Уроки английского – 2. Ученица

Глава 6. Конец игры в домино

Ночь прошла, а меня всё не отпускало. Утром тело гудело, между ног пульсировало при каждом шаге, соски ныли даже сквозь ткань лифчика. Мне хотелось секса — не просто хотелось, а выло внутри, как у зверя в клетке. Я не могла думать ни о чём, кроме того, что случилось: двойное проникновение, сперма на лице, Мишель, сдаивающая их члены, как корову. Я кончала от этих воспоминаний, стоя под душем, сидя за столом, лёжа в кровати.

До пятницы — до встречи с Ильёй и Леной — оставалось ещё три дня. Три дня, которые тянулись как резина. Я написала Диме: «Скучаю. Хочу тебя». Он ответил через час: «В командировке до четверга. Прости». Хоть мастурбируй.

Я полистала Фейсбук, но ничего не лезло в голову. Пошла на кухню — хотела что-нибудь перекусить. Дома было тихо. Отец в офисе. Мишель наверху? Не знаю. Пьер, наверное, в своей комнате. Я прошла мимо его двери — и заметила, что она приоткрыта. Не настежь, а так, щель в несколько сантиметров. Словно специально. Словно меня ждали.

Я заглянула внутрь. Сердце ёкнуло.

Мишель сидела на краю кровати — голая, с распущенными волосами, падающими на спину. Её груди тяжело колыхались при каждом движении головой. Она делала минет Пьеру. Чёрному, голому, который стоял перед ней, положив руки ей на затылок. Я видела, как его член, огромный, чёрный, скользит между её губ, как она облизывает головку, как её щёки втягиваются. В комнате пахло сексом — тем же запахом, что и вчера.

Они обернулись. Мишель не удивилась. Она медленно выпустила член изо рта, вытерла губы тыльной стороной ладони. Поманила меня рукой. Жест был спокойный, почти ленивый. Мол, заходи, чего встала.

Я вошла. Дверь за мной сама притворилась — или я рукой помогла, не помню. Ноги подкашивались, но я уже знала, что не уйду. Тело хотело своего.

Мишель похлопала по кровати рядом с собой — садись, мол. Пьер отошёл на шаг, давая нам место. Его член стоял, влажный от её слюны. Я села на край кровати, чувствуя, как бельё под джинсами становится мокрым. Мишель взяла мою руку, положила на свой затылок, а сама снова наклонилась к члену Пьера. Я гладила её волосы, смотрела, как она сосёт, и чувствовала, как внутри всё сжимается от желания.

Но в этот раз я смотрела на Пьера иначе.

Раньше он был для меня просто шофёром, чёрным молчаливым телом, которое трахает мачеху. Отвратительно, но привычно. А сейчас я вдруг увидела его как мужчину. Как партнёра. Как того, чей член был во мне прошлой ночью, чья сперма застыла на моём лице. И меня не тошнило. Мне было любопытно. И жарко.

Он стоял в полуметре от меня, голый, расслабленный, не стесняясь. Я рассматривала его впервые по-настоящему — не украдкой, не через щель, а в упор, как рассматривают того, кого хотят.

Он был очень высоким — под два метра, наверное. Я сидела, и мне приходилось задирать голову, чтобы видеть его лицо. Широкоплечий, накаченный — не сухая мускулатура фитнес-тренера, а мощные, рельефные мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом его движении. Грудные мышцы, плечи, бицепсы — всё было крупным, сильным, без капли жира. Он был как статуя, вырубленная из чёрного мрамора.

Его кожа была гладкой, отливала синевой при свете ночника. Я вдруг заметила, как при каждом его вдохе расширяются рёбра, как напрягаются мышцы пресса. Он был живым, дышащим, настоящим. На его лице — широкие скулы, крупный нос, и когда он чуть улыбнулся, я увидела его зубы — ослепительно белые, ровные. Эта улыбка на чёрном лице была потрясающей. Она делала его почти красивым. Почти родным.

Я опустила взгляд. Его член — огромный, толстый, с тёмной головкой, блестящей от Мишель. Таким я его уже видела, но сейчас разглядывала впервые — не мельком, не в напряжённой суете прошлой ночи, а спокойно, в упор. Он был намного больше всего, что я видела раньше. Илья, Дима — все меркли. Я сглотнула. Головка была тёмно-розовой, почти фиолетовой, гладкой, натянутой. Ствол был покрыт вздутыми венами, которые пульсировали в такт его сердцу. Я смотрела и не могла отвести глаз.

Я перевела взгляд на его грудь, на живот, на бёдра. Везде мышцы, везде сила. Его бёдра были мощными, с твёрдыми, как камень, мышцами. Я представила, как эти бёдра будут двигаться, когда он войдёт в меня. И от этого представления у меня перехватило дыхание.

Запах — чистый, мужской, без парфюма. Он не пользовался одеколоном, только мылом. И этот запах сейчас пьянил меня сильнее духов. Я втянула носом воздух — пахло потом, гелем для душа, его телом. Никакой химии. Только он.

Пьер смотрел на меня сверху вниз, молча. Его глаза были тёмными, блестящими. Он не улыбался больше, не хмурился. Просто ждал. В его взгляде не было ни страсти, ни нежности — только спокойное, терпеливое ожидание. Как у хищника, который уверен, что добыча никуда не денется.

Я вдруг поймала себя на том, что мои пальцы сами сжимают край кровати, что я подалась вперёд, ближе к нему. Между ног стало совсем мокро, я чувствовала, как трусики промокли насквозь, как ткань джинсов давит на влажную кожу.

Я смотрела на него, и перед глазами встала вчерашняя ночь. Как они с Димой делали двойное проникновение — он сзади, в анусе, а Дима спереди. Как он двигался медленно, плавно, не торопясь, и я кричала, кончая. А потом, когда всё стихло, Мишель сдаивала его член — выжимала остатки спермы прямо на моё лицо. Горячие капли падали на щёки, на губы, на веки. Лежала и принимала. Тогда я была всего лишь объектом — частью их игры, их фантазии..

А сейчас я сидела перед ним, по своей воле. Не потому, что меня позвали. Не потому, что Мишель манила. А потому, что сама хотела. Хотела увидеть его вблизи, почувствовать его запах, прикоснуться к его коже. И может быть, повторить — но уже осознанно, не в угаре оргии, а лицом к лицу.

Пьер чуть наклонил голову, и я поняла — он ждёт моего знака. Не слова — жеста, взгляда. Я провела языком по пересохшим губам. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Я боялась, хотела, стеснялась, горела. Всё одновременно.

Мишель улыбнулась мне. Её губы блестели.

— Хочешь? — спросила она тихо, почти шёпотом.

Я не ответила. Я смотрела на Пьера. На его член. На его глаза. Внутри меня всё кричало «да», но язык не слушался. Я сделала глубокий вдох. И медленно, отчётливо кивнула.

Пьер улыбнулся той своей ослепительной белозубой улыбкой — тёплой, немного хищной, от которой у меня внутри всё перевернулось. Кивнул в ответ. И протянул мне руку.

Я взяла её. Ладонь была огромной, горячей, с твёрдыми мозолями на пальцах — работал же, не просто так шоферил. Он медленно потянул меня на себя, и я встала с кровати. Мы оказались лицом к лицу. Его член упирался мне в живот, твёрдый, горячий, пульсирующий, обжигающий даже через ткань джинсов, которые всё ещё были на мне. Я чувствовала его жар — как от печки. Чувствовала, как бельё под джинсами промокло насквозь, как ткань прилипла к коже. Сердце колотилось так, что, казалось, он его слышит.

Я не стала ждать. Не стала кокетничать. Опустилась перед ним на колени прямо на ковёр. Ковёр был мягким, ворсистым, приятно пружинил под коленями. Я подняла голову — он стоял, возвышаясь надо мной, чёрный, огромный, накаченный, как статуя. Я взяла его член в обе руки — он был толстым, я едва смыкала пальцы. Кожа была горячей, гладкой, под пальцами пульсировали вены. Я провела большими пальцами по головке — солоновато, терпко, пахло Мишель и им самим, глубоким мужским запахом, от которого у меня закружилась голова.

Я наклонилась. Сначала просто дышала на головку — горячо, влажно. Он вздохнул — тихо, сверху. Потом я провела языком по всей головке, от основания к кончику, собирая капельку прозрачной влаги. Вкус — солоноватый, чуть сладковатый, с горчинкой. Не противный — свой, манящий. Я облизала головку со всех сторон, задержалась на уздечке — провела языком снизу вверх, чувствуя, как он вздрагивает. Потом взяла в рот.

Глубоко, насколько могла. Он был огромным — я не могла взять больше половины, но старалась, вбирала, выпускала, вбирала. Он положил руку мне на затылок — не давил, не толкал, просто держал, большими пальцами гладил виски. Я сосала, ритмично, быстро, чувствуя, как под языком пульсирует жилка. Слюна смешивалась с его смазкой, становилось скользко, и я брала глубже, пробуя, насколько могу. Он застонал — низко, горлово, и от этого стона у меня внутри всё сжалось.

Мишель шевельнулась на кровати. Я видела её краем глаза — она подползла к краю, встала на колени на пол рядом со мной, плечом к плечу. Её голое тело было горячим, она пахла духами и возбуждением. Её рука легла на мою спину, погладила.

— Дай и мне, — прошептала она, и я выпустила член.

Она взяла его в рот — глубоко, сразу, как умела только она. Я смотрела, как её губы обхватывают чёрный ствол, как она вбирает его почти до основания, как её щёки втягиваются. Она работала языком, облизывала головку, потом выпустила.

Потом мы начали вдвоём. Я сосала головку, она лизала яйца. Потом она брала глубоко, а я облизывала ствол, проводила языком по вздутым венам. Наши языки встречались на его коже, наши руки переплетались на его бёдрах. Мишель иногда целовала меня в щёку, в уголок губ, и я отвечала. Это было безумно, грязно, возбуждающе — мы вдвоём, две женщины, делящие одного мужчину, делящие его член, его возбуждение.

Пьер гладил нас по головам, по шеям. Его дыхание сбивалось, он тихо постанывал. Я чувствовала, как его член становится твёрже, пульсирует чаще. Но он не кончал — сдерживался.

Потом я выпрямилась, встала с колен. Колени затекли, но я не обращала внимания. Сняла футболку через голову — ткань скользнула по лицу, зацепилась за серьгу, и я дёрнула, чтобы не порвать. Бросила на пол. Расстегнула джинсы, стянула их вместе с трусиками — мокрыми, липкими, они полетели на ковёр. Осталась нагой. Кожа горела, соски затвердели от их взглядов, от того, что я делала по своей воле.

Мишель продолжала сосать одна. Её голова ритмично двигалась, волосы падали на лицо, она откидывала их назад, не прерываясь. А я стояла рядом, и вдруг Пьер повернулся ко мне. Протянул руку, взял за талию — его пальцы были горячими, чуть шершавыми, они сжали мою кожу, и я вздрогнула. Он притянул меня к себе — рывком, но не грубо, а уверенно, как будто давно знал, что я буду стоять перед ним нагая.

Я оказалась прижатой к его груди. Моя грудь — к его груди. Голая к голой. Белое на чёрном — как костяшки домино, которые щёлкают друг о друга перед тем, как упасть. Его кожа была горячей, гладкой, пахла мылом и немного потом, и чем-то ещё — глубоким, мужским, от чего у меня закружилась голова. Я чувствовала его сердце — билось ровно, сильно. Моё колотилось где-то в горле, в висках, между ног. Соски касались его груди, и от этого трения по телу бежали мурашки.

Я подняла голову, чтобы видеть его лицо. Он смотрел на меня — тёмные глаза, почти чёрные, блестели в полумраке. Лёгкая щетина на подбородке. Ослепительная улыбка, которая мелькнула и исчезла, оставив серьёзное, внимательное выражение.

Он наклонился и поцеловал меня.

В первый раз я целовалась с негром. Да ещё с шофёром отца. С мужчиной, которого раньше считала почти мебелью — чёрное тело, которое возит отца и трахает мачеху. Я думала, что буду брезговать, что почувствую отвращение. Но не почувствовала. Ни капли.

Его губы были мягкими, тёплыми, чуть влажными. Не грубыми, не навязчивыми. Он целовал нежно, неторопливо, словно пробовал меня на вкус. Водил языком по моей нижней губе, потом глубже, в мой рот. Я ответила. Мои руки обвили его шею — его кожа под пальцами была гладкой, горячей. Я чувствовала, как напряжены мышцы его плеч, как перекатывается сила под кожей.

Запах — чистоты, мыла, мускуса, немного табака. Он курил, но не перебивал, а добавлял горечи к сладости поцелуя. Это было странно — чужой, запретный, низкий по статусу — и в то же время волнующе, остро, до мурашек по всему телу. Мои соски тёрлись о его грудь, и я чувствовала, как они твердеют ещё сильнее. Между ног стало совсем влажно — я ощущала, как сок течёт по бедру, как капает на ковёр.

Он отстранился, посмотрел на меня. Улыбнулся той своей белозубой улыбкой. Провёл пальцем по моей щеке, по губам, по подбородку. Я смотрела в его глаза и не видела там ни насмешки, ни жалости. Только спокойное, тёплое желание.

Потом он опустил взгляд на мою грудь, провёл указательным пальцем по одному соску, потом по-другому. Я выгнулась, закусила губу. Он наклонился и поцеловал мой сосок — сначала один, потом другой. Я вцепилась в его плечи. Его язык был влажным, горячим, он обводил сосок кругами, потом брал в рот, посасывал. Я стонала, не сдерживаясь, вцепившись в его плечи. Мишель всё ещё сосала его член снизу, не обращая на нас внимания, и я чувствовала, как её дыхание тёплым воздухом касается моих бёдер.

Потом он снова поцеловал меня — на этот раз жёстче, с напором. Его язык скользил по моим зубам, по нёбу, его рука сжала мою ягодицу, пальцы скользнули между ног, коснулись влажного лона. Я вздрогнула, всхлипнула. Он погладил меня там — легко, едва касаясь, круговыми движениями. Я подалась навстречу, двигая бёдрами.

Я целовалась с Пьером, и в этом поцелуе не было ничего от того, что я представляла. Не было страха, не было стыда. Было только тепло, желание и странное, щемящее чувство, что я наконец-то свободна от всех своих предрассудков. Чёрный, белый — не важно. Шофёр, бизнесмен — не важно. Важно, как он смотрит на меня, как его руки держат меня, как его член упирается в мой живот, а его губы не отпускают мои.

Пьер взял меня за руку и повёл к кровати. Я шла, чувствуя, как подошвы ног касаются ковра, потом прохладной простыни. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Он лёг на спину, потянул меня за собой, но я не легла. Я сама встала на четвереньки, прямо перед ним, на колени и ладони, выгнув спину, раздвинув бёдра. Поза кошечки. Моя любимая. Он понял.

Я чувствовала, как мои груди нависают, покачиваясь, как соски касаются простыни, как влага между ног холодит кожу. Внизу всё пульсировало, ждало. Я опустила голову, волосы упали на лицо, закрывая обзор. Я дышала глубоко, стараясь успокоиться, но тело не слушалось.

Он встал сзади на колени. Я почувствовала его бёдра снаружи своих — горячие, мощные. Его член, твёрдый, влажный от нашего минета, упёрся в мой вход. Головка коснулась влажных складок — я вздрогнула, закусила губу. Он взял себя рукой, навёл. Я замерла, не дыша.

Он вошёл. Медленно и плавно. Я чувствовала, как головка раздвигает меня, как ствол наполняет, как стенки растягиваются, подчиняясь ему. Он был огромным — я ощущала каждый миллиметр, каждую пульсацию. Было тесно, горячо, почти больно, но эта боль была сладкой, желанной, как укол адреналина. Я закусила губу, чтобы не закричать. Он замер на секунду, давая привыкнуть. Я пошевелила бёдрами — член дёрнулся, и мы оба застонали.

Он начал двигаться. Медленно, глубоко, не выходя до конца. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Я чувствовала, как его член трётся о стенки, как головка задевает самое чувствительное место внутри. Я стонала, сжимая простыни, подаваясь навстречу. Мои соски тёрлись о простыню, грудь колыхалась, между ног было мокро, горячо. Я закрыла глаза и просто чувствовала: его член внутри, его бёдра, ударяющиеся о мои ягодицы с влажным шлепком, его дыхание — частое, горячее, оно касалось моей спины.

Он ускорился. Тело отвечало само: я сжимала его мышцами, двигала задом в такт, ловила ритм. Оргазм накатил неожиданно — горячей волной, которая поднялась откуда-то из живота, прокатилась по бёдрам, по груди, по горлу. Я закричала, выгнулась дугой, забилась, сжимая его член, пульсируя вокруг него. Он не остановился. Продолжал двигаться, растягивая моё удовольствие, пока я не обмякла, тяжело дыша.

Мишель подошла к кровати с другой стороны. Я видела её краем глаза — голая, с распущенными волосами, с блестящими глазами. Она встала на четвереньки рядом со мной, плечом к плечу, раздвинув бёдра, выгнув спину. Её груди нависали, покачиваясь. Она повернула голову, посмотрела на меня, улыбнулась.

— Теперь я, — прошептала она Пьеру.

Он вышел из меня — медленно, с влажным звуком. Мышцы сжались, пытаясь удержать его, но его уже не было. Я перевела дыхание, откинула волосы с лица.

Он шагнул к Мишель, встал сзади, вошёл. Она застонала — низко, протяжно, закрыв глаза. Я повернулась к ним, легла на бок, подперев голову рукой. Смотрела, как его член входит в неё, как её тело сотрясается, как её груди колышутся. Я гладила её спину, её ягодицы, её грудь — мои пальцы скользили по её гладкой коже, собирали капельки пота. Она кончила быстро — тише меня, содрогаясь, вцепившись в простыни, с тихим, протяжным стоном.

Потом он снова переключился на меня. Вошёл — и я застонала снова. Мы менялись несколько раз. Я теряла счёт. Я уже не понимала, где мои стоны, а где её. Наши тела переплетались, наши руки встречались, наши губы целовались. Он входил в меня — я чувствовала его глубоко, до самого предела, и кончала, сжимая. Потом в неё — а я целовала её плечи, её губы, её грудь. Потом снова в меня — резче, быстрее, и я кричала, царапая ему спину.

Каждый раз ощущения были новыми. Когда он был во мне — полнота, жар, пульсация, касание стенок, головка, задевающая что-то глубоко, от чего темнеет в глазах. Когда он входил в Мишель — ревность и возбуждение от того, что я смотрю. Я ловила каждое её движение, каждый стон, и мои пальцы сами сжимали простыню, тёрлись о влажную ткань, гладили себя. Моё тело отзывалось на его движения, даже когда он был не во мне.

В какой-то момент он вошёл в меня и замер. Я сжала мышцы, не давая выйти, обхватила его член изнутри так плотно, что он выдохнул сквозь зубы. Почувствовала, как он пульсирует внутри, как сдерживается, как его бёдра напряжены.

— Пьер, — вдруг сказала Мишель.

Она сидела на кровати рядом, облизывала пальцы, всё ещё влажные после меня. Её глаза блестели. Она посмотрела на Пьера, потом на тумбочку, где всегда лежал тюбик с гелем и пачка презервативов. Всё было приготовлено заранее.

Он вышел из меня. Медленно, с влажным звуком, который заставил меня вздрогнуть. Я вздохнула от пустоты, от того, как мышцы сжались, пытаясь удержать его тепло.

Мишель потянулась к тумбочке, достала тюбик и картонную упаковку с презервативами. Бросила их на кровать.

Пьер взял пакетик, разорвал зубами — я слышала резкий звук рвущейся фольги. Достал резину, натянул на свой член. Чёрный ствол обтянулся прозрачной плёнкой, блестящей в тусклом свете. Потом выдавил гель на пальцы — прохладный, прозрачный, — смазал себя, проведя рукой по всей длине. Ещё геля — на кончики пальцев.

Мишель легла на спину, раздвинула бёдра широко, почти до предела. Подняла ноги, обхватила ими его талию, ступни скрестились у него на пояснице. Её руки легли на простыни, пальцы вцепились в ткань. Я видела, как её грудь вздымается, как соски затвердели, как влага блестит на её лобке.

Он навис над ней. Его пальцы скользнули между её ягодиц, погладили анус, уже влажный от геля. Потом он убрал руку, приставил головку члена. Нажал. Медленно, плавно. Головка вошла — тугое кольцо раздвинулось, принимая его. Мишель выдохнула, закрыла глаза. Он продвинулся глубже, и замер на секунду, давая привыкнуть. Потом начал двигаться — медленно, ритмично.

Я смотрела, затаив дыхание.

Он двигался — плавно, глубоко. Я видела, как его член скользит в её анусе, как презерватив блестит, как её груди колышутся в такт. Она стонала, иногда открывала рот, выдыхая короткие «да», «ещё». Я гладила её плечо, её грудь, наклонилась и поцеловала её в губы. Она ответила, не открывая глаз.

Оргазм накрыл её быстро. Я почувствовала, как её тело напряглось, как она замерла на секунду, а потом содрогнулась, вся, от пальцев ног до макушки. Её стоны стали громче, прерывистее. Она сжала его бёдра ногами, впуская глубже. Пьер продолжал двигаться, пока её тело не обмякло, тяжело дыша.

Потом он вышел из неё. Снял презерватив — мокрый, скользкий, скомкал в кулаке и бросил на пол. Взял новый из пачки, надел. Выдавил свежий гель, смазал. Потянулся ко мне.

— Ты следующая.

Мишель улыбнулась, откатилась в сторону, освобождая место. Она легла на бок, подперла голову рукой, смотрела на меня. Её глаза блестели в полумраке, на губах застыла лёгкая, довольная улыбка. Она ждала.

Я легла на спину. Простыня подо мной была влажной — от геля, от смазки, от моих соков, от её слюны. Холодок от мокрой ткани проник сквозь кожу, и я вздрогнула. Раздвинула бёдра — широко, почти до предела, чувствуя, как воздух касается влажной промежности, обжигая её прохладой. Подняла ноги, положила ступни ему на плечи. Его плечи были широкими, твёрдыми, кожа горячей, чуть влажной от нагрузки. Я чувствовала, как мои икроножные мышцы касаются его шеи, ощущая биение пульса под кожей.

Он встал на колени передо мной, между моих раздвинутых бёдер. Ковёр под его коленями примялся. Я смотрела на него снизу вверх — огромный, чёрный, нависающий надо мной. Его член торчал вперёд, обтянутый свежим презервативом, блестящий от геля.

Его рука легла на мой живот. Ладонь была горячей, тяжёлой. Он погладил меня — медленно, от пупка вниз, к лобку, потом ещё ниже. Я замерла, ожидая. Его пальцы скользнули между ягодиц, и я почувствовала, как гель холодит кожу ануса. Прохлада была резкой, неожиданной, заставила мышцы сжаться.

— Расслабься, — сказал он тихо. Я выдохнула.

Пальцы обвели анус кругами, разминая, разогревая. Гель таял от тепла, становился скользким. Я чувствовала, как подушечка пальца давит на тугое колечко, как оно поддается, пульсирует. Он нажал сильнее — и палец вошёл. Медленно, на одну фалангу.

Я вздохнула. Мышцы обхватили его палец, как горячая, влажная перчатка. Он замер на секунду, давая мне привыкнуть, потом двинул глубже — вторая фаланга. Я выгнулась, закусила губу.

Он начал двигать пальцем — медленно, вперёд-назад, растягивая, разминая. Я дышала глубоко, стараясь не напрягаться, вспоминая, как делала это с Ильёй. Спина расслабилась, бёдра опустились ниже. Палец скользил легче, я слышала влажные, причмокивающие звуки. Мишель гладила мою грудь, её пальцы играли с соском, отвлекая, успокаивая.

Он добавил второй палец. Я почувствовала растяжение сильнее — почти до щипоты, но не переходящей в боль. Два пальца внутри, раздвинутые, работающие в такт. Я стонала тихо, прикрыв глаза. Мишель наклонилась, поцеловала меня в губы — нежно, коротко, и я ответила.

— Готова? — спросил он.

— Да.

Он убрал пальцы, придвинулся ближе. Я почувствовала, как головка члена упёрлась в меня — туда, где только что были пальцы. Резина была тёплой, гель — прохладным. Головка нажала, раздвигая мышцы. Я замерла, не дыша.

Он вошёл. Медленно, по сантиметру. Сначала я ощутила только давление — ровное, настойчивое. Потом — растяжение, горячее, с лёгким пощипыванием. Не больно — но туго, так туго, что я вцепилась в простыни. Головка продвинулась глубже, и я почувствовала, как она заполняет меня, как стенки обхватывают резину. Он замер на секунду, давая привыкнуть.

Я лежала, чувствуя его внутри. Пульсацию — слабую, ритмичную. Тепло, которое поднималось оттуда в живот. Странное, новое ощущение — быть заполненной сзади, чувствовать, как член касается стенок прямой кишки. Это было не похоже ни на Илью, ни на двойное проникновение — это было только он, и я.

Я пошевелила бёдрами — чуть-чуть. Член дёрнулся, и я почувствовала, как он продвинулся ещё глубже. Я застонала.

Он продолжил двигаться. Медленно, плавно, глубоко. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Я чувствовала, как резина скользит внутри, как гель облегчает трение, как его бёдра касаются моих ягодиц. Влажные шлепки раздавались в тишине комнаты, смешиваясь с моими стонами и его дыханием.

Мишель гладила мою грудь, живот, её пальцы спустились к клитору, гладили его в такт толчкам. Оргазм накатывал медленно — не резко, как бывает при стимуляции клитора, а глубоко, изнутри, от его члена. Я сжимала мышцы, усиливая трение, чувствуя, как он пульсирует внутри. Он ускорился — и меня накрыло.

Волна поднялась откуда-то из самых недр, прокатилась по всему телу, выключила сознание на секунду. Я кончала, сжимая его, пульсируя вокруг него, крича. Он не останавливался, продолжал двигаться, растягивая моё удовольствие.

Потом он вышел. Я почувствовала, как член скользит по стенкам, как резина шуршит, выходя. Презерватив был мокрым, блестел.

Я лежала, тяжело дыша, чувствуя, как из ануса вытекает гель на простыню. Мишель обняла меня, поцеловала в висок.

Пьер снял презерватив, откинул в сторону. Лёг на спину, раскинул руки, закрыл глаза. Кровать под ним чуть скрипнула, матрас прогнулся под тяжестью его тела. Член его стоял — твёрдый, влажный, головка набухшая, тёмно-розовая с фиолетовым отливом, натянутая, блестящая. Он не двигался, только грудь медленно поднималась и опускалась, а живот напрягался и расслаблялся в такт дыханию.

Мы с Мишель переглянулись. Без слов, одними глазами. Забрались на кровать, встали на колени по обе стороны от него. Я слева, она справа. Мои колени утонули в мягкой простыне, влажной и тёплой от нашего недавнего пота, геля, соков. Я смотрела на член снизу, в упор — казалось, он занимал полмира. Наклонилась, взяла в рот.

Головка сразу легла на язык, солоноватая, с лёгкой горчинкой, горячая. Я обвела её языком, чувствуя гладкую, натянутую кожу. Едва уловимый привкус латекса — презерватив только что сняли, но запах резины уже выветрился. Потом я провела языком по уздечке — самому чувствительному месту — и он вздохнул, чуть приподнял бёдра. Я вобрала глубже, насколько могла, и услышала, как Мишель с другой стороны начала лизать ствол, от основания к середине, потом спустилась к яйцам, брала их в рот по очереди, перекатывала языком.

Мы менялись. Я сосала яйца, она — головку. Потом я облизывала ствол, водила языком по вздутым венам, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. Наши языки встречались на его члене, иногда сталкивались, и тогда мы обе улыбались друг другу, не прерываясь. Пальцы наши переплетались на его бёдрах, гладили внутреннюю сторону бёдер, поднимались к паху. Он лежал неподвижно, только иногда выдыхал сквозь зубы.

Мы ускорились. Я взяла глубже, почти до горла, расслабив мышцы, как училась с Ильёй. Член упирался в нёбо, потом скользил дальше, и я замирала на секунду, привыкая. Мишель в это время лизала яйца и основание. Потом мы синхронизировались: я вбирала — она лизала, потом наоборот, потом обе одновременно брали головку в рот, деля её на двоих, и наши губы смыкались на ней, встречаясь.

Его дыхание сбилось, стало чаще. Он запустил пальцы в наши волосы, гладил затылки, касался мочек ушей, но не давил, не торопил. Потом его рука легла на затылок Мишель, другая — на мой, и он чуть притянул наши лица ближе к своему паху.

— Давайте, — прошептал он. Один слог, почти беззвучно.

Мы приблизились, раскрыли рты, высунули языки, прижавшись щеками друг к другу. Он кончил. Не струями, не толчками — как-то сразу, щедро, густо. Горячая жидкость хлынула мне на язык — солоноватая, чуть сладкая. Я проглотила, не думая. Следующее попало Мишель на губы, она слизала, не отрываясь. Ещё — мне на щёку, потекла к подбородку, я почувствовала, как капля щекочет кожу. Ещё — ей на нос, на веки, она зажмурилась, улыбнулась. Он водил членом по нашим лицам, заливая нас. Сперма была тёплой, почти горячей, пахла остро, как свежий хлеб и немного аммиаком — тот самый запах, от которого кружится голова.

Мы не уворачивались. Ловили ртами, облизывали друг друга, целовались поверх его члена, собирая его семя с губ, с щёк, с подбородков. Я провела языком по щеке Мишель, собрала белую дорожку, проглотила. Она лизнула мой лоб, потом мой нос, потом мои губы. Вкус был густым, тягучим, горьковатым, и почему-то уютным. Как будто нас обеих помазали одним маслом.

Он обмяк, выдохнул. Член стал мягче, влажно блестел, лежал на бедре. Мы сидели на коленях, покрытые спермой, тяжело дыша. Я провела пальцем по своей щеке — собрала каплю, поднесла к губам Мишель. Она взяла мой палец в рот, облизала. Потом она сделала то же — провела пальцем по моей нижней губе, собирая остатки, и отправила в мой рот. Я облизала её пальцы, чувствуя солёный привкус.

— Vous tes super, — забывшись, прошептал он по-французски, обнимая нас обеих.

— Oui, — шутливо ответила я, уткнувшись лицом в его горячее, солёное плечо. Сперма на моих щеках уже остыла и липла к коже, как размякший мармелад.

Он вздохнул, и его огромная тёплая ладонь легла на мои волосы. Мы лежали втроём, медленно превращаясь в одну липкую, тяжёлую, уставшую массу.

Мишель тихо сопела рядом, уткнувшись носом в его подмышку. Пьер дышал ровно и глубоко, почти засыпая. Я лежала, смотрела в потолок и думала о том, что ещё совсем недавно при слове «негр» меня передёргивало, а слово «толерантность» вызывало в памяти только дурацкие споры в интернете.

Я повернула к нему лицо, залитое спермой, и улыбнулась. Я думала не о нём — о себе. О том, как ещё совсем недавно я брезговала даже смотреть на Пьера, говорила про негров: «С ними как с обезьяной». А сейчас на моём лице была сперма чёрного мужчины, и меня это ни капли не смущало. Более того — мне было даже приятно чувствовать себя такой...

Моя толерантность за сегодняшнюю ночь взлетела выше крыши. Если бы отец увидел меня сейчас, он бы, наверное, вызвал священника. Или психиатра. А может, и того, и другого.

***

Я проснулась ближе к обеду. Солнце уже заливало комнату — не то чтобы ярко, а так, мутно, сквозь неплотно задёрнутые шторы. Воздух был тёплым, чуть спёртым, но пахло только моими духами. Тело было тяжёлым, чуть ноющим, но не больно — приятно, как после долгой, хорошей нагрузки. Каждый мускул отзывался лёгкой истомой, мышцы между ног пульсировали слабым эхом вчерашнего.

Воспоминания накатывали обрывками: чёрное тело Пьера, его член у моего лица и Мишель, сперма на щеках, мой собственный голос, который кричал что-то, не стесняясь. Я улыбнулась своим мыслям, потянулась, хрустнула позвоночником и села.

Сегодня среда. Послезавтра — пятница, встреча с Ильёй и Леной. Раньше я ждала этой пятницы всю неделю. Но сейчас, после вчерашнего — после того, как мы с Мишель вдвоём обслужили Пьера, после спермы на лице, после его члена во рту, — мне хотелось не привычного, а такого же. Ещё. И чем скорее, тем лучше.

Я потянулась к телефону — ни одного сообщения от Димы. Он всё ещё в командировке. Ну и ладно. Я не расстроилась. Даже наоборот — не надо врать.

Пол под ногами был прохладным, паркет чуть поскрипывал. Я прошла в ванную, встала под тёплый душ. Вода обожгла плечи, потекла по спине, по груди, по животу. Потом вытерлась мягким полотенцем, натянула короткий халат — белый, махровый, который завязывался на поясе. Под ним ничего не было.

Спустилась вниз босиком. Ступени лестницы были тёплыми от солнца. Кухня пахла свежим кофе и жареным беконом — так пахнет утро в доме, где кто-то заботится о тебе. Пьер стоял у плиты, переворачивал яичницу лопаткой. Он был в домашних штанах и футболке, босиком, волосы влажные — видимо, только что из душа. Он оглянулся, посмотрел на мои голые ноги, на вырез халата, потом быстро отвернулся к плите.

— Доброе утро, — сказал он ровно, как будто ничего непроизошло. — Яичница, бекон, тосты. Садись.

Я села за маленький столик у окна. Халат распахнулся, и я даже не поправила его — было жарко, и мне было всё равно. Мои ноги были раздвинуты, на коленях виднелись красноватые полоски от ковра — следы вчерашних коленопреклонений, которые я заметила только сейчас. Я смотрела, как он накладывает еду на тарелку — аккуратно, с какой-то почти церемониальной неторопливостью.

Он делал вид, что всё нормально. Что он просто шофёр, который приготовил завтрак для дочери хозяина. Но я знала, что это не так. Я чувствовала это по тому, как его рука чуть дрожала, когда он ставил передо мной тарелку. По тому, как его взгляд скользил по моему лицу, по губам, по ключицам. По тому, как он облизнул губы, прежде чем отвернуться.

Я ела медленно. Яичница была нежной, бекон хрустящим, кофе — крепким, почти горьким. Я чувствовала его взгляд на своей груди, на вырезе халата, на том, как халат сползал с плеча. Между нами повисло напряжение — то самое, липкое, которое не уходило, даже после того, как мы оба были сыты. Мы не говорили. Только звон вилки о тарелку и его дыхание.

Он убрал тарелки, сполоснул их, вытер руки полотенцем. Потом подошёл ко мне.

Я допила кофе, отставила чашку на блюдце. Откинулась на спинку стула, и халат, завязанный на поясе, слегка распахнулся — открылась ключица, верхняя часть груди, ложбинка между грудями. Я не стала поправлять. Было жарко, да и какая разница.

Он стоял у раковины, вытирал руки полотенцем. Потом повернулся, посмотрел на меня. Медленно, не торопясь, подошёл вплотную. Встал так близко, что я чувствовала тепло его тела через тонкую ткань халата. Его колени почти касались моих, и я ощущала жар, исходящий от него. Пахло от него мылом, свежим кофе и — чуть уловимо — табаком. Он смотрел на меня сверху вниз, не мигая. Молчал.

Я не отвела взгляд. Мои руки лежали на подлокотниках стула, пальцы чуть подрагивали. Между нами повисло напряжение — то самое, вчерашнее, которое не ушло после ночи. И которое, кажется, не собиралось уходить.

Он медленно расстегнул ширинку. Металлическая молния звякнула, и в тишине кухни этот звук показался оглушительным. Его член — чёрный, огромный, уже твёрдый — выскользнул из брюк, и я невольно сглотнула. Головка была тёмно-розовой, гладкой, блестела от капельки прозрачной влаги, которая выступила на самом кончике. Ствол пульсировал, вздутые вены перекатывались под кожей. Он был ещё больше, чем вчера — или мне просто казалось, потому что я сидела, а он стоял, и его член оказался прямо перед моим лицом, на уровне губ.

Я почувствовала его запах. Не резкий — тёплый, мужской, с ноткой мыла и чуть — мной, от того, что было вчера. Вчерашний гель, вчерашние соки. Этот запах ударил в ноздри, и у меня закружилась голова. Я втянула носом воздух, и мои веки сами опустились.

Он ничего не сказал. Не попросил. Не потребовал. Просто стоял, смотрел на меня сверху вниз, и ждал. Его рука висела вдоль тела, только пальцы чуть шевелились. Он не касался меня, не направлял член. Просто поднёс его к моим губам — так близко, что я чувствовала исходящий от него жар, почти обжигающий кожу губ.

Я подняла глаза, посмотрела на его лицо. Он был серьёзен, но в уголках губ застыла лёгкая, почти незаметная улыбка. В его взгляде не было ни насмешки, ни жалости. Только тихое, уверенное ожидание. Как у человека, который точно знает, что я не откажусь.

Я выдохнула. Медленно, глубоко, чувствуя, как воздух проходит сквозь сжатые зубы. Провела языком по пересохшим губам — и открыла рот.

Я взяла головку в рот. Медленно, не торопясь, давая себе время привыкнуть к его размеру. Ощутила гладкую, горячую кожу, чуть солоноватый привкус смазки. Обхватила губами, втянула, создавая вакуум. Он был большим — мне пришлось широко раскрыть рот, чтобы принять его, и я почувствовала, как напряглись челюсти.

Я провела языком по кругу, облизывая головку, чувствуя, как под языком пульсирует жилка. Он пах мылом, чистотой, и чуть — мной, тем вкусом, который остался от вчерашней ночи. Я вдруг поняла, что узнаю этот вкус — смесь его смазки и моих соков, геля и пота. И это знание возбуждало сильнее, чем сам акт. Я провела языком по уздечке — самому чувствительному месту, — и он выдохнул, чуть качнул бёдрами.

Он стоял неподвижно, только его рука легла на мой затылок — не давила, не направляла, просто гладила волосы, большими пальцами касалась висков. Я взяла глубже, насколько могла. Член упёрся в нёбо, перекрывая дыхание. Я остановилась на секунду, привыкая, потом расслабила горло и вобрала ещё. Слюна смешивалась с его смазкой, становилось скользко, и я брала глубже, почти заглатывая.

Его дыхание сбилось. Я услышала тихий, сдержванный стон, который вырвался откуда-то из груди, низкий, горловой. Он закрыл глаза, откинул голову назад. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мои волосы, но не больно — скорее утверждая, что он здесь, что ему хорошо.

Я сосала медленно, без спешки. Водила языком по стволу, облизывала вздутые вены, брала в рот яйца — тяжёлые, горячие, — перекатывала их языком, потом снова возвращалась к головке.

Он стянул с меня халат — резко, одним движением. Ткань зашуршала, соскользнула с плеч, упала на пол, и я осталась совсем нагая перед ним, сидя на стуле. Мои ноги были раздвинуты, грудь открыта, живот, лобок, бёдра — всё на виду. Я не прикрылась. Холодок от кондиционера коснулся сосков, и они сразу затвердели, стали чувствительными, почти болезненными. Он смотрел на меня, не мигая, его взгляд скользил по моему телу медленно, как будто он видел меня в первый раз. Я почувствовала, как влага между ног стала теплее, как мышцы сжались от этого взгляда. Он не торопился. Просто смотрел, и от этого у меня перехватывало дыхание.

Потом он взял меня за руку — его ладонь была горячей, чуть шершавой — и помог встать. Мои ноги дрожали, но я встала. Он повёл меня к дивану в гостиной. Я шла за ним, чувствуя, как каждое движение отдаётся между ног, как воздух касается влажной кожи. Диван был большим, кожаным, прохладным. Он сел, откинулся на спинку, положил руки на подлокотники. Похлопал по своим бёдрам — жестом, не требующим слов.

— Иди сюда.

Я забралась на диван, встала на колени по обе стороны от него, нависла сверху. Мои колени утонули в мягком кожаном сиденье, пальцы ног коснулись его бёдер. Его член стоял, упираясь мне в живот, — твёрдый, горячий, влажный от моей слюны. Головка была розовой, натянутой, блестела. Из неё выступила капелька, повисла, готовая упасть. Я взяла его член в руку — он был толстым, я едва смыкала пальцы. Обхватила у основания, навела головку на вход. Мои половые губы были мокрыми, разгорячёнными, я чувствовала, как они раскрываются, встречая его. Он смотрел на меня снизу вверх, не отрываясь. Его руки легли на мои бёдра — не давили, не направляли, просто держали.

Я опустилась. Медленно. Головка вошла — туго, горячо. Я чувствовала, как она раздвигает складки, как продвигается внутрь, по миллиметру. Я замерла на секунду, привыкая, потом опустилась ещё. Член скользил глубоко, наполняя меня. Было тесно, жарко, до лёгкой щипоты, но не больно. Я ощущала каждый миллиметр, каждую вену, каждую пульсацию. Когда головка коснулась чего-то глубоко внутри — мягкого, упругого, — я остановилась. Он вошёл почти до конца. Я замерла, сидя на нём, не двигаясь. Мы оба выдохнули — одновременно, как будто договорились.

Я положила ладони ему на грудь — широкую, твёрдую, с лёгкой щетиной на грудине. Его кожа была горячей, под пальцами билось сердце — ровно, сильно. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было спешки. Только спокойное, тёплое желание. Его руки лежали на моих бёдрах, большие пальцы чуть гладили кожу у основания лобка.

Я начала двигаться. Сначала медленно, почти лениво. Приподнималась на пару сантиметров, чувствуя, как член выходит, оставляя пустоту, и снова опускалась, ощущая, как он заполняет меня. Я закрыла глаза, сосредоточилась на ощущениях. Трение, жар, полнота. Мои груди колыхались, соски касались его груди. Я чувствовала его дыхание у своего лица — ровное, глубокое.

Я ускорилась немного, поднимаясь выше, почти до головки, и опускаясь с лёгким влажным шлепком. Волосы падали на лицо, я откидывала их назад. Он не торопил. Его руки гладили мои бёдра, живот, поднимались к груди, сжимали соски — нежно, едва касаясь. Я наклонялась, целовала его в губы — долго, с языком. Он отвечал, и мы целовались, не прекращая движений.

Я меняла угол наклона. Подавалась вперёд, назад, в стороны, пробуя, как лучше. Когда я наклонялась назад, опираясь руками на его колени, член входил особенно глубоко, касаясь чего-то внутри, от чего у меня темнело в глазах. Я застонала — негромко, горлово. Он выдохнул, сжал мои бёдра.

Я выпрямилась, снова наклонилась к его губам, поцеловала. Он чуть приподнимал бёдра, помогая, но не сбивал мой ритм. Мы двигались в унисон, плавно, без слов. Только влажные шлепки, наше дыхание, его редкие полустоны.

Я нашла ритм — мерный, глубокий, и держала его. Не торопилась. Мне нравилось чувствовать его под собой, чувствовать, как его пальцы сжимают мои ягодицы, как его дыхание учащается, когда я ускоряюсь, а потом снова замедляюсь. Иногда он шептал что-то по-французски — я не понимала слов, только чувствовала тепло его голоса, вибрацию в его груди.

Я то ускорялась, почти бешено, так что его бёдра с влажным звуком ударялись о мои ягодицы, то останавливалась, сидя на нём неподвижно, чувствуя его пульсацию внутри. Он не жаловался, не просил продолжать. Просто ждал, гладил, смотрел.

Я начала снова — медленно, на этот раз, наклоняясь вперёд, ложась грудью на его грудь. Так член входил не так глубоко, но трение было острее, плотнее. Я прижималась к нему, мои соски касались его сосков, мои губы — его шеи. Я целовала его шею, ключицы, плечи. Он запустил пальцы в мои волосы, гладил затылок.

Мы двигались так долго. Время растянулось, потеряло значение. Я забыла, где мы, кто мы. Только его член во мне, его руки на мне, его глаза, смотрящие на меня снизу вверх. Оргазм всё ещё не наступал — я не подпускала его, отодвигала, замирала, переключала темп. Мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. Я хотела чувствовать его внутри ещё и ещё, хотела, чтобы этот момент длился бесконечно.

Я сидела на нём, на Пьере, на диване в гостиной. Мы двигались медленно, я сверху, его член внутри меня, мои руки на его груди, мои губы на его губах. Время растянулось, потеряло значение. Я забыла, где мы, кто мы. Только его член во мне, его руки на мне, его глаза, смотрящие на меня снизу вверх. Оргазм всё ещё не наступал — я не подпускала его, отодвигала, замирала, переключала темп. Мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. Я хотела чувствовать его внутри ещё и ещё, хотела, чтобы этот момент длился бесконечно.

Я была мокрой, разгорячённой, счастливой. Я не слышала шагов. Не слышала, как открылась дверь. Не слышала, как отец вошёл в дом. Я была не здесь — я была в себе, в этом тёплом, скользком, пульсирующем ритме.

— Ёб твою мать! Что за хуйня происходит!

Голос отца разорвал тишину, как нож по живому. Я замерла. Внутри всё оборвалось. Пьер замер тоже — его руки, которые только что гладили мои бёдра, вдруг стали каменными, дыхание остановилось. Я медленно повернула голову.

Отец стоял в дверях гостиной. В дорогом тёмно-синем костюме, с галстуком набекрень, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки. Он был красным, как помидор, глаза выпучены, жилы на лбу вздулись. Он смотрел на нас — на меня, голую, сидящую на члене Пьера, который сидел на диване. Пьер был чёрным, огромным, его руки лежали на моих бёдрах. Отец перевёл взгляд на наши соединённые тела, потом снова на моё лицо. Его рот открылся, но звука не было. Потом он выдохнул, и этот выдох был страшнее крика.

— Блядь! — сказал он тихо, почти шёпотом. — Блядь! Моя дочь! С шофёром-негром! В моём доме! На моём диване! Такая же шлюха, как мать!

От этих слов меня перекосило. Не потому, что он назвал меня шлюхой — я и сама знала, чего стою. А потому, что он произнёс это с такой ненавистью. Слёзы подступили, но я сдержалась.

Я не могла двинуться. Не могла сказать ни слова. Язык прилип к нёбу, сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Пьер медленно вышел из меня. Я почувствовала, как его член скользит по стенкам, выскальзывает. Он встал, прикрылся ладонью.

— Ты, — отец перевёл взгляд на Пьера. — Ты уволен. Собирай вещи и чтоб через час тебя здесь не было. Ни носка твоего не осталось. Если не уберёшься, вызову полицию.

Пьер молчал. Его лицо было спокойным, но я видела, как дрожит рука, когда он натягивал штаны. Он не смотрел на меня. Не смотрел на отца. Застегнул ширинку, поднял рубашку с пола, накинул на плечи. Голый торс, мокрый от пота, блестел в тусклом свете. Он вышел, не сказав ни слова. Дверь за ним закрылась. Я осталась с отцом.

Отец повернулся ко мне. Я сидела на диване голая, не прикрываясь, потому что уже не имело смысла. Мои ноги были раздвинуты, грудь открыта, волосы растрёпаны, лицо, наверное, красное. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я увидела не только гнев. Я увидела боль. Настоящую, глубокую, почти физическую боль.

— Ты... — он не договорил. Закусил губу, сжал кулаки, выдохнул. — Ты что, с ума сошла? С шофёром? С негром? В моём доме?

Я молчала. Что я могла сказать? Извиниться? Объяснить? Не было слов.

— Ладно, — сказал он, и голос его стал холодным, как лёд. — Собирай вещи. Через час ты улетаешь в Лондон. Это решено.

Я открыла рот.

— Никаких «но», — перебил он. — Ты едешь в закрытый колледж. Я знаю один такой колледж. Будешь учиться. И чтобы я больше не слышал о твоих похождениях. Телефон остаётся здесь. В Англии получишь новый, с английской картой. Без твоих старых контактов.

Он подошёл к обеденному столу, взял мой телефон и положил в карман пиджака. Я даже не попыталась его остановить.

— Собирайся, — сказал он, не глядя на меня. — Через час я отвезу тебя в аэропорт.

Он вышел. Дверь за ним закрылась — не хлопнула, а как-то устало, тяжело. Тишина накрыла гостиную, такая густая, что стало трудно дышать. Я осталась одна. Сидела на диване, голая, с пустотой между ног и в голове. Мои руки безвольно лежали на коленях, ноги были всё ещё раздвинуты — я не могла заставить их сомкнуться.

В гостиной всё ещё пахло нами — сексом. Запах, который ещё час назад казался мне возбуждающим, теперь душил, вызывал тошноту. Я смотрела на спинку дивана, где остались влажные разводы, на пол, где валялся мой халат, на пустой дверной проём, где только что стоял отец. Его слова всё ещё звенели в ушах: «Такая же шлюха, как мать».

Я медленно, как в замедленной съёмке, наклонилась, подняла халат с пола. Ткань была тёплой, мягкой, пахла моими духами. Я натянула его на плечи, завязала пояс. Халат скрыл моё тело, но не стыд. Я встала. Ноги дрожали. Я прошла к выходу из гостиной, остановилась у двери, взялась за косяк.

Коридор был пуст. Где-то слышались шаги — Пьер собирал вещи. Я не пошла к нему. Что я могла сказать? Прости? Не стоит. Всё было кончено.

Я поднялась к себе в комнату. Остановилась посредине, огляделась. Моя комната — та, где я выросла, где мечтала, плакала, впервые познала себя. Здесь всё было по-прежнему: кровать с белым покрывалом, туалетный столик с духами, занавески, которые я выбрала сама. Но я уже была не тем человеком, который проснулся здесь сегодня утром.

Я открыла шкаф, достала чемодан, положила на кровать. Собрала вещи почти не глядя: джинсы, свитера, бельё, туалетные принадлежности, пару книг по английскому. Закрыла чемодан, застегнула молнию.

Оделась для дороги: чёрные джинсы, кроссовки, толстый свитер. Волосы собрала в хвост. Косметику нанесла минимально.

В зеркале на меня смотрела чужая девушка. Уставшая, постаревшая за один вечер, с пустыми глазами. Я отвернулась.

Взяла чемодан, спустилась вниз. У двери меня ждал отец, уже в пальто, с ключами в руке. Он не посмотрел на меня. Просто сказал:

— Идём.

Я вышла за ним. Погрузила чемодан в багажник, села на заднее сиденье. Отец за руль. Мы поехали в аэропорт. Я больше не оглядывалась на дом. Всё, что мне было дорого, осталось там. Но я не плакала. Не хотела давать отцу этого удовольствия.

Я не знала, что будет дальше. Боялась. Но где-то глубоко, в этой пустоте, теплилось странное, почти дикое чувство облегчения. Всё кончено. Москва, Мишель, Пьер, Илья, Лена, Дима — всё осталось там, за окнами машины. Впереди была Англия. И я понятия не имела, что меня там ждёт...

Продолжение следует

Александр Пронин

2026