14 июня, 10:00. Ванная комната

Инга лежала в большой белой ванне, откинув голову на мягкий бортик, и смотрела, как струи гидромассажа разбивают поверхность воды на тысячи мерцающих пузырьков. Горячий пар поднимался к потолку, пахло лавандой и чем-то цитрусовым — Ольга снова оставила для нее свои лучшие масла. Дом был тих. Никто не стучал в дверь, не требовал экономить воду. Можно было лежать и думать.

Мысли ее крутились вокруг двух сестер. Алиса и Диана. Такие разные — и такие родные. Алиса — яркая, дерзкая, как фейерверк. Диана — спокойная, надежная, как маяк. Однажды Алиса просто подошла к ней в школьной столовой и сказала: «Садись со мной». И мир перевернулся. До этого момента Инга сидела одна, в углу, с пустым подносом или дешевой булкой, и мечтала стать невидимкой. Алиса изменила это. Она не просто села рядом — она начала приносить бутерброды. «Мне мама положила два, я не доем, бери». Инга знала, что это неправда — Ольга клала Алисе ровно столько, сколько та просила. Но брала. Потому что есть хотелось так, что желудок сводило. Алиса не просто подкармливала её, она разговаривала с ней! Интересовалась её мнением, её интересами, её жизнью. А главное — она восхищалась её рисунками. Не насмехалась, не называла их мазней, а искренне восхищалась!

Она помнила, как Алиса пришла в школу в рваных джинсах — таких же, как у Инги. Только у Инги они были рваные от старости, а у Алисы — специально разрезанные, с бахромой, явно дизайнерская вещь. Но когда кто-то попытался хихикнуть над Ингой, Алиса выдала: «Вы чё, это модно! Не видели, как Кортни Лав ходила?» И все заткнулись. Потому что Алиса была популярной, и спорить с ней было себе дороже. С того дня Ингу перестали дразнить. Алиса своей властью, своим статусом, своей громкой, бескомпромиссной добротой просто стерла ее из списка жертв. И Инга влюбилась. Не сразу. Сначала была благодарность — огромная, затопляющая. Потом — восхищение. А потом однажды она поймала себя на том, что смотрит на Алису, которая играет на пианино, и не может отвести глаз. И сердце колотится. И хочется, чтобы этот момент никогда не кончался.

Она поклялась себе никогда не признаваться. Потому что она — никто. Нищенка. Чучело. Девочка с в драных джинсах и заношеной до дыр футболке. А Алиса — красивая, популярная, искрящаяся. И к тому же она любит мальчиков. Инга слышала, как та обсуждала с одноклассницами какого-то певца, какого-то актера, как она вообще смотрит на парней. Так что ее любовь была обречена с самого начала. Она просто радовалась, что может быть рядом.

А теперь — Диана.

Инга закрыла глаза и увидела ее лицо. Рыжие волосы, зеленые глаза. Как она стояла в ванной вчера и как мыла ей спину. Как дрожали ее пальцы на плечах. Как она плакала в парной, признаваясь ей в любви. Её горячие слезы на коже и это отчаянное «Молчи, молчи!» Как она обнимала ее утром в постели и не верила что это не сон.

Диана была другой. Не спасительницей, как Алиса, а... опорой. Той, кто всегда рядом. Той, кто заботится не громко, а надежно. Той кто гладит по спине, нежно может ей голову и успокаивает одним своим присутствием. Той кто не просто принимает ее такой, какая она есть, но и любит ее за это. Любит чучело. Любит нищебродку. Любит Ингу.

И теперь Инга не знала, что с этим делать.

Она привыкла, что ее чувства к Алисе — это данность. Безответная, но стабильная. А теперь в эту стабильность ворвалась Диана. И что-то внутри сдвинулось. Инга вспомнила, как Диана лежала рядом с ней в постели этим утром. Как ее ресницы дрожали, когда она проснулась и увидела Ингу. Как она прошептала: «Это не сон?» — с таким отчаянным, голодным счастьем, что у Инги защемило в груди.

Она запустила руку под воду. Пальцы скользнули по животу, по бедрам, нашли влажные складки. Она закрыла глаза и попыталась представить Алису — как всегда. Но перед внутренним взором встала Диана. Ее зеленые глаза. Ее пальцы, пахнущие кокосовым гелем. Ее голос: «Я люблю тебя. Не говори ничего». И Инга начала мастурбировать — впервые в жизни представляя не Алису, а Диану. Медленно, неуверенно, будто пробуя новое блюдо. И это было... хорошо. Тепло. Не так, как раньше — раньше фантазии были горько-сладкими, с привкусом недостижимости, — а по-другому. Как будто что-то, что было недоступно, вдруг стало возможно.

Она кончила тихо, без стонов, закусив губу и мелко вздрагивая под водой. И долго лежала, глядя в потолок и чувствуя, как внутри все переворачивается. Она больше не знала, кто для нее кто. И это было страшно. Но и волнующе тоже.

— --

11:00. Спальня Александра и Ольги

Александр закрыл дверь спальни и прислонился к ней спиной. Ольга стояла у окна, поправляя штору, и свет падал на ее лицо — усталое, но помолодевшее за последние дни. Он смотрел на нее и думал: «Я люблю ее. Я правда люблю ее. Но почему все так сложно?»

— Саш, — она повернулась, — я хочу поговорить. О вчерашнем. О том, что было в парной.

— Я тоже хочу.

Он сел на край кровати, она — рядом. Их плечи соприкоснулись.

— Мне казалось, — начала Ольга тихо, — что наша любовь превратилась в привычку. В график. Завтрак, работа, ужин, сон. Ты не смотрел на меня. Я не смотрела на тебя. Я чувствовала себя... заложницей рутины. Женщиной, которая больше никому не нужна как женщина. Только как мать, как учительница, как жена в бытовом смысле.

— Оль, я...

— Подожди. Я не в упрек. Просто объясняю, что я чувствовала. Мне было плохо. Очень. Я думала, что все кончено. Что мы больше никогда не будем... как раньше.

Александр взял ее за руку. Ладонь была теплой, сухой, родной.

— Я не переставал любить тебя ни на секунду, — сказал он тихо. — Ни на одну секунду за все двадцать лет. Я люблю тебя так же сильно, как в первый день. Просто... я стал реже говорить. Я уставал. Работа, дом, все дела. Я думал, ты знаешь. Думал, слова не нужны.

— Слова нужны, — прошептала она. — Оказывается, очень нужны.

— Тогда слушай. Я люблю тебя. Я хочу тебя. Ты красивая, Оль. Ты все такая же красивая, как тогда, когда я увидел тебя впервые. И вчера, в парной, я вспомнил, как это — когда ты смотришь на меня так, будто я не просто муж, а мужчина.

Ольга почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Она подалась вперед и поцеловала его — медленно, нежно, как не целовала уже много лет. Его руки обняли ее за плечи, прижали к себе. Поцелуй стал глубже. Потом еще.

Они легли на кровать, стараясь не шуметь — в доме были дети и Инга. Ольга стянула домашнее платье, Александр — футболку. Их тела встретились — уже не юные, но все еще любящие. Он вошел в нее медленно, глядя в глаза, и она всхлипнула от наслаждения. Обхватила его ногами. Они двигались в тишине, дыша друг другу в плечо, сдерживая стоны. Это было не так, как в парной, — без риска, без адреналина, — но с такой нежностью, которой не было давным-давно.

Когда все закончилось, они лежали рядом, держась за руки, и молчали. Ольга думала о том, что любовь к мужу не мешает ей быть «Линой». Что одно не заменяет другое — наоборот, как будто дополняет. Александр думал об Алисе — и о том, что он только что, кажется, впервые за долгое время смог отпустить эту мысль. Хотя бы на полчаса.

— --

11:15. Комната Алисы

Диана постучала и вошла, не дожидаясь ответа. Алиса лежала на кровати, уткнувшись в телефон, но, увидев лицо сестры, отложила его.

— Ты чего? — спросила она, приподнимаясь на локтях. — Выглядишь так, будто тебе надо что-то рассказать.

— Мне надо, — Диана закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, будто боялась, что кто-то войдет. — Я... я хочу рассказать тебе кое-что. Обо мне. И об Инге.

Она рассказала всё. Что она лесбиянка. Что поняла это давно, но боялась признаться даже себе. Что влюбилась в Ингу — с того самого дня, когда увидела ее сидящей на подоконнике в лунном свете. Что вчера, в парной, призналась ей в любви, и теперь чувствует себя виноватой. Потому что знает: Инга влюблена в Алису. Она, Диана, своим признанием украла Ингу. Она плохая сестра. Воровка. Предательница.

— Я отняла у тебя то, что могло бы быть твоим, — закончила Диана, и голос ее сорвался. — Прости меня. Я не должна была. Я отвратительная!

Алиса смотрела на нее. Потом села на кровати, свесив ноги, и сказала твердо:

— Во-первых, я не считаю лесбиянок отвратительными. Ты моя сестра, и твоя ориентация — это просто часть тебя. Как рыжие волосы. Как умение драться. Я не осуждаю. Поняла?

Диана кивнула.

— Во-вторых, ты не плохая сестра. Ты лучшая. Ты всегда меня защищала. Всегда была рядом. И то, что ты влюбилась, — это не преступление. Это жизнь.

— Но Инга...

— Инга, — перебила Алиса, и ее голос стал мягче, — не принадлежит мне. Она не моя собственность. Она моя лучшая подруга. Самая лучшая. И я догадывалась, что она ко мне чувствует. Я не слепая. Но я не могу дать ей то, что она хочет. Я не лесбиянка. И даже не би. Я по мальчикам. Я люблю ее — да, люблю. Но по-другому. Как сестру. Как друга. Как самого дорогого человека. Но у нас с ней не может быть того, что она заслуживает. А ты... ты можешь ей это дать.

Диана молчала.

— Ты не украла ее у меня, — продолжала Алиса. — Потому что я не могу быть с ней. Даже если бы она призналась мне — я бы ее не оттолкнула. Ни за что. Но... Это были бы не те отношения, которые она хочет. Понимаешь? Ты можешь сделать ее счастливой. Ты уже делаешь. И я буду рада, если вы станете парой. Но...

Она сделала паузу. Драматическую. Диана затаила дыхание.

— Но у меня есть условие, — сказала Алиса ледяным тоном. — Ты должна сделать Ингу счастливой. По-настоящему. Она — моя лучшая подруга, и если ты разобьешь ей сердце, я тебя убью. В прямом смысле. Ты знаешь, я могу.

Диана смотрела на нее. Алиса — младшая сестра, взбалмошная, дерзкая, с розовыми волосами и острым языком, — сидела перед ней с выражением лица прокурора и ставила условия. И это было так трогательно, так по-алисиному, что Диана вдруг засмеялась сквозь слезы.

— Я сделаю, — сказала она. — Я сделаю ее счастливой. Обещаю.

— Тогда иди сюда.

Они обнялись — крепко, по-сестрински. Алиса уткнулась носом в плечо Дианы и прошептала:

— Инга всегда будет моей лучшей подругой. А ты — моей любимой сестрой. Ничего не изменилось. Поняла?

— Поняла. Спасибо.

— --

12:00. Комната Алисы

Когда Инга вышла из ванной, от нее пахло апельсинами. Её короткие волосы были еще влажными и торчали вот все стороны, как иголки у ёжика. Она нашла Алису в ее комнате — та сидела на кровати, и о чём-то разговаривала с Дианой, но, увидев Ингу, они сразу замолчали.

— Алис... можно тебя на минутку? Только... — Инга посмотрела на, Диану. — Можно мы одни?

Диана кивнула. Она знала, о чем будет разговор. Знала, что от этого разговора зависит многое. Ее сердце колотилось где-то в горле, когда она закрывала дверь и выходила в коридор. Но она не ревновала. Она дала Инге пространство. Потому что любила ее.

Инга осталась наедине с Алисой.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — начала она, и голос ее дрожал. — Я... я должна была сказать это давно. Но боялась. А теперь, после всего, что случилось, я не могу молчать.

Алиса молчала, давая ей выговориться.

— Я люблю тебя, Алис, — выдохнула Инга. — Люблю как девушку, а не... Я люблю тебя давно. С первых дней. С того дня, когда ты села рядом со мной в столовой. Ты была первой, кто не смеялся надо мной. Кто не дразнил чучелом. Кто не брезговал сидеть с нищенкой за одним столом и есть из одной тарелки. Я думала, это какой-то розыгрыш. Думала, ты сейчас включишь камеру и скажешь: «Смотрите, лохушка поверила!» Но это был не розыгрыш. Ты правда была со мной.

Голос ее набирал силу. Она рассказывала, как Алиса приносила бутерброды — «мне мама лишний положила, бери». Инга знала, что лишнего не было. Но брала. Потому что голод был сильнее гордости. Потому что зачастую эти бутерброды были её единственной едой за день, а то и за два! И как она старалась есть медленно, не показывая насколько она голодная, и не просить ещё, хотя и очень хотелось. Рассказывала, как много значил для неё то, как Алиса пришла в школу в рваных джинсах и объявила это модой — чтобы перестали травить Ингу за такое же. Как она осадила хулиганов, которые её травили. Как вручила ей свои футболки — «они мне малы, честное слово» — и не приняла отказа. Как благодаря Алисе в школе вдруг перестали е унижать. Даже начали здороваться. Даже разговаривать с ней на переменах — не то чтобы подружились, но перестали бояться испачкаться.

— Я не говорила раньше. Боялась. Потому что я — никто. Нищенка. Уродка. А ты — красивая, популярная, умная. И ты не лесбиянка. Мы не пара. Я понимала это. Я клялась себе никогда не говорить. Быть просто подругой. Потому что это уже счастье — просто быть рядом. А потом... — Инга всхлипнула, — потом Диана призналась мне. И все стало сложнее. Я запуталась. Я не знаю, что чувствую. Мне кажется, я предаю тебя. Предаю ее. Всех.

Она закрыла лицо ладонями и заплакала.

Алиса встала. Подошла. Обняла ее.

— Инга, — сказала она тихо, — ты дура. Любимая моя дура.

Инга подняла заплаканные глаза.

— Ты всегда будешь моей подругой. Всегда. Что бы ни случилось. Ты правда очень дорога мне. Я не лесбиянка. И даже не би. Но это не мешает мне любить тебя. По-другому. Как сестру. Как самого близкого человека после Дианы. И если ты любишь меня — я принимаю это. Я не могу ответить так же. Но могу принять. Могу быть рядом. Всегда.

— А Диана?..

— А Диана — это другое. Ты не предаешь меня, если будешь с ней. Потому что я не могу дать тебе то, что она может. А она может. Она любит тебя. По-настоящему. Я видела ее лицо, когда она говорила о тебе. Она готова за тебя умереть. И я рада. Я хочу, чтобы вы были вместе. Потому что ты заслуживаешь счастья.

— Я люблю тебя, — прошептала Инга. — Я люблю тебя. И ее. Вас обеих.

— Это нормально, — Алиса погладила ее по спине. — Это просто разная любовь. Одна — навсегда. Другая — тоже навсегда, но по-другому.

Они стояли обнявшись несколько минут. Инга плакала — тихо, беззвучно, уткнувшись в плечо Алисы. Алиса гладила ее по влажным волосам и думала: «Какая же странная штука жизнь. Моя сестра любит девочку. Девочка любит меня. Я люблю их обеих — но совсем иначе. И все это любовь. И она никуда не денется».

Наконец Алиса отстранилась и посмотрела Инге в глаза:

— Иди к ней.

— Что?

— Иди к Диане. Она ждет тебя. И, по-моему, уже на грани инфаркта там, в коридоре. Иди.

Инга кивнула. Вытерла слезы. Подошла к двери, но обернулась:

— Я люблю тебя, Алис.

— Я знаю. И я люблю тебя. Иди уже.

Инга вышла. Прошла по коридору, где действительно стояла Диана — бледная, с закушенной губой. Она смотрела на Ингу с таким выражением, будто боялась, что та сейчас скажет «прости, я не могу».

Но Инга ничего не сказала. Она просто подошла, обняла Диану и поцеловала ее в губы.

В первый раз. По-настоящему. Страстно, без слов, всем телом. Диана замерла на секунду, а потом ответила — так же горячо, с таким же голодом. Ее руки сомкнулись на спине Инги, прижали к себе.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы набрать воздуха, Инга прошептала:

— Я не знаю, что будет дальше. Но я хочу попробовать. С тобой.

Диана не нашлась что сказать. Поэтому просто обняла ее снова и стояла так, прижимая к себе, в коридоре их дома — их общего дома, — и чувствовала, как внутри все поет.

Из комнаты Алисы донеслось тихое: «Дурочки...»

И обе засмеялись.

— ---

14 июня, 19:00. Дом Инги

Инга откладывала уход домой до последнего, но все же возвращаться надо было. Она открыла дверь и срзу поняла: будет скандал.

В квартире пахло перегаром и жареной картошкой. Отец сидел на кухне, уставившись в старый телевизор, где что-то орали на ток-шоу. Мать стояла у плиты, но, увидев дочь, резко развернулась.

— Явилась! — голос у нее был визгливый, с теми знакомыми нотками, от которых Инга внутренне сжималась в комок. — Три дня дома не была! Шлялась где-то! Мы тут думали, может, тебя вообще убили где!

Инга знала, что это неправда. Никто не думал, что ее убили. Никто не волновался. Просто ее отсутствие было поводом придраться. Но она больше не собиралась оправдываться.

— Я работала, — сказала она тихо. — В кондитерской. И ночевала у подруги. Я предупреждала.

— «Предупреждала»! — передразнила мать. — А мы тут одни! Отцу еду некому готовить! В холодильнике пусто! Вот она, благодарность! Растили тебя, кормили, а ты...

Инга молча полезла в рюкзак и достала конверт. Отсчитала половину — ровно половину своей первой зарплаты, — и положила на стол.

— Вот, — сказала она. — Я заработала. Это вам.

Мать замолчала на полуслове. Уставилась на купюры. Потом схватила их, пересчитала, и лицо ее исказилось новой гримасой.

— Заработала она! — она фыркнула, но глаза уже жадно ощупывали деньги. — И где ж ты такие деньги заработала, а? В кондитерской, говоришь? Что-то не верится! Может, ты там пиздой приторговывешь? Проститутка! Вот откуда деньги! Хотя кому ты нужна?! Одни кости! Ни сиси, ни сиси, да жопа с кулачок! Кто на такую позарился?!

У Инги внутри что-то оборвалось. Она ждала этого. Ждала, что ее обвинят в чем-то грязном. Что ее труд обесценят. Но все равно было больно. Она стиснула зубы и ничего не ответила.

— Молчишь? Стыдно? — мать сунула деньги в карман фартука. — Ладно, сгинь с глаз моих! Прошмандовка!

Инга ушла в свою комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз. Она не плакала — слез уже не было. Только горечь. И мысль: «Они никогда не поверят. Что бы я ни сделала — они всегда будут думать обо мне самое худшее. Пусть. Пусть считают меня кем хотят. Лишь бы не лезли».

Она просидела так несколько минут. Потом встала, зажгла настольную лампу и достала из рюкзака скетчбук и новые акварельные карандаши. Ей нужно было рисовать. Рисование было единственным способом выплеснуть все, что накопилось внутри, не разрушив себя.

Она начала с Дианы. Диана, какой она была сегодня на горке: мокрая, с рыжими волосами, облепившими лицо, с сияющими зелеными глазами. В купальнике. С протянутой рукой. Инга рисовала ее с особой тщательностью — каждую деталь, каждый блик в глазах.

Потом — Алиса. Алиса в розовом бикини, смеющаяся, запрокинувшая голову. И Александр с Ольгой — как они сидят за столиком в кафе и едят мороженое. И горки — «Черная дыра», «Торнадо», с которых они летели вниз с восторженными криками.

Последний рисунок был особенным. Она нарисовала их всех вместе — всю семью. Александра, Ольгу, Алису, Диану. И себя — где-то с краю, но все же часть. И подписала внизу: «Моя семья». Она засомневалась на секунду — слишком смело, слишком самонадеянно, — но потом улыбнулась и оставила. Она подарит эти рисунки завтра. Когда вернется на работу. Когда снова увидит их.

А потом она открыла отдельный лист и начала делать наброски для меню. Эклер с фисташкой. Круассан с миндалем. Муссовый торт. И «Королева Инга» — крупным планом, с карамельной короной и рубиновыми ягодами. Работа успокаивала. Она делала то, что умела. То, за что ее хвалили. То, за что ей платили честные деньги, в отличие от того, что думала мать.

— --

19:30. Дом, комната Алисы

Алиса и Диана сидели на кровати, скрестив ноги, и разговаривали. За окном медленно угасал летний вечер, небо из голубого становилось сиреневым.

— Она ушла к себе, — сказала Диана. — Домой. К этим...

— Я знаю, — Алиса поджала губы. — Я думала об этом весь день. Что мы можем сделать? Как ей помочь?

— Я хочу что-то для нее сделать. Что-то особенное. Она столько всего пережила, а мы... мы просто дарили ей то, что «не подошло». Это неправильно. Я хочу подарить ей что-то настоящее. От себя.

— Я тоже об этом думала, — Алиса заерзала. — Не вещь. Впечатление. Может, сводить ее в хороший ресторан? Она никогда не была в ресторане.

— Или в кино, — подхватила Диана. — На премьеру. С попкорном, с большим экраном.

— Ресторан лучше. Там можно красиво одеться. Я хочу увидеть ее лицо, когда она поймет, что это — для нее. Специально. Не «мне не подошло», а «это для тебя». Чтобы она наконец поверила.

Диана помолчала.

— Ты заметила, как она изменилась за эту неделю? — спросила она тихо.

— Да. Она перестала сутулиться. И улыбаться начала. В аквапарке вообще смеялась — на горках, с этими парнями. И в парной... — Алиса покосилась на сестру, но ничего не добавила.

— Она сказала мне утром, что хочет попробовать, — прошептала Диана. — Со мной. Я до сих пор не верю.

— А ты попробуй. И не бойся. Она тебя любит. Может, еще не так сильно, как меня, — Алиса хитро улыбнулась, — но это придет. Я в тебя верю.

— Ты не ревнуешь?

— Нет. Я же сказала: я хочу, чтобы вы были вместе. Ты моя сестра. Она моя подруга. Вы обе — мои. Любимые.

Диана обняла ее. Молча. Без слов. Они сидели так несколько минут, и за окном зажигались первые звезды.

— --

20:00. Городской парк

Александр и Ольга шли по аллее, держась за руки. Солнце уже село, но небо еще светилось на западе теплой оранжевой полосой. Пахло скошенной травой и цветущими липами. Где-то играла музыка из летнего кафе, и пахло шашлыком.

— Помнишь наше первое свидание? — спросила Ольга, прижимаясь к его плечу.

— В парке Горького. Ты хотела мороженое, а у меня не хватило денег на два, и я сказал, что не люблю сладкое.

— А я знала, что ты врешь. Ты уже тогда был кондитером. Как можно не любить сладкое кондитеру?

— Я просто хотел, чтобы ты съела. У тебя было такое счастливое лицо.

Они шли медленно, неспешно, как в молодости. Прошли мимо пруда, где плавали утки. Мимо старой карусели, которая еще работала, хотя скрипела так, будто вот-вот развалится. Сели на скамейку под старым дубом.

— Саш, — Ольга запнулась. — Я хочу, чтобы у нас так было всегда. Как сегодня. Как вчера в парной. Я не хочу возвращаться в эту рутину.

— Не вернемся, — он сжал ее руку. — Я обещаю. Я буду говорить тебе, что люблю тебя. Чаще. Каждый день, если надо. Ты для меня все, Оль. Ты даже не представляешь, как я испугался, когда ты сказала, что чувствуешь себя заложницей.

— Я не знала, как сказать. Мне было стыдно.

— Не надо стыдиться. Мы двадцать лет вместе. Мы можем говорить друг другу все.

Он говорил это, но его собственные тайны — папка «Рецепты. Июнь», фото Алисы, переписка с «Кирой», мысли, от которых он сам себе был отвратителен, — оставались запертыми внутри. Но сейчас, в этот момент, он говорил искренне. И Ольга тоже.

Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Она думала о том, что часть ее тайн — «Лина», «Молчаливый», мастурбация в туалете — несовместимы с этим моментом. Но другая часть — та, что воскресила их брак, — была рождена именно этими тайнами. Парадокс. Она не могла его объяснить. Просто принимала как данность.

— Пойдем, — сказал Александр. — Я хочу купить тебе то самое мороженое. Два. У меня теперь хватит.

— И не будешь врать, что не любишь сладкое?

— Нет. Теперь я честно признаюсь: я кондитер. Я люблю сладкое. И я люблю тебя.

Она засмеялась, и они пошли обратно по аллее, держась за руки, как двадцать лет назад. Обычный вечер. Обычное свидание. Но для них обоих — это было как глоток воды после долгой засухи.

— ---

Понедельник, 15 июня

Утром Инга пришла на работу раньше обычного. В рюкзаке, аккуратно перевязанные ленточкой лежали рисунки. Она долго не решалась их отдать, перекладывала с места на место и, наконец, когда Александр отошел к холодильнику, просто положила конверт на его рабочий стол и отошла.

Александр открыл конверт и замер. На рисунке они с Ольгой за столиком, он протягивает ей мороженое, а она смеется, счастливая, беззаботная и, как будто бы, молодая. Чёрно-белый рисунок карандашом, но он передавал эмоции. Даже не верилось, что Инга сделала его за один вечер. Она сумела передать главное: нежность в повороте головы Ольги, улыбку Александра, его влюбленность в жену.

— Это... — он запнулся. — Ты нас видела?

— Случайно, — сказала Инга, — в аквапарке. Вы такие счастливые были. Я запомнила и нарисовала. Это вам. И тете Оле.

Александр ничего не ответил. Он просто смотрел на рисунок и чувствовал, как в горле стоит ком. Вечером он показал его Ольге. Она долго молчала, потом прижала рисунок к груди и сказала: «Повесим в спальне».

— --

Вторник, 16 июня

Инга подарила рисунок Алисе. Та развернула лист и ахнула: на рисунке она стояла под искусственным водопадом в аквапарке, раскинув руки и запрокинув лицо. Каждая струйка воды, каждый блик на мокрых плечах были прорисованы с такой любовью, с такой тщательностью, что Алиса сразу поняла: этот рисунок — больше, чем просто рисунок. Инга вложила в него все свои чувства.

— Это я? — спросила она шепотом.

— Ты.

— Инга... это... это прекрасно. Я повешу над пианино.

Инга улыбнулась — и в этой улыбке было больше, чем слова.

— --

Среда, 17 июня. Утро

Диана получила свой рисунок последней. Это был портрет в профиль — тот самый момент, когда она сидела на шезлонге в аквапарке, глядя куда-то вдаль, и не замечала, что за ней наблюдают. Выразительный, задумчивый взгляд. Легкий наклон головы. Рыжие волосы, в которых запутался солнечный свет. И главное — это был единственный рисунок, выполненный цветными карандашами. Инга потратила на него больше всего времени: прорисовала зеленые глаза, веснушки на переносице, блик на скуле.

Диана смотрела на портрет и не могла дышать.

— Ты меня такой видишь? — прошептала она.

— Да.

Диана отложила рисунок, обняла Ингу и поцеловала ее в висок — легко, нежно.

— --

Среда, 17 июня. Вечер

Алиса ворвалась в комнату Дианы с кипой пакетов.

— Все! — объявила она, сваливая покупки на кровать. — Я достала. Вечернее платье. Черное, бархатное, заниженная талия — ее фасон. Туфли на маленьком каблуке, потому что она не умеет ходить на высоких. И белье. Новое. Специально для нее, с кружевами.

— Ты думаешь, она примет? — Диана с сомнением смотрела на груду пакетов.

— Мы скажем, что это подарки за все пропущенные дни рождения. Сколько их было? Шестнадцать? Шестнадцать подарков. По одному за каждый год. Нормально?

— Она заплачет.

— Пусть. Иногда плакать полезно.

Диана взяла в руки платье — черное, мягкое, с глубоким вырезом на спине. Представила Ингу в нем. И улыбнулась.

— --

Среда, 17 июня. Поздний вечер

Александр и Ольга вернулись с вечернего свидания. Они гуляли у набережной, ели мороженое, целовались на скамейке, как подростки. Дома, когда убедились, что девочки спят, Ольга потянула мужа в спальню.

Это была уже не та скованная Ольга, что неделю назад. Она сама заперла дверь, сама расстегнула платье, сама встала перед ним на колени. Александр запустил пальцы в ее светлые волосы и закрыл глаза. Он думал о жене. О ее губах. И да — о том, что эта женщина, оказывается, умеет быть шлюхой. И это слово больше не пугало его. Оно возбуждало.

Она сосала ему с дикой страстью, как будто цель её жизни была в том, чтобы добыть его сперму. Она заглатывала его член до самого горла, чего не делала никогда раньше. И Александр стонал от удовольствия, вцепившись в её волосы. Боль от этого и грубые, требовательные движения мужа, только подстегивали её возбуждение, заставляя стараться ещё больше. Когда он наконец кончил ей в рот, она старательно собрала всю сперму, не глотая её. Открыла ротик, продемонстрировав мужу что он полон его спермы, и только потом проглотила, довольно облизнувшись.

Александр ушел в душ. А Ольга взяла старый телефон и открыла сайт знакомств.

Комментариев было еще больше. «Молчаливый» написал: «Ольга Андреевна, я дрочил на вас сегодня в школе после вашего урока. Вы были такая красивая в этой блузке. Я знал, что вы без трусиков. И это убивало меня». Она прочитала, прикусила губу и не ответила. Просто сохранила сообщение в скрытую папку.

— --

Четверг, 18 июня

Александр снова открыл переписку с «Кирой». Алиса прислала новое фото — не такое откровенное, как в прошлый раз, но еще более интимное. Она сидела за пианино в легком домашнем платье, и свет падал так, что через тонкую ткань просвечивал силуэт обнаженного тела. «Я играла для тебя, Андрей. Лунную сонату. Слышал?»

Он не слышал. Но написал: «Слышал. Уверен это было прекрасно».

Потом добавил: «Ты уверена, что хочешь продолжать это? Я старше. Я не тот, кем кажусь. Если ты захочешь прекратить — я пойму».

«Я хочу продолжать», — ответила она. «Ты единственный, кто говорит со мной о чувствах, а не о сиськах. Если ты не тот, кем кажешься, — чтож, мы все здесь носим маски. Это не пугает меня. Наверное должно, но... Может ты однажды расскажешь кто ты»

Александр закрыл телефон и долго сидел в темноте. Когда-нибудь. Может быть, она узнает. И эта мысль была одновременно ужасом и странной, извращенной надеждой.

Он думал об Алисе. О ее теле, которое видел мельком в коридоре. О тех откровенных снимках, которые она присылала «Андрею». И о том, что он больше не может отделить одно от другого. Он хотел свою дочь. Он понимал, что уже не прогонит эти мысли. И каждый вечер, возвращаясь домой, он смотрел на нее чуть дольше, чем позволял себе раньше. Чуть откровеннее. Она, кажется, это замечала.

— --

.

Пятница, 19 июня, 9:00. Кондитерская «Сладкий дом».

Инга пришла утром, как обычно. Повесила рюкзак на крючок в подсобке, повязала фартук — всё тот же, с двойным узлом на талии, — и только тогда заметила.

Стена над витриной с лимонными тартами была пуста.

Картина исчезла. Та самая, её первая работа красками. Лимонный тарт с подрумяненным белком, который она рисовала три дня и которым так гордилась. Она стояла и смотрела на пустое место, чувствуя, как внутри что-то холодеет. Может, она что-то сделала не так? Может, картина не подошла? Может, её вообще выбросили?

— Дядь Саш, — она заглянула в кухню. — А где мой рисунок? Тот, что висел...

Александр обернулся от плиты. На лице его мелькнуло странное выражение — не вина, не смущение, а скорее предвкушение.

— А, заметила, — он улыбнулся. — Это сюрприз. Увидишь в понедельник. После работы.

— Какой сюрприз?

— Хороший. Не спрашивай, я всё равно не скажу.

Инга хотела настаивать, но телефон запищал — Алиса прислала сообщение: «Вечером никаких планов!!! После работы к нам! У нас сюрприз!!! И не смей отказываться, это важно!!!»

Она выдохнула. Ладно. Сюрприз так сюрприз. Пусть будет.

— --

Пятница, 19 июня, вечер. Сюрприз.

— Инга. У нас к тебе разговор, — Алиса стояла в дверях гостиной, скрестив руки, и вид у нее был настолько решительный, что Инга сразу поняла: сейчас случится что-то, от чего она будет пытаться отказаться.

— Если вы опять купили мне что-то...

— Мы купили.

— Алис...

— Стоп. Слушай сюда, — Алиса выставила вперед ладонь. — Мы с Дианой посчитали: у тебя было шестнадцать дней рождения. Ты прожила шестнадцать лет. И за все эти годы мы не подарили тебе ни одного подарка. Потому что мы тогда тебя не знали. Теперь знаем. И мы хотим подарить тебе подарки. За все пропущенные дни рождения. И возражения не принимаются.

Инга смотрела на нее с открытым ртом.

— Это... мне?

— Тебе, — Диана вышла вперед, держа в руках пакеты. — Мы выбирали сами. Все новое. Специально для тебя. По твоим размерам. Это — тебе, от нас.

Инга стояла, не в силах пошевелиться. Когда из пакетов появились черное бархатное платье с глубоким вырезом на спине, изящные лодочки на маленьком каблуке и комплект тонкого кружевного белья, она закрыла лицо руками.

— Я... я не могу... это слишком... — она всхлипнула, — почему вы... за что?

— За то, что ты — это ты, — сказала Диана и обняла ее. — Ты имеешь право на красивые вещи. На новые вещи. Купленные для тебя. Понимаешь?

Инга уткнулась ей в плечо и плакала — долго, молча, вздрагивая всем телом. Алиса гладила ее по спине и приговаривала: «Ну вот. А ты боялась. Теперь ты обязана пойти с нами в ресторан. В этом платье. Иначе мы тебя свяжем и потащим силой. Ты нас знаешь».

Инга засмеялась сквозь слезы:

— Ладно. Пойду.

Она еще не верила, что это все — ей. Но где-то глубоко внутри, под слоями старой боли, уже начинало прорастать новое чувство. Чувство, что она — не чучело. Не нищебродка. Не нахлебница. Она — Инга. И ей можно.

— --

Суббота, 20 июня. 18:00. Дом, сборы

В гостиной царил хаос. Алиса носилась между ванной и зеркалом с расчёской, Диана застёгивала босоножки (изверги придумали! Кроссовки удобнее, но с вечерним платьем не сочетаются), а Инга стояла посреди комнаты в чёрном бархатном платье и не узнавала себя.

Платье сидело идеально — мягко облегало худую фигуру, глубокий вырез на спине открывал позвоночник и острые лопатки, длина до колена делала ноги длиннее. Туфли на маленьком каблуке добавляли роста, но не мешали ходить. Короткие волосы, которые Алиса помогла уложить лёгким гелем, торчали стильным ёжиком. В ушах — крошечные серёжки-гвоздики, одолженные Ольгой. Это правда она?

— Ну вот, — Алиса отступила на шаг и скрестила руки. — Я ж говорила. Фотомодель.

— Я... — Инга смотрела в зеркало. Оттуда смотрела незнакомка. Худая, бледная, но в этом платье — элегантная. — Это правда я?

— Ты, — Диана подошла сзади и положила руки ей на плечи. — Ты красивая. Я тебе уже сколько раз говорила?

Инга не ответила. Она смотрела на своё отражение и впервые в жизни думала: «Может, они правы. Может, я и правда красивая».

— --

19:00. Ресторан «Белая лилия»

Ресторан оказался именно таким, каким Инга представляла его по фильмам. Приглушённый свет, белые скатерти, свечи в стеклянных подсвечниках, живая скрипка где-то в углу зала. Официанты в белых рубашках двигались бесшумно, как тени. Пахло чем-то дорогим — не едой, а духами, цветами, деревом.

Инга вцепилась в локоть Дианы и замерла на пороге.

— Это... это точно сюда? — прошептала она. — Может, тут дресс-код? Может, меня не пустят?

— Уже пустили, — Алиса подтолкнула её вперёд. — Идём. Не бойся, ты выглядишь как принцесса.

Её усадили за столик у окна. Она села на самый краешек стула, боясь прикоснуться к белоснежной скатерти. Пальцы дрожали. Она не знала, куда девать руки, какую вилку брать, можно ли положить локти на стол. Всё здесь было чужим, незнакомым, пугающим.

— Расслабься, — Диана накрыла её ладонь своей. — Все хорошо! Тут все для тебя.

— Но я даже не знаю, что заказывать...

— А тебе и не надо, — Алиса ловко выхватила у официанта меню, которое он уже собирался дать Инге и отдала ему обратно. — Мы сами закажем. Ты только скажи: что бы ты хотела попробовать? Что-то, что никогда не ела?

Инга задумалась.

— Я не знаю... я ничего такого не ела. Всё, что угодно.

— Тогда доверься нам.

Они заказали лёгкие закуски — брускетту с томатами и базиликом, тартар из лосося, крошечные профитроли с муссом из авокадо. Потом горячее — утиную грудку с карамелизированной грушей (Инга вспомнила, как впервые попробовала утку у них дома, и улыбнулась) и ризотто с белыми грибами. И лимонад — домашний, с малиной и мятой.

Инга пробовала каждое блюдо медленно, закрывая глаза, и лицо её выражало такое блаженство, что Алиса с Дианой переглядывались и улыбались. Она и правда чувствовала себя принцессой.

— Обслуживание тут... — прошептала она, когда официант в очередной раз подошёл и с поклоном наполнил её бокал. — Они правда так со всеми?

— Да, — сказала Алиса. — Но с тобой особенно. Потому что ты сияешь.

Инга покраснела и уткнулась в тарелку.

— --

20:30. Десерт

— А теперь, — Алиса отложила салфетку, — самое главное. Десерт.

— Я правда больше не могу... — начала Инга, но Диана уже подозвала официантку.

— Посоветуйте нам что-то особенное, — попросила она. — Что-то необычное. Не из стандартного меню.

Официантка — молодая женщина с тёмными волосами и приятной улыбкой — оживилась:

— О, у нас как раз есть новинка. Появилась буквально на днях, но уже пользуется бешеной популярностью. Десерт «Королева Инга». Сгущеночный мусс с малиновым кули на ванильном бисквите, украшенный карамельной короной и свежими ягодами. Вкус — нечто совершенно особенное. Утончённый, необычный, с карамельной ноткой и яркой кислинкой. Украшение — как раз для компании очаровательных принцесс.

Инга перестала дышать.

Алиса незаметно пихнула Диану под столом. Диана сжала зубы, чтобы не расхохотаться.

— И откуда же этот десерт? — спросила она, стараясь сохранить серьёзное лицо.

— О, его поставляет небольшая крафтовая кондитерская, — официантка явно знала тему и гордилась ею. — Наша владелица лично пробовала и сказала, что это лучшее, что она ела за последние годы. Его заказывают прямо оттуда. Попробовать можно только у нас, в ещё парочке очень дорогих и престижных ресторанов, ну и в самой кондитерской — если повезёт, потому что там его разбирают мгновенно, — и больше нигде.

Инга сидела с открытым ртом. Её десерт. Её имя. Здесь. В дорогом ресторане. О нём говорит официантка так, будто это произведение искусства.

— Несите! — скомандовала Алиса.

Когда тарелки появились на столе, Инга уставилась на пирожное так, будто видела его впервые. Карамельная корона блестела в свете свечей. Малиновые ягоды сияли, как рубины. Сгущеночный мусс дрожал при малейшем движении стола.

— Попробуй, — тихо сказала Диана.

Инга взяла ложечку. Откусила. И зажмурилась. Это был её вкус. Тот самый, который она придумала случайно, перепутав банки. И теперь его подают в лучшем ресторане города.

— Это... — прошептала она, — это я. Моё.

— Твоё, — подтвердила Диана.

Инга отложила ложку. Глаза её наполнились слезами — на этот раз не горькими, а чистыми, светлыми.

— Я не верю, — сказала она. — Это всё как во сне. Вы, платье, ресторан, этот десерт... Я сейчас проснусь дома, и ничего этого не будет.

— Не, это точно не во сне! — сказала Алиса с набитым ртом. — Ешь давай, а то отберу.

— --

22:00. Дом, гостиная

Вернулись поздно. Александр и Ольга ещё не спали — сидели в гостиной, пили чай. Александр, увидев, как Инга заходит в прихожую в чёрном платье, приподнял бровь и молча показал дочерям большой палец. Ольга улыбнулась и прошептала: «Молодцы, хорошо постарались».

Инга поднялась в комнату Дианы и остановилась едва войдя. Повернулась к сёстрам.

— Это... это было как путешествие в сказку, — сказала она. — Я никогда... никогда не думала, что со мной может такое случиться. Спасибо вам. За всё.

— Это только начало, — сказала Диана и обняла её.

Алиса тихо, почти беззвучно, ускользнула в свою комнату. Она знала: сейчас им нужно побыть вдвоём.

Диана взяла лицо Инги в ладони и посмотрела ей в глаза.

— Сказка не закончится завтра, — прошептала она. — Я обещаю. Ты теперь с нами. Навсегда.

Инга не ответила. Она подалась вперёд и поцеловала Диану. Страстно, глубоко, без страха. Их первый поцелуй в доме. Их первый поцелуй, который не надо было прятать.

Руки Дианы скользнули по голой спине Инги — туда, где заканчивался вырез платья. Инга запустила пальцы в рыжие волосы и прижалась крепче. Они целовались долго, не в силах оторваться друг от друга. И где-то в коридоре Алиса, улыбнулась и прошептала тихо: «Вот и славно!»

— --

Ночь с субботы на воскресенье, 21 июня. Комната Дианы

Они остались вдвоем, когда дом окончательно затих. Александр и Ольга ушли к себе еще час назад — Ольга сослалась на усталость, но Диана заметила, как отец положил руку матери на поясницу, когда они поднимались по лестнице. Алиса демонстративно зевнула, пожелала спокойной ночи и удалилась в свою комнату.

Инга стояла посреди комнаты Дианы в том самом черном бархатном платье. Рюкзак с вещами сиротливо лежал в углу. Она не знала, куда девать руки. Сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что Диана это слышит.

— Ты нервничаешь, — сказала Диана. Это был не вопрос.

— Да. Очень.

— Я тоже.

Они посмотрели друг на друга и вдруг рассмеялись — тихо, нервно, но искренне.

— Я не знаю, что делать, — призналась Инга. — То есть... я знаю теорию. Но... — она запнулась, и улыбка погасла. — Ты знаешь. Я не... мой опыт. Он был не...

— Я знаю, — Диана шагнула ближе и взяла ее за руки. — Инга, посмотри на меня. Мы никуда не спешим. Если ты захочешь остановиться — мы остановимся. Этот ведь не обязательно сегодня. Мне достаточно просто быть с тобой. Рядом. А это... Сегодня, завтра, через месяц — как тебе захочется. Когда ты будешь готова. Ты здесь в безопасности. Ты со мной.

Инга подняла глаза. Зеленые глаза Дианы смотрели на нее с такой нежностью, с такой заботой, что у нее перехватило дыхание. Никто никогда не смотрел на нее так. Никто не спрашивал, хочет ли она остановиться. Никто не спрашивал чего ОНА хочет.

— Я хочу, — прошептала она. — С тобой. Я правда хочу. Просто... я боюсь, что тебе не понравится. Мое тело. Я не такая, как ты. У меня кости торчат, и кожа бледная, и...

Диана не дала ей договорить. Она наклонилась и поцеловала ее — медленно, нежно, едва касаясь губами. Инга замерла на секунду, а потом ответила — так же осторожно, будто пробовала что-то хрупкое и драгоценное.

— Твое тело прекрасно, — прошептала Диана между поцелуями. — Ты прекрасна. Дай мне показать тебе.

Она потянулась к молнии на спине платья. Инга вздрогнула, но не отстранилась. Молния поползла вниз с тихим шелестом. Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам черной бархатной лужицей. Инга осталась в кружевном белье — том самом, которое ей подарили вчера. Она стояла, прикрывая грудь руками, и не решалась поднять глаза.

— Посмотри на меня, — попросила Диана.

Инга подняла глаза. Диана смотрела на нее с таким восхищением, что у нее защемило в груди.

— Ты красивая, — сказала Диана. — Ты самая красивая девушка, которую я видела.

Инга не поверила, но позволила ей отвести свои руки. Позволила расстегнуть кружевной лифчик и спустить трусики. Позволила уложить себя на кровать, на прохладные простыни.

Диана разделась сама — быстро, без стриптиза, просто скинула одежду и легла рядом. Их обнаженные тела встретились впервые — без воды, без пара, не случайно. Инга была напряжена, как струна. Ее кожа покрылась мурашками, хотя в комнате было тепло.

— Тебе холодно? — спросила Диана, натягивая одеяло до ее плеч.

— Нет. Просто... я боюсь. Не тебя. А... испортить. Сделать что-то не то.

— Ты не можешь сделать что-то не то. Все, что ты чувствуешь — правильно. Позволь мне. Просто лежи. Просто чувствуй.

Диана начала с поцелуев. Легких, почти невесомых. В лоб. В веки. В кончик носа. В уголок губ. Инга закрыла глаза и отдалась этим прикосновениям. Никто никогда не целовал ее так — всю, целиком, не торопясь.

Губы Дианы спустились ниже. Шея. Ключицы. Плечо. Она целовала каждый синяк, каждый выступ, каждую косточку, которая проступала под тонкой кожей. Инга чувствовала, как напряжение медленно уходит из тела, как мышцы расслабляются, как дыхание становится глубже.

Когда Диана коснулась губами ее груди, Инга тихо ахнула. Это было так нежно, так осторожно, что ей захотелось плакать. Ее тело — то самое, которое она ненавидела, которое считала уродским, — ласкали так, будто оно было драгоценностью. Диана целовала ее маленькую грудь, обводила языком бледно-розовые соски, и Инга чувствовала, как внутри разгорается тепло. Не стыд. Не страх. А что-то новое. Желание.

— Тебе приятно? — прошептала Диана.

— Да. Очень. Я... Это так... Поцелуй ещё...

— С удовольствием.

Губы Дианы накрыли её сосок, язык прошелся вокруг него. Её рука скользнула ниже, по животу, по бедрам. Она остановилась у коротко подстриженных темных волос, и Инга замерла. Здесь. Она будет касаться ее здесь. Там, где когда-то были только боль и грязь. Там, где она сама касалась себя только украдкой, с чувством вины.

— Можно? — спросила Диана, и ее пальцы застыли, не двигаясь.

Инга сглотнула. Потом кивнула.

Диана прикоснулась к ней с той же нежностью, что и ко всему остальному. Ее пальцы раздвинули влажные складки — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Инга закусила губу. Это было не так, как раньше. Не грубо, не больно, не страшно. Это было... хорошо. Очень хорошо. Пальцы Дианы гладили ее там, в самом чувствительном месте, круговыми движениями, и с каждым кругом внутри что-то разжималось.

— Ты такая красивая, — шептала Диана. — Такая мокрая. Такая теплая. Ты мне доверяешь?

— Да. Да, я... — Инга не договорила. Палец скользнул внутрь — один, только один, — и она всхлипнула. Не от боли. От облегчения. От того, что это может быть так. Что секс может быть нежным.

Диана двигалась медленно, вслушиваясь в ее дыхание, в ее стоны, в каждое движение ее тела. Она не форсировала, не давила, не требовала. Просто давала. И Инга принимала — впервые в жизни. Она лежала, раскинувшись, позволяя себя ласкать, и чувствовала, как внутри нарастает что-то огромное, светлое, неудержимое.

Она кончила с тихим криком, вцепившись в плечи Дианы, выгибаясь дугой. Оргазм был не таким, как те, что она испытывала в одиночестве — быстрые, почти механические. Этот был глубоким, волновым, прокатывающимся от низа живота до кончиков пальцев. И когда спазмы стихли, она лежала обессиленная и чувствовала, как по щекам текут слезы.

— Инга? — Диана испугалась. — Что? Я сделала больно?

— Нет. Нет. Это... это от счастья. Я не знала, что так бывает. Я думала, секс — это всегда... — она не договорила.

Диана легла рядом и обняла ее, прижала к себе.

— Секс — это не то, что с тобой делали, — сказала она тихо. — Секс — это то, что мы делаем вместе. Когда оба хотим. Понимаешь?

Инга кивнула. Она слишком хорошо понимала. Вся ее жизнь до этого момента была чередой «с тобой делали». А сейчас... сейчас она сама хотела. И это меняло все.

Она полежала немного, восстанавливая дыхание. Потом приподнялась на локте и посмотрела на Диану — на ее рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, на зеленые глаза, полные нежности, на губы, которые только что целовали ее тело.

— Теперь я хочу, — сказала она. — Тебя. Можно?

Диана кивнула.

Инга пересела, устраиваясь между ног Дианы. Та раздвинула бедра, и сердце Инги забилось быстрее. Тело Дианы было другим — более крепким, более рельефным, с небольшой упругой грудью и четкими мышцами на животе. Но самым прекрасным было то, что между ног — темно-розовое, влажное, ждущее.

Инга наклонилась и коснулась его губами.

Диана тихо ахнула. Инга начала медленно, пробуя на вкус, изучая. Она никогда не делала этого раньше — только представляла в фантазиях, неумелых и смутных. Но сейчас, прикасаясь к самому сокровенному месту Дианы, она чувствовала восторг. Она хотела отдать ей все. Всю благодарность, всю нежность, всю любовь.

Ее язык двигался осторожно, пробуя. Вкус был солоноватым, мускусным, живым. Запах — не резкий, не грязный, а просто запах тела. Запах Дианы. Инга вдыхала его и чувствовала, как внутри разливается тепло. Она лизала складки, обводила клитор, вбирала губами, и с каждым движением Диана стонала громче, сжимала простыни, выгибала спину.

— Инга... да... вот так... еще...

Инга старалась. Она вкладывала в каждое движение всю себя. Всю благодарность за подарки, затзаботу, за все сказанные ей слова. Она ласкала Диану отдавая ей все свои чувства. За ванну и аквапарк. За платье и ресторан. За слова «ты красивая», сказанные тогда, когда она сама себе казалась уродкой. За каждое прикосновение, за каждый взгляд, за каждую слезу, которую Диана выплакала в парной, признаваясь ей в любви.

Диана кончила первый раз — сильно, с громким стоном, который она попыталась заглушить подушкой. Инга не останавливалась. Она продолжала ласкать ее, чувствуя, как спазмы сотрясают тело Дианы, как ее бедра сжимаются вокруг ее головы. Она хотела большего. Хотела, чтобы Диане было так же хорошо, как ей самой несколько минут назад. Лучше. Еще лучше.

Второй оргазм накатил почти сразу за первым. А за ним третий. Инга потеряла счет. Она просто пила Диану — ее влагу, ее стоны, ее страсть. Отрывалась на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и снова припадала губами, как к источнику. Ей казалось, что она может так вечность. Что это и есть счастье — быть здесь, между ног любимой, и чувствовать, как та дрожит и стонет от ее прикосновений. Как её тело сходит с ума от наслаждения.

— Инга... Инга, стой... — Диана чуть отстранила ее голову. — Я больше не могу. Иди сюда.

Инга поднялась, вытирая губы. Диана притянула ее к себе, уложила рядом, накрыла одеялом.

— Ты... — выдохнула она. — Это было... у меня нет слов.

— Я хотела сделать тебе хорошо, — просто сказала Инга.

— Ты сделала. Очень.

Они лежали, обнявшись, и молчали. За окном была глубокая летняя ночь. Где-то в доме скрипнула половица — кажется, Алиса пошла в туалет. Инга прижалась к Диане крепче и вдохнула запах ее шеи.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Я еще не до конца понимаю, что это значит. Но я чувствую. Ты — первая, с кем я хочу быть. По-настоящему.

Диана поцеловала ее в лоб.

— Ты — первая, с кем я могу быть собой, — ответила она. — Спи. Завтра у нас воскресенье. Будем ничего не делать.

Инга закрыла глаза, прижалась к Диане и провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. Впервые за много лет она спала не одна. С удовольствием.

— --

В коридоре, в то же время

Алиса не спала. Она лежала в своей кровати еще с полуночи и слышала, как в комнате сестры что-то происходит. Сначала тихие голоса. Потом — вздохи. Потом — стоны. Она знала, что не должна. Знала, что это личное. Но любопытство — ее вечное проклятие — пересилило.

Она встала и на цыпочках вышла в коридор. Дверь в комнату Дианы, как всегда, была приоткрыта — старая привычка. Через щель падал лунный свет, и в этом свете Алиса увидела их. Два обнаженных тела на кровати. Рыжие волосы и темные. Смуглая кожа и бледная. Диана лежала на спине, а Инга...

Алиса замерла.

То, что она видела, не было грязным. Не было пошлым. Это было красиво — так красиво, что у нее перехватило дыхание. Инга ласкала Диану с такой нежностью, с такой самоотдачей, что Алиса вдруг почувствовала, как внутри что-то отзывается. Она смотрела, как голова Инги двигается между ног сестры, как Диана выгибается и стонет, как ее пальцы сжимают простыни, — и не могла оторваться.

Ее собственная рука скользнула под резинку пижамных шорт. Она начала мастурбировать — медленно, почти бессознательно, не отрывая глаз от щели. Ей не было стыдно. Ей было... любопытно. Впервые в жизни она видела лесбийский секс — не в порно, не в фильмах, а вживую, между двумя людьми, которых она любила больше всех на свете. И это было притягательно. Страстно. Так... Возбуждающе.

Диана на секунду повернула голову. Ее взгляд скользнул к двери и встретился с глазами Алисы. Алиса замерла, ожидая, что сестра закричит, захлопнет дверь, прогонит ее. Но Диана не сделала ничего. Только на мгновение прикрыла глаза — медленно, осознанно, — а потом снова повернулась к Инге. Она знала. Она видела. И она позволила.

Алиса не могла в это поверить. Она стояла в коридоре, смотрела на свою сестру и свою лучшую подругу, и чувствовала, как горят её щёки. От возбуждения, от переполнявшей ее любви. Диана позволила ей смотреть. Решила, что она заслужила. Что она имеет право видеть, как ее подруге хорошо. Как Ингу любят. По-настоящему.

Алиса довела себя до оргазма — быстро, сдерживая стоны — и тихо, на негнущихся ногах, ушла в свою комнату. Там она легла на кровать, раскинувшись, и долго смотрела в потолок.

«Они счастливы, — думала она. — Они правда счастливы. И это самое главное. Инга больше не будет плакать по ночам. Диана больше не будет прятаться. А я... я просто буду рядом. Всегда».

Она закрыла глаза и улыбнулась. За стеной было тихо. Диана и Инга спали, обнявшись. Дом затих. И где-то глубоко внутри Алисы что-то переменилось — она и сама не поняла что. Но она подумала что теперь все правильно. Все так как надо.

— ----

Воскресенье. Ранее утро. Комната Алисы.

Алиса лежала на своей кровати и думала. Перед глазами стояла картина, от которой кровь бежала быстрее: Инга между ног Дианы, рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, стоны, которые она пыталась заглушить, и это выражение лица сестры — полное, абсолютное счастье. И Диана — она ведь видела, что Алиса смотрит. Видела и не прогнала. Позволила остаться.

Алиса перевернулась на спину и сжала бедра. Возбуждение, которое она испытала там, в коридоре, никуда не ушло. Оно пульсировало внизу живота, горячее, требовательное. Она думала об Инге и Диане — о том, как они красивы вместе, как естественны, как сексуальны. Но следом, как всегда, пришли мысли об отце.

Сегодня они были особенно яркими. Она представляла, что это не Диана лежит на кровати, а она сама. И не Инга ласкает её, а он. Александр. Папа. Его руки — большие, тёплые, пахнущие ванилью. Его голос — низкий, хрипловатый: «Алиса... я знаю, чего ты хочешь».

Она застонала в подушку. Между ног стало мокро до боли. Она скинула пижамные шорты, отбросила одеяло. Пальцы скользнули вниз — и она зашипела от того, насколько сильно была возбуждена. Простыня под ней уже намокла.

Телефон лежал на тумбочке. Экран засветился, когда она взяла его в руку. Чат с «Андреем» был открыт. Последнее сообщение — его, ещё дневное: «Ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел».

Алиса смотрела на экран и думала: «Я хочу, чтобы он увидел. Прямо сейчас. Не просто фото. Я хочу, чтобы он услышал мой голос. Увидел, что со мной происходит. Пусть знает, какая я на самом деле».

Она переключила телефон в режим видеозаписи, направила камеру вниз, себе между ног. Света в комнате почти не было — только лунный луч из окна, — но камера ловила контуры тела. Её обнажённые бедра. Гладкий лобок. Пальцы, которые уже двигались по влажным складкам.

Она нажала «запись».

Несколько секунд в кадре были только её пальцы — медленные, круговые движения, раздвигающие половые губы, открывающие напряжённый, блестящий от смазки клитор. Потом она заговорила. Голос был низким, с хрипотцой, каким он становился только в такие моменты:

— Привет, Андрей. Ты, наверное, спишь. А я — нет. Я не могу спать.

Она чуть раздвинула ноги шире, позволяя камере увидеть всё. Пальцы погрузились внутрь — один, потом два, растягивая розовую, истекающую соком плоть.

— Я такая мокрая... посмотри. Тебе нравится? Скажи. Я хочу знать.

Она представила, что он смотрит. Нет, не «Андрей» — безликий мужчина из интернета, — а отец. Что он сидит где-то в темноте и видит её такой. От этой мысли по телу прошла судорога наслаждения. Голос сорвался, стал громче, откровеннее:

— Я шлюха... папа, посмотри, какая я шлюха! Я показываю себя незнакомым мужчинам... Я грязная, развратная девочка! Тебе нравится? Твоя дочь — шлюха! Посмотри на меня!

Она кончила с криком, который едва успела заглушить подушкой. Оргазм был ярким, сильным, вводящим с ума. Её тело выгнулось дугой, пальцы сжало внутри, и волна за волной, накатывающее удовольствие сотрясало её. Это длилось, кажется, целую вечность. Когда спазмы стихли, она лежала обессиленная, пытаясь отдышаться.

Телефон, выпавший из рук всё ещё записывал видео. Алиса потянулась к нему и остановила запись. Пересмотрела. Лица на видео не было — только тело, только слова. Слова, в которых она назвала себя дочерью. Его дочерью. Если «Андрей» внимательно слушал, он поймёт.

Внезапно этого показалось мало. Недостаточно. Вся эта игра в «Киру» и «Андрея» — она затянулась. Она устала прятаться. Если он действительно тот, кто она надеялась, — он поймёт. Если нет — значит, судьба.

Она схватила телефон, натянула на плечи край одеяла, прикрывая грудь, но оставляя открытыми плечи и шею, и включила фронтальную камеру. Теперь в кадре было лицо. Её настоящее лицо. Розовые волосы всклокочены, губы припухли от укусов, глаза блестят — то ли от возбуждения, то ли от подступающих слёз. Нажала запись.

— Вот, — сказала она в камеру. Голос был уже не томным, как минуту назад, а сбивчивым, смущённым. Таким, каким она никогда не позволяла себе говорить с «папиками». — Ты увидел. Увидел, какая я... извращенка. Ну вот. Я фантазирую об отце. Ты, наверное, догадывался. Но теперь точно знаешь.

Она замолчала, глядя куда-то вбок, в тёмный угол комнаты. Потом снова повернулась к камере:

— Я здесь поэтому. На этом сайте. Потому что я не могу ему признаться. Это сумасшествие. Он прибьёт меня. Или из дома выгонит. Или... я не знаю. Он — в отличие от меня — нормальный. Это я извращенка.

Её губы дрогнули в жалкой, кривой усмешке.

— Надеюсь, тебе понравилось. Ну или хотя бы было не противно. Ты единственный, кто знает. Кроме тебя — никто. Ты... сохрани это. Или удали. Я не знаю. Просто... я хотела, чтобы ты знал. Ты спрашивал, почему я здесь. Вот, теперь знаешь.

Она хотела ещё что-то сказать, но не нашла слов. Просто выключила запись и прижала телефон к груди.

Два видео. Одно — пошлое, грязное, запретное. Второе — исповедальное. Она пересмотрела второе и поморщилась: голос дрожит, глаза бегают, под конец чуть не заплакала. Но именно это и было правдой.

Она прикрепила оба файла к сообщению и написала:

«Андрей. Это я. Настоящая. Я знаю, ты, наверное, не такого хотел. Но ты просил рассказать, почему я здесь, — и вот. Посмотри. И потом реши, хочешь ли ты продолжать общаться со мной после этого. Я пойму, если нет».

Палец завис над кнопкой «Отправить». Сердце колотилось как бешеное. Это был Рубикон. Если он посмотрит эти видео — он узнает всё. Если он действительно незнакомец — что ж, одним извращенцем больше. Если же нет...

Она нажала «Отправить» и отбросила телефон в сторону.

В коридоре было тихо. Диана и Инга давно спали. Мать с отцом — тоже. Весь дом спал, и только Алиса лежала без сна, глядя в потолок, и ждала ответа от человека, который, возможно, был ближе, чем она думала.

— -----

Раннее утро воскресенья, 21 июня. Комната Дианы

Диана не спала почти всю ночь.

Сначала она просто не могла уснуть. Инга лежала рядом, свернувшись калачиком и прижавшись к ее плечу, и тихо дышала во сне. Ее короткие волосы щекотали Диане шею, а тонкие пальцы сжимали край подушки. Все было так, как Диана мечтала, — и именно поэтому сон не шел. Она боялась, что наступит завтра, и сказка кончится. Инге нужно будет уходить — домой, к родителям, в эту чертову квартиру, где на нее кричат и бьют посуду. А Диана не хотела ее отпускать. Она хотела, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. Чтобы рассвет забыл взойти, а время застыло в этом моменте: их переплетенные ноги, прохладные простыни, запах цитрусов и чего-то неуловимо родного.

Она повернулась на бок, подперев голову рукой, и просто смотрела на Ингу. Та спала безмятежно — лицо разгладилось, исчезла вечная складка между бровей, губы чуть приоткрылись. Во сне она казалась еще моложе, еще беззащитнее. Диана осторожно, едва касаясь, взяла ее руку в свою и держала так, не двигаясь, боясь разбудить. Ей хотелось прижиматься к Инге, обнимать до боли, вжать в себя, раствориться в ней. Но она не хотела тревожить ее сон — этот редкий, спокойный сон без кошмаров.

Она пролежала так несколько часов. Смотрела, как лунный свет скользит по бледной щеке, как темные ресницы чуть подрагивают, как мерно поднимается и опускается грудь под одеялом. И чувствовала, как внутри разливается тепло — не возбуждение, не страсть, а что-то более глубокое. Нежность. Благодарность. Ощущение, что она нашла то, что искала всю жизнь.

Под утро, когда за окном запели первые птицы, Диана наконец уснула. Она прижала ладонь Инги к своей щеке — как драгоценность, как обещание, — и провалилась в сон. Глубокий, без сновидений.

— --

Раннее утро воскресенья, 21 июня. Спальня Александра и Ольги

Александр проснулся затемно от вибрации телефона под подушкой. Ольга спала рядом, отвернувшись к стене, и он осторожно, стараясь не скрипеть кроватью, сел. Экран телефона горел уведомлением: «Кира» прислала сообщение. Два видео. Текст под ними: «Андрей. Это я. Настоящая. Посмотри. И потом реши, хочешь ли ты продолжать общаться со мной после этого. Я пойму, если нет».

Сердце забилось быстрее ещё до того, как он нажал на первое. Она никогда не присылала видео раньше. Только фото. Только статичные кадры, которые он сохранял в скрытую папку и пересматривал ночами. А теперь — видео. Он вставил наушники и открыл первое.

На экране возникло тело. Ниже пояса, без лица, но он знал это тело лучше, чем хотелось бы признавать, — знал по тем снимкам, которые она присылала раньше, по тем секундам в коридоре, когда полотенце соскользнуло с её плеч. Голые бёдра, гладкий лобок, пальцы, двигающиеся по влажным складкам. И голос — низкий, с хрипотцой, который он никогда не слышал у своей дочери.

«Я такая мокрая... посмотри. Тебе нравится? Скажи. Я хочу знать. Я шлюха... папа, посмотри, какая я шлюха! Я показываю себя незнакомым мужчинам... Я грязная, развратная девочка! Тебе нравится? Твоя дочь — шлюха! Посмотри на меня!»

Александр замер. Кровь отхлынула от лица и тут же прилила обратно — горячей, оглушительной волной. Она назвала его папой. Не «Андрей», не «незнакомец», — папа. Господи, она знает? Или это просто фантазия, вырвавшаяся наружу, — та самая, о которой она писала в чате, что представляет отца? Видео продолжалось: она кончила с криком, который заглушила подушкой, и несколько секунд после лежала, тяжело дыша, а камера всё ещё снимала её раздвинутые ноги, мокрые пальцы, расслабленное после оргазма тело. Александр смотрел на экран и не мог пошевелиться. Член стоял так, что было больно даже дышать.

Второе видео загрузилось следом. Теперь в кадре было лицо. Её настоящее лицо. Розовые волосы всклокочены, губы припухли, глаза блестят — то ли от возбуждения, то ли от подступающих слёз. Она прикрылась одеялом, но плечи и шея остались обнажёнными. Уязвимая. Настоящая. Его дочь.

«Вот. Ты увидел. Увидел, какая я... извращенка. Я фантазирую об отце. Ты, наверное, догадывался. Но теперь точно знаешь. Я здесь поэтому. На этом сайте. Потому что я не могу ему признаться. Это сумасшествие. Он прибьёт меня. Или из дома выгонит. Или... я не знаю. Он — в отличие от меня — нормальный. Это я извращенка».

Александр слушал и чувствовал, как внутри что-то рушится и одновременно строится заново. Она считает его нормальным. «Он — нормальный. Это я извращенка». Если бы она знала. Если бы она знала, что прямо сейчас он смотрит на неё из соседней комнаты, пока её мать спит рядом. Что он сохранит это видео в ту же скрытую папку, где уже лежат все её снимки, все фото, сделанные украдкой в подсобке, все кадры, которые он пересматривает ночами с ненавистью к себе и диким, неуправляемым возбуждением. Если бы она знала, что её отец — не меньший извращенец, чем она сама.

«Надеюсь, тебе понравилось. Ну или хотя бы было не противно. Ты единственный, кто знает. Кроме тебя — никто. Ты... сохрани это. Или удали. Я не знаю. Просто... я хотела, чтобы ты знал. Ты спрашивал, почему я здесь. Вот, теперь знаешь».

Видео закончилось. Александр сидел в темноте, сжимая телефон в побелевших пальцах, и не мог пошевелиться. Она открылась ему. Полностью. Без остатка. Рассказала то, что не рассказывала никому — даже, наверное, Инге или Диане. Она показала своё лицо — настоящее лицо, не «Киры», а Алисы, — и призналась в любви к отцу. И эта любовь, оказывается, была тёмной, постыдной, извращённой — и абсолютно взаимной. Адресованной ему — и не ему одновременно. Она дала ему выход. Если он сейчас прекратит переписку, исчезнет, удалит аккаунт — она решит, что «Андрей» испугался. Что он не готов к такой откровенности. Будет больно — да. Но она переживёт. А он... он сможет сделать вид, что ничего не было.

Но он не хотел прекращать. Он хотел ответить. Сказать, что понимает. Что не осуждает. Что она не одна.

Он откинулся на подушки и долго сидел, глядя в темноту, пытаясь справиться с дыханием. Потом открыл чат и начал набирать сообщение — медленно, взвешивая каждое слово:

«Кира. Я посмотрел оба видео. Ты спрашиваешь, хочу ли я продолжать общение после увиденного. Да. Хочу. Ты дала мне своё доверие. Я его не предам. Ты рассказала мне свою самую большую тайну. И то, что ты сказала... это не то, что я ожидал услышать, но это не изменило того, что я чувствую. Ты не извращенка. Ты просто... ты. Живая, настоящая, со своими желаниями. И я хочу продолжать узнавать тебя. Такую, какая ты есть. Обещаю, что никогда не осужу тебя. Спасибо за доверие».

Он перечитал сообщение несколько раз. Слишком проникновенно? Она может заподозрить. Но каждое слово было правдой. Он нажал «Отправить» и выключил телефон. Сердце колотилось. За спиной тихо дышала Ольга — ничего не подозревающая, крепко спящая. А он только что шагнул в извращённую бездну. Там где его дочь мастурбирует для него, а он это поощрает. Впереди был тяжёлый день. Надо было ехать, решать проблемы. Но сейчас... Прямо сейчас. Он закрыл глаза и позволил себе выдохнуть и, впервые за долгое время, не чувствовать стыда. Только предвкушение.

— --

Воскресенье, 07:00. Дом

Александр уехал рано. Позвонил поставщик — какая-то проблема с партией шоколада, нужно было срочно ехать на склад. Он даже не позавтракал — только поцеловал сонную Ольгу в лоб, налил термос кофе и ушел.

В доме воцарилась воскресная тишина. Девочки спали. Ольга осталась одна в постели.

Она потянулась за старым телефоном. Привычка, которая за эти недели стала такой же естественной, как утренний кофе. Сайт знакомств загрузился, и она увидела несколько новых сообщений от «Молчаливого». Он явно писал ночью — время отправки было около трех.

«Ольга Андреевна, я сегодня не мог уснуть. Думал о вас. О том, как вы ходите по школе без трусиков. О вашей груди под блузкой. Я дрочил три раза. Третий раз — на ваше фото, где вы сзади, на четвереньках. Я представлял, что вхожу в вас. Что вам стыдно и хорошо одновременно. Что вы кричите. Простите за откровенность».

«Я знаю, что вы, наверное, спите. Но мне нужно было сказать. Я никогда никому такого не говорил. Вы — единственная, с кем я могу этим поделиться. Вы — единственная, перед кем я могу быть собой. Спасибо, что не удалили анкету».

«Я хочу увидеть вас голой. Я имею ввиду не на фото, а вживую. Знаю, что это невозможно. Но я хочу. Если бы вы только знали, как сильно».

Ольга перечитала сообщения трижды. Между ног стало горячо. Она опустила руку под одеяло и начала медленно гладить себя — просто чтобы снять напряжение. Но напряжение только росло.

Она представила «Молчаливого». Того самого мальчика с задней парты. Тихого, незаметного, который краснеет, когда она вызывает его к доске. Который смотрит на нее украдкой, пока остальные пишут тест. Который знает её тайну и хранит её. Который дрочит на нее каждый день.

— Кто ты? — прошептала она в пустоту. — Я хочу знать. Хочу увидеть твое лицо.

Ее пальцы ускорились. Фантазия разворачивалась сама: она вызывает его после урока. Просит остаться. Запирает дверь. Он стоит перед ней — бледный, дрожащий, — и она медленно расстегивает блузку. «Ты хотел увидеть меня. Вот. Смотри».

В этот момент зазвонил телефон.

Основной. Тот, что лежал на тумбочке. Видеозвонок. На экране высветилось: «Алёшка».

Ольга замерла. Палец во влагалище застыл. Сердце пропустило удар. Потом забилось быстро-быстро.

Она могла не отвечать. Могла сбросить, а потом перезвонить — как обычно, «извини, зай, была занята». Могла натянуть одеяло, успокоиться, включить нормальный голос.

Вместо этого она нажала «Принять».

— Мама! — Алёшка сиял на экране. Светлые волосы дыбом, щербатая улыбка. За ним — бабушкина кухня, цветастые занавески, кастрюля на плите. — Мам, смотри, что бабуля испекла!

Он поднял к камере блюдо с пирожками. Золотистые, румяные, только со сковороды

— Красиво, — Ольга улыбнулась в камеру. Лицо — только лицо, плечи прикрыты одеялом. Ниже, под тканью, ее пальцы снова начали двигаться. Медленно. Бесшумно.

— Я три штуки съел! Бабуля говорит, я расту! Мам, а я у бабушки на все лето?

— А ты уже хочешь домой? Соскучился?

— Соскучился! Но тут здорово! И я тут с ребятами подружился. Мы на речку вместе бегаем.

— Это хорошо. Только осторожно! И бабушку слушайся!

Она продолжала мастурбировать — медленно, осторожно, зажимая мышцы так, чтобы не выдать себя ни звуком. Это было неправильно. Это было чудовищно. Она разговаривает с сыном, со своим маленьким мальчиком, и одновременно трахает себя пальцами. Но запретность ситуации возбуждала сильнее всего.

Алёшка что-то рассказывал про динозавров, про лягушек, про речку, куда он ходил почти каждый день, а Ольга слушала вполуха и чувствовала, как внутри нарастает знакомая волна. Риск. Опасность. Возможность быть замеченной. А что, если он заметит? Что, если спросит: «Мам, а почему ты так странно дышишь?» Что, если камера случайно сползет ниже и покажет...

Она хотела этого.

Боялась — и хотела.

— Мам, а ты чего такая красная? Жарко?

— Да, зай. Духота в городе страшная.

Ольга чуть раздвинула ноги шире и ввела второй палец. Перед глазами стоял не Алёшка — «Молчаливый». Тот, кто дрочит на нее каждый день. Тот, кто хочет увидеть ее сиськи.

— Ладно, мам, меня бабуля зовет! Мы на опять на речку идем! Я побегу, ладно? Целую!

— Беги. Слушайся бабулю. Люблю тебя.

Экран погас.

Ольга закрыла глаза и позволила себе провалиться в оргазм — сильный, извращенный, от которого потемнело в глазах, тот который она сдерживала весь разговор. Тело содрогалось, мышцы влагалища сжимали пальцы внутри, а в голове билась одна мысль: «Я хочу увидеть его. Хочу раздеться для него! Не на фото. Вживую».

Когда волны оргазма схлынули, она откинулась на подушки и долго лежала, глядя в потолок.

«Молчаливый» хотел увидеть ее. А она... она хотела показать себя. Стоять перед ним голой, беззащитной, полностью открытой. Пусть смотрит. Пусть дрочит. Пусть видит, кто она на самом деле.

Может быть, что-то большее. Может быть, позволить ему прикоснуться. Может быть, взять его в рот. Отсосать. Как мужу. Быть для него шлюхой. Для мальчика. Для своего ученика.

Эта мысль должна была ужаснуть ее. Вместо этого она возбуждала так, что тело снова начало гореть.

Она взяла старый телефон и открыла переписку с «Молчаливым». Долго смотрела на его последнее сообщение: «Я хочу увидеть вас. Не на фото. Вживую». Потом набрала ответ:

«Я тоже хочу. Ты спрашивал, можно ли. Можно. Я решу где и когда и... Я покажу тебе то что ты хочешь. Вживую. Если ты правда этого хочешь».

Она нажала «Отправить» и отложила телефон. Сердце колотилось. Она сделала это. Перешла черту. И где-то глубоко внутри, под слоями страха и стыда, она чувствовала восторг. Чистый, темный, пьянящий восторг.

Завтра она, наверное, пожалеет. Но сегодня она была счастлива.

— ---

Воскресенье, 11:00. Парк аттракционов

Утро выдалось солнечным и свежим — утром прошёл легкий дождь и город умылся. Листья каштанов блестели, как лакированные а в воздухе пахло лёгкой свежестью.

Диана обещала Инге бездельничать, но вдохнув утренней свежести, передумала. Она потащила Ингу гулять, пообещав настоящее свидание в парке аттракционов.

В парке играла музыка, пахло попкорном и сладкой ватой, кричали дети и крутились карусели. Диана держала Ингу за руку и вела по аллее. Инга шла рядом, и её пальцы чуть подрагивали в ладони Дианы — не от холода, а от волнения. На ней было лёгкое летнее платье — то самое, что Ольга отдала с формулировкой «старое, не ношу», — а на Диане — джинсы и футболка. Они выглядели как обычные подруги. Но они были влюблённой парой. Лесбийской парой. И это было страшно. Инга боялась осуждения. Что все будут смотреть на них. Показывать пальцем. Высмеивать. Но всем было все равно. Никто не смеялся, не тыкал пальцами, не оскорблял. Никто не заметил.

А ещё Инга думала о прошлой ночи. О том, как Диана касалась её. Как целовала каждый синяк, каждую косточку. Как шептала «ты красивая» и ждала разрешения, прежде чем прикоснуться. Никто никогда не спрашивал у Инги разрешения. Никто не ласкал ее. И сегодня они гуляют как пара. Как девушка и девушка. И это одновременно наполняло её счастьем и пугало до чёртиков. Потому что где-то внутри ещё жила Алиса. Не как соперница — как первая любовь. Та, которая спасла её когда-то. И теперь Инга пыталась понять: можно ли любить двоих? Или это предательство? Или это просто... разная любовь?

— Ты чего затихла? — спросила Диана, сжимая её ладонь.

— Думаю. О нас. О тебе. Об Алисе. Я не умею... строить отношения. У меня никогда их не было. Я всю жизнь была изгоем. А теперь — ты, Алиса, ваша семья. Я как будто попала в другой мир и не знаю правил.

Диана остановилась и повернулась к ней. Зелёные глаза смотрели серьёзно.

— Правил нет. Есть только ты и я. И то, что мы чувствуем. Если ты ещё любишь Алису — это нормально. Ты знаешь её дольше. Она первая любовь. Я понимаю. Я не прошу разлюбить. Я прошу дать мне шанс быть рядом.

Инга посмотрела на неё — и вдруг поняла, что именно за это она и любит Диану. За это отсутствие ультиматумов. За терпение. За то, что готова ждать.

— Ты... ты правда не боишься? — спросила она тихо. — Что я не смогу? Что мои чувства к Алисе сильнее?

— Боюсь, — честно сказала Диана. — Каждую минуту боюсь. Я вообще всего боюсь. Боюсь что ты поймёшь, что я не та, кто тебе нужна. Что о нас узнают. Мама, папа... Я ведь им не говорила. Что я... ну, ты знаешь.

— Лесбиянка. Ты можешь сказать это слово.

— Лесбиянка. — Диана выдохнула. — Я боюсь, что они отвернутся. Что ты отвернёшься. Что я сделаю тебе больно. Но даже с этим страхом я хочу быть с тобой.

Инга подняла руку и коснулась её щеки. Провела пальцами по линии скулы, как рисовала когда-то на портрете.

— Ты не сделаешь больно. Потому что ты — единственная, кто спрашивал разрешения.

Они стояли глядя друг другу в глаза и молчали. Каждый не знал что сказать.

— Мороженое! — вдруг воскликнула Диана. — Пойдём, тут есть киоск с фисташковым. Тем самым, которое ты любишь.

Через пять минут они сидели на скамейке у колеса обозрения с огромными вафельными рожками. Инга, зажмурившись, откусывала фисташковый шарик, и на губах её таяла улыбка.

— Ну как? — Диана смотрела на неё с тревогой, будто от этого зависела судьба мира.

— Вкусно. Очень. — Инга облизала губы и улыбнулась шире — не робко, не виновато, а легко, свободно. — У меня теперь, наверное, вся одежда в мороженом.

— Плевать. Отстирается. Идём дальше.

Они пошли к колесу обозрения. Город внизу был игрушечным: крошечные машинки, спичечные дома, синяя лента реки. Вагончик качнулся, и Инга вцепилась в поручень. Диана засмеялась:

— Ты же на «Торнадо» каталась! А тут боишься?

— Там было быстро. А тут — медленно и высоко. Это хуже.

Диана обняла её за плечи. Инга прижалась к ней и постепенно расслабилась. Они сидели молча, и ветер трепал волосы.

— Я хочу, чтобы всё осталось так, — тихо сказала Инга.

— Как?

— Как сейчас. Ты, я, это колесо, это воскресенье. Чтобы ничего не менялось.

Диана поцеловала её в висок.

— Будет меняться. Но мы будем меняться вместе. Договорились?

— Договорились.

— --

Воскресенье, 21 июня. 13:00. Парк аттракционов

Солнце стояло высоко, заливая парк золотым светом. Запах сладкой ваты и попкорна усиливался, смешиваясь с ароматами шашлыков и сдобной выпечки. Откуда-то доносилась музыка — старые колонки играли что-то из советских мультфильмов, и этот звук смешивался с криками детей, визгом с американских горок и звоном колокольчиков на тире. Диана держала Ингу за руку и вела по аллее. Инга шла рядом, и её пальцы чуть подрагивали в ладони Дианы — не от холода, а от волнения. Она чувствовала себя в нём почти счастливой. Почти. Потому что внутри всё ещё сидел страх, что всё это — случайность, ошибка, что сейчас кто-то крикнет: «Эй, чучело, ты что тут забыла?»

— Тут столько всего, — прошептала Инга, оглядываясь на калейдоскоп аттракционов. — Я тут была несколько раз. Давно. Когда родители ещё брали с собой. Но никогда не каталась.

— Вообще никогда? — Диана остановилась. — Даже на каруселях?

— Даже. Мы просто гуляли. Я смотрела, как катаются другие. Как семьи с детьми. И завидовала. Очень завидовала.

Диана сжала её ладонь крепче.

— Сегодня ты покатаешься на всём, на чём захочешь. Я обещаю. С чего начнём?

Инга огляделась. Её взгляд заметался между гигантским колесом обозрения, сверкающей цепочной каруселью и высокой башней, с которой каждые несколько минут падала вниз платформа с рядами сидений, имитируя свободное падение. Люди там кричали от ужаса и восторга. Она не знала, что выбирать. Она никогда не выбирала.

— Может... вон туда? — она указала на цепочную карусель. — Она не очень страшная?

— Это «Вихрь», — сказала Диана. — Абсолютно не страшная. Просто кружится. Идём.

Они сели в двухместную корзину — рядом друг с другом. Карусель загудела, цепочки натянулись, и они взмыли в воздух. Ветер ударил в лицо, платье надулось колоколом, и Инга вскрикнула — не от страха, от неожиданности. Мир закружился: небо, деревья, крыши домов, снова небо, золотые искры от солнца в фонтане.

— Я лечу! — закричала она. — Диана, я лечу!

Диана смеялась, держа её за руку. Она не смотрела на парк — она смотрела на Ингу. На то, как развеваются её короткие волосы, как она щурится от ветра, как улыбка, настоящая, свободная, расцветает на её лице.

Карусель замедлилась. Они сошли на землю, и Инга пошатнулась — голова ещё кружилась. Диана поймала её за плечи.

— Ну как?

Инга попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался смех — звонкий, захлёбывающийся, детский.

— Ещё! — выдохнула она. — Давай ещё что-нибудь!

— Тогда — «Кобра», — Диана указала на башню. — Это посерьёзнее. Там поднимают на сорок метров и резко роняют вниз. Пойдёшь?

Инга посмотрела на башню. Сорок метров. Резко вниз. Сердце сжалось, но рядом стояла Диана и держала её за руку. А ещё в ушах всё ещё звенел ветер «Вихря», и внутри бурлило новое, пьянящее чувство — предвкушение. Раньше она только боялась. Теперь она хотела.

— Пойду.

На вершине «Кобры» она зажмурилась. Город внизу был игрушечным, а люди — точками. Она вцепилась в поручни, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Диана сидела рядом и не сводила с неё глаз.

— Боишься?

— Очень.

— Закрой глаза. Отпусти поручни. Подними руки.

— Ты с ума сошла!

— Доверься мне.

Инга зажмурилась и подняла руки. И в этот момент их уронили вниз. Свободное падение, ветер, визг, желудок где-то в горле, и — эйфория. Она кричала — громко, на весь парк, не сдерживаясь. И когда кресла затормозили у земли, она открыла глаза и поняла, что смеётся и плачет одновременно.

— Это было... — она не могла подобрать слов. — Это было как будто я умерла и заново родилась!

Диана обняла её, и они спустились с платформы, держась друг за друга. Инга всё ещё дрожала, но глаза её сияли.

— Ты теперь на всё согласна? — спросила Диана с улыбкой.

— На всё.

Дальше была комната смеха с кривыми зеркалами. Они ходили по лабиринту, и Инга, увидев себя с огромной головой и короткими ножками, захохотала так, что начала икать. Диана, которая в соседнем зеркале стала трёхметровой дылдой, пыталась её напугать, но Инга только смеялась сильнее. Они фотографировались в дурацких позах, и ни одна из них не думала о том, что будет завтра. Было только сейчас. Только этот смех, этот свет, эта близость.

Потом был автодром — Инга впервые села за руль, пусть и игрушечной машинки, и врезалась в каждый бортик, визжа от восторга, а Диана, которая оказалась в соседней машинке, хохотала и кричала: «Куда ты рулишь, это же там же стена!» Но Инге было всё равно — она давила на педаль и чувствовала себя гонщицей. И Диана не могла оторвать от неё глаз, потому что Инга, которая неделю назад сутулилась и боялась поднять взгляд, теперь смеялась в голос, правила игрушечной машинкой и выглядела абсолютно счастливой.

— --

17:00. Аллея аттракционов

Они уже собирались уходить — уставшие, счастливые, — когда проходили мимо боксёрского автомата. Старый, обшарпанный, с выцветшей надписью «Проверь силу удара». На верхней полке сидел большой плюшевый медведь — нелепый, с одним глазом чуть косым, с голубым бантом на шее.

Инга остановилась. Она ничего не сказала. Просто замерла на секунду, глядя на медведя. Он был ей не нужен. Игрушки — это для детей, для тех, кому их покупают родители. У неё никогда не было такой роскоши. Она не просила, не ждала, даже не думала. Просто посмотрела — на мягкую коричневую шерсть, на бант, на косой глаз, который делал его похожим не на приз, а на кого-то, кого тоже никто не выбрал. Её взгляд задержался на нём на несколько секунд, и она уже хотела отвести глаза и пойти дальше.

Диана заметила.

Она не спросила: «Хочешь?» Не сказала: «Давай попробую». Она просто подошла к автомату, бросила жетон и встала в стойку.

— Диан, ты чего? — Инга захлопала глазами. — Не надо, я не...

— Ты на него так смотрела, — сказала Диана, не оборачиваясь. — Я хочу, чтобы он был твой.

— Я не просила!

— Ты никогда не просишь. Поэтому я сама.

Она размахнулась и ударила. Лампочки загорелись до середины шкалы — «Средний результат». Приз не положен.

— Там, наверное, сила нужна, — тихо сказала Инга. — Давай уйдём, не надо...

Диана бросила второй жетон. Третий. На четвёртом ударе она вложила всё — всю свою злость, всю решимость, всё желание сделать Ингу хоть немного счастливее. Лампочки взлетели до самого верха. Прозвучал победный сигнал. В лоток упал жетон который можно было поменять на главный приз — того самого медведя.

Диана отдала администратору аттракциона жетон, а тот выдал Инге медведя. Он был размером с половину неё самой — лохматый, нелепый, с этим своим косым глазом.

— Это тебе.

Инга взяла его дрожащими руками. Прижала к груди. Медведь был мягким, тёплым от солнца и пах пылью — как все плюшевые игрушки, которые долго ждали своего хозяина. У неё никогда не было такого. Никто и никогда не выигрывал для неё игрушки. Никто не тратил на неё деньги. На какую-то бесполезную ерунду.

— Ты... ты из-за меня... — прошептала она. — Ты потратила столько жетонов...

— Я бы потратила сто, — Диана улыбнулась. — Ты так смотрела на него. Я просто должна была выиграть его тебе!

Инга подняла глаза. Зелёные глаза Дианы смотрели на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Она не знала, что сказать. Поэтому просто обняла медведя одной рукой, а другой обняла Диану — крепко, отчаянно, прижимаясь лицом к её плечу.

— Спасибо, — выдохнула она. — За всё. За сегодня. За него. За то, что ты есть.

Диана обняла её в ответ, прижимая к себе вместе с медведем. Они стояли посреди шумного парка — музыка, крики, смех, — и мир сузился до этого объятия.

— Ты плачешь, — сказала Диана.

— Это от счастья. Я... Мне никогда не дарили игрушек...

— Теперь будут. Всегда. Я тебе обещаю.

Инга отстранилась, посмотрела на медведя, потом на Диану. И улыбнулась — не робко, не виновато, а легко и свободно.

— Идём домой? — спросила Диана.

— Идём.

Они пошли к выходу. Инга несла медведя, а Диана держала её за руку, и клялась себе что никогда не отпустит. За их спинами солнце клонилось к закату, и аттракционы начинали зажигать огни. Обычное воскресенье. Обычное свидание. Но для них обеих — первый день новой жизни.

— ----

Воскресенье, 21 июня. 19:30. Дом

Инга ушла час назад. Диана проводила её до автобусной остановки, держа за руку, и долго смотрела вслед удаляющемуся автобусу. В одной руке Инга прижимала к себе плюшевого медведя, с косым глазом и голубым бантом, а другой махала в окно, пока автобус не скрылся за поворотом. Диана стояла на пустой остановке и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Всего пару часов назад они были вместе — смеялись в комнате смеха, врезались в бортики на автодроме, визжали на «Кобре». А теперь она одна. И Инга едет туда, где на неё кричат. Вот бы забрать её оттуда...

Она вернулась домой и села на диван в гостиной, поджав ноги. В доме было тихо. Отец с матерью ещё не вернулись — уехали куда-то вместе, кажется, в кино или просто гулять. Алиса спустилась с лестницы через пять минут после того, как хлопнула входная дверь.

— Ушла? — спросила она, садясь рядом.

— Ушла.

— Ты какая-то... грустная.

— Скучаю уже. Глупо, да? Мы виделись весь день, а я сижу и чувствую, будто её нет целую вечность.

Алиса села на диван поджав под себя ноги.

— Расскажи. Всё. Как прошло?

Диана улыбнулась — сначала нерешительно, потом шире.

— Мы поехали в парк аттракционов. Представляешь она никогда не каталась ни на чём. Вообще. Ходила в этот парк и никогда не была ни на одной карусели. Я повела её на «Вихрь», и она... Алис, ты бы её видела. Она кричала «я лечу!» так, будто у неё выросли крылья.

Алиса слушала, не перебивая. Диана рассказывала про «Кобру» — как Инга боялась, а потом подняла руки и кричала от восторга, пока они падали с сорока метров. Про комнату смеха, где Инга смеялась до икоты над своим отражением в кривом зеркале, а потом сказала: «Я и в жизни такая же нелепая», — и Диана поцеловала её прямо там, среди зеркал, чтобы она перестала так думать. Про автодром, где Инга врезалась в каждый бортик и кричала что она великая гонщица.

— А потом был боксёрский автомат, — Диана запнулась. — Там был медведь. Огромный, лохматый, с косым глазом. Она на него так посмотрела... Она ничего не сказала, не попросила. Просто замерла на секунду. А я... я не могла пройти мимо.

— Ты выбила ей медведя? — Алиса приподняла бровь.

— С четвёртого раза. С первого — только до середины. Со второго и третьего — тоже. У меня теперь кулак болит. Но я выбила.

— А она?

— Она прижала его к себе и расплакалась. Сказала, что у неё никогда не было своей игрушки. Никто никогда не выигрывал для неё ничего. Она не знала как обнять одновременно меня и медведя. Это было так мило. А потом сказала: «Спасибо за то, что ты есть».

Алиса молчала. Потом протянула руку и сжала ладонь Дианы.

— Ты делаешь её счастливой. Я видела это ещё в аквапарке. А теперь — особенно. Ты не думай, Дин. Она... Ей хорошо с тобой. Я вижу.

— Я боюсь, что этого недостаточно. Что она передумает. Что любовь к тебе сильнее, нужнее...

— Она тебя любит. И меня, и тебя. Это разная любовь. Ты та, кто держит её за руку и ведёт вперед. Я та, кто когда-то указал ей путь. Мы обе важны для нее. Но она с тобой. Ты её девушка.

Диана подняла глаза. В них стояли слёзы — не горькие, а светлые, как роса.

— Спасибо, Алис.

— За что?

— За то, что ты нас поддерживаешь. За то, что ты моя сестра. И за то, что ты есть.

Алиса ничего не ответила. Просто обняла её, и они долго сидели так на диване — две сестры, связанные одной девочкой, которая сейчас ехала в автобусе и прижимала к груди плюшевого медведя.

— --

Воскресенье, 21 июня. 22:00. Спальня Александра и Ольги

Александр лежал на спине и смотрел в потолок. Ольга была в ванной — он слышал шум воды сквозь приоткрытую дверь. Мысли его крутились вокруг Алисы. Второй день подряд. Он прокручивал в голове её видео — то, как она называла себя шлюхой, как кричала «папа, посмотри на меня», как кончила с криком, заглушённым подушкой. И второе — её лицо, растрёпанное, заплаканное, с этим уязвимым признанием: «Я фантазирую об отце». Он думал об этом, и внутри всё горело. Стыд смешивался с возбуждением, как всегда, но сегодня к ним добавилось что-то новое. Что-то похожее на... надежду? Нет. Скорее на извращённое облегчение. Она хотела его. Она фантазировала о нём так же, как он о ней. Они были одинаковы. Два извращенца под одной крышей.

Ольга вышла из ванной в лёгком халате. Кожа ещё влажная, волосы распущены. Она скользнула в постель и прижалась к мужу. От неё пахло лавандой и чем-то цитрусовым — тем самым гелем, её любимым.

— Ты сегодня какой-то... задумчивый, — сказала она.

— Устал. Проблемы на складе, всё утро там. Но это ерунда.

— Тогда давай я тебя отвлеку.

Она поцеловала его — медленно, глубоко, и он ответил с той же жадностью. Её халат соскользнул на пол. Его футболка полетела следом. Она села сверху, и он вошёл в неё — резко, глубже, чем обычно. Ольга ахнула и задвигалась в ритме, который они давно не практиковали — быстром, страстном, почти грубом. А Александр закрыл глаза и видел не её. Видел Алису. Её лицо из второго видео. Её пальцы из первого. Её голос: «Твоя дочь — шлюха». И от этого его движения становились жёстче, дыхание — чаще. Они не занимались любовью, они трахались. Грубо, жёстко. Она насаживалась на его член, словно наказывая себя за мысли о другом. А он сжимал её бедра двигаясь навстречу, представляя себе Алису. Её юное, обнажённое тело, в которое он вбивал свой отцовский член. И он кончил — с громким стоном, вцепившись в бёдра жены, Вогнав свой член так глубоко, как только мог. Передставляя что наполняет спермой свою дочь. Ольга кончила следом, с криком, который он заглушил поцелуем.

Потом они лежали в темноте, пытаясь отдышаться. За окном стрекотали сверчки. Ольга повернулась на бок и посмотрела на мужа.

— Саш... можно вопрос?

— Конечно.

— Ты когда-нибудь хотел попробовать что-то необычное? Ну, в постели.

— В смысле?

— Не знаю... что-то, что мы никогда не делали. БДСМ, связывание, игрушки... Может, даже кто-то третий.

Александр приподнял бровь.

— Ты про групповой секс?

— Ну... да. Или про наблюдение. Или про то, чтобы за нами наблюдали. Мне просто стало интересно. Я тут читала одну статью... — она запнулась, решая, как далеко зайти в своей лжи, — о фантазиях. И задумалась.

Александр помолчал. Потом перевернулся на бок, лицом к ней.

— Я думал об этом, — сказал он медленно. — Не о конкретных людях. А вообще. Связывание... не знаю. Мне кажется, это про доверие. Если бы ты меня связала — я бы, наверное, попробовал. Или наоборот.

— А третий? — Ольга придвинулась ближе. — Мужчина? Или женщина?

— Не знаю. Наверное, это зависит от того, кто. И от того, хотим ли этого мы оба. Я бы не хотел, чтобы это было против твоей воли. Или против моей.

— А если бы оба хотели?

Александр снова замолчал. Он думал о том, что никогда не представлял Ольгу с другим мужчиной — до недавнего дня. А теперь воображение рисовало картины, которые возбуждали и пугали одновременно. Он вспомнил парную в аквапарке — как представил её с кем-то другим и почувствовал не ревность, а интерес.

— Может быть, — сказал он наконец. — Если бы мы оба этого хотели и доверяли друг другу. Но это серьёзный шаг. Не для спонтанного решения.

— Я понимаю, — Ольга положила голову ему на плечо. — Я просто фантазирую иногда. Представляю, как кто-то смотрит на нас. Или как мы смотрим на кого-то. Или... — она замолчала.

— Или что?

— Или как ты смотришь на меня с кем-то другим.

Александр почувствовал, как в паху снова теплеет. Он провёл ладонью по её спине.

— И тебе это нравится? В фантазиях?

— Да. Очень.

— Мне тоже, — признался он тихо. — Не знаю, готов ли я к реальности. Но в фантазиях... да.

Они лежали в темноте, думая каждый о своём. Александр — об Алисе. Ольга — о «Молчаливом». И оба — о том, что их желания, такие разные и такие тёмные, странным образом сходятся в одной точке. Может быть, когда-нибудь они смогут рассказать друг другу больше. Но не сегодня. Сегодня было достаточно того, что они хотя бы начали говорить.