждение, и это подлило масла.

Анатолий имел меня медленно, но от этих тягучих движений — глубоких, медленных — и от желания, чтобы муж подсматривал, я стала стонать громче, заводиться, выгибая спину слегка, хотя и не шевелилась. Мои стоны стали хриплыми, тело покрылось потом, груди качались, соски горели.

— Что, Светик, опять разошлась? — спросил он с иронией, его голос низкий, прерывистый. — Думаешь о муже? О том, как он там в Пекине мёрзнет, а ты здесь... таешь?

Я ответила спокойно, хотя голос дрожал, а тело сжималось вокруг него сильнее.

— Да, скучаю по нему....

Профессор тоже ускорился — его толчки стали резче, глубже, он рычал, руки сжали мои бёдра сильнее, пальцы впивались, оставляя красные отметины, а его член пульсировал быстрее, близкий к краю.

И мы вскоре почти вместе стали получать оргазм: я кончила первой — волна накрыла, тело задрожало, стенки сжались ритмично, выдавливая из него стон, жидкость брызнула, стоны перешли в крик. Он последовал за мной, толчки стали хаотичными, он вышел на миг и кончил на мой живот — горячие струи разлетелись по коже, его тело содрогнулось, мышцы напряглись, лицо исказилось от удовольствия, и он тяжело дыша опустился рядом.

— Ох, Светик, — выдохнул он с иронией, вытирая пот. — Горячая ты женщина, маловато тебе будет одного.

Уже дома, отправив мужу фотографии и подробно рассказав о бане с профессором, я засыпала с одной навязчивой мыслью. Слова Анатолия Васильевича не выходили из головы: он словно подтверждал то, о чём я раньше боялась даже думать — мне мало одного мужа. И хорошо ли, что у меня есть любовник... или дело в том, что мне может быть мало и одного?

Сообщение пришло днём, в самый разгар работы. Телефон коротко завибрировал в кармане пиджака, и я машинально взглянул на экран — имя любимая, несколько файлов. Фото. Аудио.

Я сразу понял, что именно она прислала.

И сразу понял, что не могу это открыть сейчас.

Вокруг кипела работа: пресс-центр гудел, как улей, кто-то спорил о судействе, редактор из немецкого издания махал мне рукой, прося комментарий. Я кивал, отвечал, писал, задавал вопросы — действовал на автомате. Профессионально. Чётко. Как будто ничего не произошло.

А внутри всё медленно сжималось.

Я знал, что там — в этих файлах. Знал слишком хорошо.

Представлял интонации её голоса, паузы между словами, ту особую мягкость, которая появляется у неё после... чужого внимания. Воображение работало быстрее любых файлов.

Я ловил себя на том, что одновременно ревную и возбуждаюсь, и от этого становилось только тяжелее. Хотелось закрыться в туалете, надеть наушники, хотя бы одним ухом прикоснуться к её вечеру — и в то же время я боялся. Боялся, что если услышу сейчас, при всех, сорвусь. Потеряю контроль.

Весь день тянулся мучительно долго.

Я работал, ел, снова работал, шутил с коллегами, делал вид, что всё нормально.

А внутри шёл тихий, откровенный диалог с самим собой:

Что она сейчас говорит? Как смеётся? Что именно она решила мне рассказать... а что оставить между строк?

К вечеру напряжение стало почти физическим.

Когда Андрей предложил сходить к коллегам — выпить, выдохнуть, переключиться — я отказался почти резко.

— Не сегодня, — сказал я. — Устал.

Он посмотрел внимательно, но вопросов не задал.

Я поднялся в номер. Закрыл дверь, прислонился к ней спиной и только тогда позволил себе выдохнуть. Медленно. Глубоко. За окном темнело, город зажигал огни, но здесь, в номере, время словно остановилось. Я медленно вынул телефон, положил его на стол и сел перед ним, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Три иконки файлов. Одно аудио.

Я открыл первое фото. Света стояла на фоне заснеженной улицы, у входа в баню, кутаясь в своё длинное шерстяное пальто. Щёки розовые от мороза, губы приоткрыты, изо рта — лёгкое белое облачко. Зелёные глаза смотрели прямо в камеру с той самой игривой, домашней усмешкой, которая мне так знакома. На ней — сапоги, тёплые джинсы, свитер из-под пальто. Такая, какой я оставил её дома.

Второе фото, она стояла в раздевалке, перед большим зеркалом в деревянной раме. Полностью обнажённая. Свет падал сверху, мягко освещая её кожу — бледную, почти фарфоровую, с лёгким румянцем. Её груди — полные, тяжёлые, с тёмно-розовыми, набухшими сосками. Рука небрежно лежала на бедре. Ниже — аккуратный, ухоженный тёмный кустик волос на лобке. Она смотрела в зеркало, а значит — и на меня через объектив, её зелёные глаза были прищурены, взгляд — томный, уверенный, с лёгким вызовом. Смотри. Я такая. И я там. И мне... хорошо. Моя рука непроизвольно сжалась. Кровь ударила в виски, а потом горячей волной хлынула ниже, к паху. Я почувствовал, как под брюками всё напряглось, затвердело. Ревность и желание сплелись в один тугой, болезненно-сладкий узел.

Третье фото. Она в предбаннике. Большое белое полотенце обёрнуто вокруг бёдер. Всё выше — открыто. Её груди, те самые, что я только что видел на предыдущем снимке, теперь были выставлены напоказ. Соски казались ещё темнее, твёрже. Капли воды или пара блестели на ключицах, между грудей. Волосы были слегка взъерошены. Она полуобернулась к камере, улыбаясь через плечо — уже не игриво, а с какой-то томной, уставшей от предвкушения. Это фото дышало жаром парной, запахом берёзы и... ожиданием. Ожиданием того, что будет дальше. И я знал, что будет дальше. От этого знания дыхание перехватило.

Я закрыл глаза на секунду, пытаясь совладать с нахлынувшей волной. Тело реагировало вопреки разуму. Член стоял колом, пульсируя, тесня ткань брюк. Стыдно? Нет. Странно? Да. Возбуждающе? Невыносимо.

Осталось аудио. Я нажал на иконку, включил громкость на максимум и приложил телефон к уху.

Послышался лёгкий шум — тиканье часов на кухне, знакомое до боли. Потом её голос. Спокойный. Немного хрипловатый, уставший, но насыщенный глубоким, бархатным удовлетворением.

«Привет, любимый... Ты спишь уже наверное. А я только добралась. Ну... как говорится, выполнила домашнее задание.» Лёгкая усмешка в голосе. Пауза, слышно, как она делает глоток воды. «Баня... была огонь. В прямом и переносном смысле.»

Она начала рассказывать. Медленно, подробно, без стеснения. Про то, как её встретил Макар, этот «медведь», и как его почтительное, но жадное внимание щекотало её самолюбие. Про то, как она снимала одежду в раздевалке и делала те самые фото. Про пар, про веник, про его сильные, грубоватые руки на её спине.

«И знаешь, — голос её стал ещё тише, заговорщицким, — мне даже понравилось, что он там ходил, смотрел... Макар. Такой... первобытный. Чувствовала себя... ну, не знаю... желанной. Со всех сторон.» Она засмеялась — тихо, смущённо, но в этом смехе не было ни капли раскаяния. Была чистая, почти детская радость открытия.

Потом она перешла к Анатолию Васильевичу. Рассказала про мытьё, про его слова, про игру в вопросы и ответы. Голос её то становился ровным, деловитым, когда она пересказывала его колкости про меня и про Пекин, то срывался на низкую, влажную нотку, когда она описывала его прикосновения. Она не скрывала своих реакций. Рассказала про влажность, про дрожь, про то, как её тело отзывалось само, вопреки всему.

«И когда он вошёл... — её дыхание на записи стало чуть слышнее, —. ..Игорь, это было так... по-другому. Не так, как с тобой. Грубее. Напористее. И... мне понравилось. Очень.» Она сделала ещё одну паузу, долгую. «Я кончила быстро. Потом ещё раз, позже. Он... он тоже. И после... мы сидели, ели. И я думала. Думала о том, что он прав. Мне... мало. Мало просто ждать. Эта энергия... ей нужен выход. И хорошо, что он есть. Ты ведь не сердишься?»

Последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как мягкое утверждение. Она знала ответ. Или надеялась на него.

Запись закончилась тихим: «Спокойной ночи, родной. Скучаю.»

Я опустил телефон. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая только гудением вентиляции и громким стуком собственного сердца в ушах. Я сидел, уставившись в одну точку, а в голове звучали её слова, накладываясь на изображения с фото.

«Мне понравилось. Очень.»

«Мало.»

«Макар... смотрел.»

«Грубее. Напористее.»

Каждое слово било по сознанию, но вместо того, чтобы гасить огонь внизу живота, лишь раздувало его. Я представил её — томную, влажную, стонущую под ним в парилке. Представил её взгляд в зеркало, когда она фотографировала себя обнажённой — для меня. Представил, как она рассказывает мне обо всём этом спокойным, устало-довольным голосом, зная, что я слушаю. Зная, что это меня заводит. Встал, подошёл к окну, опёрся лбом о холодное стекло. Внизу текла ночная жизнь чужого города. А у меня в штанах была твёрдая, болезненная эрекция, вызванная рассказом жены о сексе с другим мужчиной.

Рука сама потянулась вниз, поправила явную выпуклость в брюках. От прикосновения член дёрнулся, посылая волну по всему телу.

Я представил все это: её стоны в парилке, как профессор входит в нее грубо, глубоко, Макар в тени, его грубые глаза пожирают ее тело, ее тело, блестящее от пота и желания. Ревность кольнула — остро, как нож, но не разрушительно. Она смешалась с возбуждением, усилила его, превратив в пульсирующий жар в паху.

Но номер казался слишком тесным, слишком публичным — Андрей мог вернуться в любой момент, услышать мои стоны или увидеть, как я дергаюсь в экстазе. Я не хотел, чтобы это было наспех, под одеялом, как подросток. Встал, схватил телефон и направился в ванную. Закрыл дверь на защёлку, включил душ — шум воды заглушит все, создаст иллюзию приватности. Горячие струи забарабанили по ванне, пар начал заполнять пространство, делая воздух густым, влажным, как в той самой бане, где она отдавалась другому.

Разделся быстро: рубашка, брюки, трусы — все полетело на пол. Член вырвался на свободу, торчащий вверх, набухший, с венами, проступившими от напряжения, головка красная, блестящая от смазки. Я шагнул под душ, вода обожгла кожу, стекала по груди, животу, бедрам, смывая усталость дня, но только усиливая жар внутри — член дернулся, как будто почувствовал ее прикосновение. В голове снова стали возникать фотографии.

Первая: она одетая, только что из такси, в пальто, с морозным румянцем на щеках, зелёные глаза блестят предвкушением. Невинная, домашняя. Но я знал, что за этим следует — она разденется, обнажит себя для другого, и от этой мысли рука сжала член у основания, медленно двинулась вверх.

Вторая: полностью голая в раздевалке. Грудь полная, тяжелая, соски торчат, твердые, как вишни, зеленые глаза смотрят прямо на меня, с вызовом, кустик волос на лобке темный, аккуратный, слегка намокший от возбуждения, рука ускорилась — туго, ритмично, большой палец скользнул по головке, размазывая смазку. Воображение продолжало рисовать: вот она стоит так же, но не одна — Анатолий Васильевич подходит сзади, его руки скользят по ее плечам, спускаются к груди, сжимают грубо, теребят соски, тянут, пока она не застонет. Она выгибается, ее попка прижимается к его паху, чувствуя твердость члена сквозь ткань. Зеленые глаза полуприкрыты, страсть в них разгорается, губы приоткрыты, дыхание сбивается. Я ускорил движения рукой — вверх-вниз, крепче сжимая у основания, другой рукой сжал яйца, массируя. В голове сцены накатывали волнами: профессор укладывает её на полок, раздвигает ножки широко, её киска раскрывается, розовая, влажная, кустик волос намок от пота и соков. Он входит одним толчком — грубо, глубоко, его толстый член растягивает её стенки, ударяется о шейку. Её стоны — низкие, хриплые, как в аудио: "Было хорошо, очень хорошо". Зелёные глаза закатываются от удовольствия, губы приоткрыты в крике, тело выгибается, бёдра дрожат, она течет, хлюпает под ним. Макар смотрит из угла, его грубая сила добавляет напряжения — он не трогает, но его глаза пожирают ее, рука под повязкой дергается, как будто он сам готов войти. Она замечает, заводится сильнее, стонет громче, представляя, как оба берут ее, по очереди, заполняя каждую дырочку.

Вода стекала по мне, смешиваясь с потом, член пульсировал в руке, головка блестела, вены набухли до предела. Я представил, как она кончает — кричит, сжимается вокруг него, бедра дрожат, влага брызжет, стенки пульсируют, выдавливая его оргазм. Её страсть — не для меня сейчас, но от этого возбуждение било ключом.

Кончил резко — волна накрыла, тело содрогнулось, семя брызнуло на ванну мощными струями, смываемое водой, но я продолжал дрочить, выжимая последние капли, стоны вырвались из горла, глухие под шумом душа, хриплые, как её крики в бане. Я прислонился к стене, тяжело дыша, пар обволакивал, как её объятия, член все еще подрагивал, чувствительный.

Вытерся, вышел в номер. Андрей ещё не вернулся. Лег на кровать, написал ей: "Прослушал. Посмотрел фото. Возбудился до предела, кончил в душе, представляя тебя с ним. Ты невероятная."

Светлана пришла на выставку без лишних ожиданий. Обычное задание от факультета журналистики, очередной выезд «в поле», где нужно собрать впечатления, поговорить с кем-то из организаторов и потом аккуратно сложить всё в текст. Выставка молодых талантов, новое пространство, много лиц, которые ещё не решили, кем именно хотят быть.

Она сдала пальто в гардероб, на секунду задержалась у зеркала, поправила волосы и вошла в зал. Там было светло и немного шумно. Голоса смешивались, шаги звучали приглушённо, в воздухе стоял запах краски и вина. Люди двигались медленно, будто каждый боялся выглядеть слишком простым или, наоборот, слишком вовлечённым.

Светлана шла вдоль стен, не доставая блокнот. Она всегда сначала смотрела, позволяла себе просто быть внутри происходящего. Картины сменяли друг друга — дерзкие, громкие, уверенные в собственной важности. Ей это быстро наскучило. Она искала не эффект, а паузу.

Один пейзаж её остановил. Спокойный, почти выцветший, с неуверенной линией горизонта. В нём было что-то недосказанное, словно художник намеренно не стал договаривать. Светлана смотрела и ловила себя на том, что дышит медленнее. Такие работы не требовали внимания — они его принимали.

Рядом стояла скульптура Деметры. Тяжёлая, земная, без изящества. В ней не было мягкости, но была сила — спокойная и терпеливая. Светлане она понравилась сразу. Эта богиня не обещала и не утешала, она просто была. И этого оказалось достаточно.

Светлана сделала шаг назад, пытаясь увидеть пейзаж и скульптуру вместе, поймать между ними связь. И в этот момент почувствовала под ногой чужую ногу.

Она резко обернулась, уже готовая извиниться, ощущая привычную неловкость. И только потом подняла глаза.

Он стоял слишком близко, чтобы это можно было списать на случайность, и в то же время так спокойно, будто всё происходящее было заранее предусмотрено. Света отметила женским взглядом дорогой костюм, аккуратные руки, уверенную осанку. Но больше всего — взгляд. Не оценивающий, не липкий. Внимательный и холодный, словно он сначала фиксирует, а уже потом решает, что с этим делать.

— Простите, я не заметила... — сказала она чуть поспешно и машинально убрала ногу.

— Ничего, — ответил он негромко. Голос оказался низким, ровным. — Здесь легко потерять ориентацию.

Он кивнул в сторону пейзажа, словно именно он был причиной столкновения. Светлана почувствовала лёгкое облегчение. Он не делал из этого момента неловкость, не задерживал её извинения дольше, чем нужно.

— Вам нравится? — спросил он, продолжая смотреть на картину.

— Да, — ответила она почти сразу. — Он... честный. Не пытается понравиться.

Он посмотрел на неё внимательнее, будто это короткое объяснение сказало о ней больше, чем длинная речь. Потом перевёл взгляд на скульптуру.

— А Деметра, греческая богиня? — сказал он. — Она сильнее.

Светлана удивилась — не столько его словам, сколько тому, как уверенно он назвал её по имени.

— Она настоящая, — сказала она после паузы. — Не красивая в привычном смысле. Но от неё не хочется отойти.

— Потому что она про постоянство, — спокойно заметил он. — Про то, что принадлежит земле, а не людям.

Светлана поймала себя на том, что слушает его внимательно. Он говорил без нажима, без желания произвести впечатление. Как будто просто делился наблюдением.

— Вы пишете об этом? — спросил он, кивнув на бейджик.

— Да. Я корреспондент, — ответила она и почти автоматически назвала факультет. — У меня задание.

Он кивнул, словно это что-то подтверждало.

— Тогда вам здесь будет интересно.

Он представился. Виктор Сергеевич, бизнесмен, а здесь — просто меценат, который помогает молодым художникам и скульпторам.

Виктор Сергеевич достал визитку и протянул ей. Бумажную, плотную. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и это касание оказалось неожиданно ощутимым.

— Если понадобится комментарий или помощь, — сказал он, — звоните.

Он не стал ждать ответа. Просто чуть кивнул и отошёл, растворяясь среди людей так же спокойно, как и появился.

Светлана осталась стоять у скульптуры, с визиткой в руке. Она снова посмотрела на Деметру и вдруг подумала, что некоторые встречи тоже похожи на землю. Они не бросаются в глаза, но производят впечатление.

Светлана постепенно включилась в работу. Она достала фотоаппарат, делала фотографии, ловила ракурсы, записывала короткие комментарии. Подходила к художникам, задавала вопросы, слушала не всегда уверенные ответы. Кто-то говорил слишком много, кто-то — заученными фразами. Материал постепенно накапливался, и внутри появлялось то самое чувство: уже есть из чего собрать текст.

Она поймала себя на том, что устала. В какой-то момент просто пошла вдоль зала уже без цели, позволяя себе несколько минут тишины.

Так она снова оказалась возле Деметры.

Скульптура стояла там же — неподвижная, тяжёлая, словно вообще не имела отношения к этой выставке и этим людям. Рядом оказался автор. Валентин. Высокий, сутуловатый, с угрюмым лицом и руками, спрятанными в карманы. Он смотрел куда-то мимо, будто заранее устал от всех возможных разговоров.

Светлана всё же подошла. Представилась, сказала, что пишет материал для университетского издания. Спросила о замысле, о том, почему именно Деметра.

Он ответил коротко. Сухо. Несколько фраз, больше похожих на отговорку, чем на интервью. На уточняющие вопросы лишь пожал плечами. В его молчании не было высокомерия — скорее закрытость, нежелание делиться тем, что для него слишком личное.

Светлана поблагодарила и отошла. Внутри осталось лёгкое разочарование. Скульптура казалась ей живой, наполненной смыслом, а человек, который её создал, будто прятался от собственного труда.

Она ещё раз посмотрела на Деметру. Та оставалась прежней. Спокойной. Терпеливой. Не требующей объяснений.

Светлана выдохнула, убрала фотоаппарат в сумку и направилась к выходу. Материала было достаточно. Остальное можно будет дописать потом.

На улице оказалось прохладно. Она шла к университету, уже мысленно раскладывая в голове будущий текст. И где-то между абзацами, почти незаметно, снова всплыло имя Виктора Сергеевича и ощущение чужого взгляда, задержавшегося чуть дольше, чем принято.

Артур