--- Баг в системе ---

Было часа четыре утра. Анна сидела за ноутбуком в майке и трусах, поджав ноги на кресле. Не спала всю ночь.

Мысль о парке не отпускала. О том, как лежала голой на траве с разведёнными коленями и мастурбировала. Как кончила. Как ей это понравилось.

Раньше она была другой. Тихой, закрытой, ей хватало своей комнаты, своего кода, своего одиночества. Она ставила монитор под углом, чтобы ни один проходящий не мог бросить взгляд на экран. Это была она — настоящая. А то, чем она становилась, — это была уже не она. Это была та, кого из неё лепила Рид. Шлюха с зелёным ошейником, которой нравится, когда на неё смотрят.

Она тряхнула головой и вернулась к коду. На полу рядом с креслом лежали распотрошённый старый браслет и два учебника по беспроводным протоколам — один раскрытый, другой заложен карандашом. На столе стояла кружка с остывшим кофе, которую она забыла допить.

Ошейник она изучала уже несколько часов. Протокол аутентификации оказался стандартным для государственных устройств — хорошо известным в кругах хакеров, а значит, с известными уязвимостями. Нужно было только собрать интерфейс из подручного, чтобы подключиться напрямую.

Первая попытка дала разряд. Не сильный, но неприятный. От второй ноутбук завис намертво, пришлось перезагружаться.

— Ладно, — сказала она вслух. — Попробуем по-другому.

Третья попытка шла уже двенадцать минут. Анна смотрела в экран. Руки лежали на коленях. Ошейник пискнул. На экране появилась строка: «OVERRIDE ACCEPTED». Она не сразу посмотрела вниз — просто сидела и читала эти два слова. Потом опустила взгляд.

Красный. Она выдохнула — медленно, через нос. Посидела ещё секунду. Потом откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

За окном начинало светать.

Несколько часов спустя она стояла у зеркала, натягивая перешитые шорты и футболку. Подхватила сумку и вышла.

Под тихо гудел, лавируя в потоке транспорта. Она стояла в проходе, взгляд раз за разом возвращался к индикатору ошейника — тот горел алым. Защищена. Второй раз с начала лотереи никто не имел права приблизиться к ней, объявить её тело своим. Под дёрнулся на повороте. Она переступила, меняя стойку, и краем глаза заметила, как молния на шортах медленно ползёт вниз. Что-то тёплое прокатилось по телу. «Что со мной происходит?» — но прежде чем мысль оформилась до конца, рука уже тянулась вверх, к потолочному поручню.

«Это не похоже на меня». Рука поднималась выше, с ней поднялась футболка, открывая грудь. Прохладный воздух коснулся кожи, и где-то глубоко, наперекор голосу разума, киска немного сжалась. Мужчина слева оторвался от планшета. Двое студентов через проход замолчали на полуслове.

Одна часть её — та, что только что взломала государственный шифр, — взвыла в ужасе. «Что ты делаешь?» Но тело словно только этого и ждало. Стыд шёл вместе с возбуждением — то самое, что доктор Рид нашла в ней и терпеливо взращивала.

Пальцы сжались на поручне. Под вошёл в следующий поворот. Ещё немного выше. Ещё несколько взглядов.

Потом она опомнилась, рванула руку вниз, поправила футболку. «Что я делаю?» Она провела ночь за взломом государственного шифра, чтобы стать невидимой. И сама же выставила себя напоказ в первом попавшемся поде. Она поняла, насколько глубоко в ней что-то переписали. Даже со взломанным ошейником, даже после ночной победы.

Она отвернулась к окну. В тёмном стекле смотрело отражение: горящие щёки, расширенные глаза, алая полоска на шее.

Та, что раньше в транспорте пялилась в экран планшета, лишь бы не поднимать взгляд. Та, кем она была — управляющая каждым своим шагом, намеренно невидимая — против этого нового существа, которое программа лепила из неё и которое находило тёмное удовольствие в открытости и беззащитности.

Она взломала ошейник! С остальным она тоже разберётся! Но когда Под замедлился у её остановки, пришлось признать: ей понравилось. Она сама тянулась к этому — к взглядам, к стыду.

Двери разошлись. Она вышла. Алый огонёк горел по-прежнему, и победа ощущалась хрупкой.

Лобби офиса встретило её отполированными полами и стерильным светом. Анна сжала пальцы на ремне сумки. Он был влажным под ладонью.

Охранник выпрямился, когда она подошла, рука уже потянулась к сканеру.

— Доброе утро, госпожа Петрова. Ошейник сегодня красный?

Она не ответила. Не замедлила шага. Рациональная часть кричала: «Просто стой и жди проверку, сохрани хоть какое-то достоинство». Но та, другая часть — та, что тянулась к поручню в поде, смаковала тяжесть чужих взглядов, — толкала её вперёд.

Анна сбросила обувь. Ступни коснулись полированного камня — гладкого, твёрдого, и толчок прошёл вверх, до самых бёдер. Большие пальцы зацепились за пояс шортов — молния и без того была наполовину расстёгнута. «Это безумие. Это не я». Но пальцы уже тянули ткань вниз по бёдрам, шорты упали к щиколоткам. Дыхание охранника сбилось.

— Э-э... госпожа Петрова, вам не обязательно сегодня...

Она стянула футболку одним резким движением. Сухой воздух кондиционера мгновенно обжёг кожу. Анна стояла в одном ошейнике — ошейник пульсировал алым, тело открыто камерам, взглядам ранних сотрудников, идущих через проходную, взгляду охранника, у которого расширились зрачки.

— Есть что-нибудь, что вы хотите просканировать? — бросила она охраннику, не оборачиваясь.

Смотрите. Та, что два года делала всё, чтобы её не замечали, — стояла голой в вестибюле офиса. Она наклонилась — намеренно, с расчётом — подобрать одежду. Движение выгнуло спину, грудь качнулась вниз, и сзади она стала полностью видна, выставив себя напоказ. Киска набухла, потяжелела. Охранник издал придушенный звук. Где-то вдалеке кружка со звоном упала на пол.

Анна выпрямилась, прижав одежду к груди как щит. Лицо горело. Лифт открылся с тихим звоном. Она вошла, не оглядываясь. Босые ноги беззвучно ступили на металлический пол. Двери закрылись.

Анна привалилась к стене. Дыхание рвалось. Смятая одежда дрожала в руках. «Что я наделала? Кем я становлюсь?» «Прекрати». Но она знала: ей хочется повторить.

Лифт поднял её на третий этаж. Она прошла через открытый офис, не глядя ни на кого, и опустилась в кресло — голая кожа остро ощутила холод сетчатой спинки. Мониторы моргнули и налились знакомым синим светом. Она погрузилась в ожидавший её код — пальцы заскользили по клавишам.

Лена возникла у края её стола — кружка в руке, взгляд на мгновение споткнулся о голые плечи Анны, потом скользнул к алому огоньку ошейника.

— Привет. У тебя сегодня красный? Цикл начался?

Пальцы Анны замерли над клавиатурой. Ложь пришла сама собой — почти облегчение в своей простоте.

— Да. Наконец-то. — Она изобразила гримасу. — Не вовремя, но я рада передышке.

Лена кивнула с пониманием.

— Если что понадобится — скажи. Обезболивающее?

— Спасибо. Мне просто нужно работать. Слишком долго не прикасалась к клавиатуре.

Анна повернулась обратно к экрану, давая понять, что разговор окончен и она с головой ушла в давно забытое удовольствие — решать задачи с неоднозначным ответом. Здесь правила имели смысл. Здесь она управляла результатом. Здесь она узнавала себя.

Пальцы замедлились, когда она завершила изящный цикл, поглощавший её внимание последний час. Анна откинулась назад, мысленно перебирая написанное, — и тут по коже прошла лёгкая, острая дрожь. На неё смотрели.

Она подняла глаза. Один из новых разработчиков — кажется, Марк или Миша, она так и не запомнила — глядел на неё с другого конца открытого пространства. Взгляд был не случайным и не рассеянным: он был направлен точно туда — вниз.

Первый порыв — закинуть ногу на ногу, нашарить под столом брошенную одежду, накрыться ею как щитом. Но другой голос прошелестел изнутри: «Пусть смотрит. Ты хочешь, чтобы он видел».

Кожа над ключицами вспыхнула, к щекам прилила кровь. Пластик ошейника улавливал каждый толчок пульса — частый, глубокий, помимо её воли. Анна пыталась вызвать в себе прежнее отвращение к чужому вниманию, но тело отказывалось подчиняться разуму. В киске, вопреки её воле, крепла тянущая пульсация, и она чувствовала, как намокает. Доктор Рид на своих сеансах сделала именно это — намертво связала страх позора с горячим откликом изнутри. Теперь этот новый, чужой рефлекс срабатывал сам.

Пальцы стиснули край кресла. «Сопротивляйся. Ты не такая».

Он не отводил взгляда, забыв о своей работе. Анна на долю секунды встретила его глаза. «Никто не управляет мной, кроме меня самой», — пронеслось в голове с неожиданной ясностью. И вслед за этой мыслью пришло столь же неожиданное решение.

Два года она разворачивала кресло так, чтобы сидеть спиной к проходу. Теперь она отвела взгляд к монитору, притворившись поглощённой кодом. Но медленно, намеренно раздвинула колени шире. Голая кожа чуть прилипла к сетке кресла при движении — звук, громом гремевший в её ушах, хотя никто вокруг не мог его слышать. Она не посмотрела вверх, не выдала ничем, что это движение — намеренное. Но внутри бушевала буря. Она возвращала себе власть или окончательно её отдавала?

Алый отблеск отражался в экране. Пальцы возобновили движение, строчки безупречного кода заполняли монитор — а она сидела обнажённой и раскрытой, женщина, восставшая против самой себя.

Вдруг пальцы сами замерли над клавиатурой — всплыло непрошеное воспоминание. Несколько дней назад, в туалете, — тот постыдный, острый всплеск, который она до сих пор не могла ни объяснить, ни вытравить из памяти. Оно пришло с эхом ощущений: стылая плитка под босыми ступнями, беззащитность обнажённого тела в общественном пространстве.

Анна сглотнула. «Это неправильно. Я не должна этого хотеть». Но память не отступала — настойчивая, тягучая. Бёдра непроизвольно сжались под столом. Она обвела взглядом офис. Никто не смотрел.

«Один раз. Чтобы разобраться. Чтобы доказать себе, что я ещё управляю собой». Как в лабораторной: гипотеза, проверка, результат. Единственный способ мышления, которому она доверяла.

Анна поднялась. Голые ступни мягко проступали по ковровому покрытию. Кондиционированный воздух покалывал обнажённые плечи — она была слишком остро сосредоточена на собственной наготе. Идти было невыносимо стыдно, но внутри, глубже этого страха, упрямо росло странное нетерпение. Она не понимала его, но и остановиться уже не могла.

Дверь туалета зашипела и закрылась за ней. Белая плитка, жёсткий люминесцентный свет. Анна шагнула на плитку — прохладную, чуть влажную после уборки, — и ощущение молнией прошло вверх по ногам, узнаваемое, почти электрическое. Она выбрала среднюю кабинку, пальцы дрожали, когда она толкнула дверцу. Вошла. Рука потянулась к задвижке — и остановилась.

Что-то щёлкнуло внутри. Рука опустилась. Анна опустилась на сиденье, не закрыв дверь. Ледяной пластик прижался к голым бёдрам. Пульс грохотал в висках.

«Закрой. Это безумие». Пальцы потянулись к защёлке — и вместо этого толкнули дверь настежь.

Живот сжался. Анна заставила себя выдохнуть, разжать зубы ровно настолько, чтобы тело выполнило эту простейшую, унизительную функцию — полностью на виду, полностью открытое. Резкий звук мочи, ударявшей в воду, разлетелся по белым стенам непристойным эхом. Каждый всплеск усиливал стыд.

«Это неправильно. Почему я не могу остановиться?» Босые ступни упирались в гладкий ледяной кафель и под левой пяткой что-то липло. Люминесцентный свет заливал каждый сантиметр её обнажённого тела. Лицо горело. Разум кричал — закрой, немедленно закрой. Но именно сейчас, именно в этом невыносимом моменте, киска пульсировала сильнее, набухшая и мокрая. «Что со мной не так?» Внутри всё дрожало от этой борьбы. Ей было мерзко, но между ног было горячо и мокро, и дыхание сбивалось само собой.

В коридоре послышались шаги. Анна застыла, боясь даже вздохнуть. Разум требовал вскочить и захлопнуть дверь, но тело словно налилось тяжёлым, пугающим жаром. Кто-то шёл сюда, и это ожидание заставляло её дрожать.

Дверь туалета открылась. Шаги приближались. Лена обогнула кабинку — и остановилась.

Анна всегда запиралась на задвижку — дважды, даже когда в туалете никого не было. А теперь сидела перед Леной: совершенно голая, дверца распахнута настежь.

— Ой! — Голос Лены дрогнул. — Ань, я...

Анна не могла поднять взгляд. Щёки пылали. Тишина растянулась между ними — только хриплое дыхание Анны и далёкий гул офиса за стеной.

Лена негромко кашлянула.

— Я... я тогда...

Дверь соседней кабинки щёлкнула. Анна осталась одна — со своим стыдом. Она поднялась на дрожащих ногах. Мыла руки механически, не встречаясь с собой взглядом. «Что со мной происходит?» Вопрос не отпускал, пока она шла обратно по коридору — она ступала неслышно, взгляд опущен, не способный столкнуться ни с чьим другим взглядом.

Офисные звуки превратились в белый шум, когда она опустилась в кресло. Она потянулась к клавиатуре — пальцы ещё чуть заметно дрожали. «Сосредоточься. Работай. Будь нормальной». Но мысли снова и снова возвращались в туалет — к тому, как Лена увидела её, к постыдному возбуждению, которое до сих пор не унималось. Та, кем она была до всего этого, кричала в ужасе. А то, чем она становилась, шептало: «ещё раз».

Пальцы замерли. Собственное «я» медленно ускользало от неё. Анна опустила взгляд на собственное обнажённое тело. «Кто я теперь?» Вопрос остался без ответа. Она придвинула клавиатуру и открыла файл.

Несколько часов спустя день клонился к вечеру. Она погрузилась в отладку особенно упрямого модуля аутентификации, когда рядом с её столом раздались шаги.

— Анна Петрова?

Она подняла взгляд. Мужчина в тёмном костюме стоял у стола. Покрой пиджака, наушник в ухе, взгляд, мгновенно схватывающий всё вокруг, — всё это кричало об официальном визите.

— Да?

— Агент Гладков, отдел соблюдения требований НКРЗ. — Он коротко предъявил удостоверение. — Ваш ошейник показывает красный статус уже шесть часов. Нам необходимо установить причину.

У Анны упало сердце, но она заставила себя не отводить взгляд.

— Менструация. Началась сегодня утром.

— Мне нужно это подтвердить. — Он извлёк тонкий планшет. — Встаньте, пожалуйста.

Офис вокруг затих. Анна чувствовала внимание коллег, хотя никто не осмеливался смотреть прямо. Она поднялась со стула — сетчатый узор от долгого сидения отпечатался на бёдрах и ягодицах. Лицо агента сохраняло профессиональную невозмутимость, пока он работал с планшетом.

— Ваш ошейник должен получить диагностический запрос. Подтвердите через интерфейс.

Анна коснулась поверхности ошейника, зная, что модифицированная прошивка отправит в ответ заранее запрограммированные ложные биометрические данные — повышенный гормональный фон, соответствующий менструации, незначительно увеличенную температуру тела, все физиологические маркеры, которых ожидала система.

Агент Гладков изучал планшет, слегка нахмурившись.

— Показатели... нетипичные.

— В каком смысле?

Анна держала голос ровным, хотя пульс молотил в горле.

— Картина безупречна. Почти слишком безупречна. — Он поднял взгляд, глаза сузились. — Когда именно начался цикл?

— Около четырёх утра. Я не могла спать.

Он медленно обошёл её по кругу. Анна подавила желание прикрыться — дело было не в стыдливости. Дело было в правдоподобии. Любой признак нервозности, выходящей за рамки естественной для обнажённой женщины, которую допрашивают прямо на рабочем месте, вызовет подозрение.

— Понимаете, в чём дело, Анна, — произнёс Гладков, снова остановившись перед ней, — ваш ошейник так и не отправил автоматических предменструальных гормональных оповещений, которые обычно поступают за двенадцать-двадцать четыре часа до начала цикла. Для человека с вашей прежде регулярной цикличностью это весьма необычно.

— Я испытывала значительный стресс, — ответила Анна. — Программа, её... требования. Всё сбилось.

— Понятно. — Он сделал пометку на планшете. — Мне придётся провести физическую верификацию. Стандартная процедура при выявлении аномалий.

Мысли Анны заметались.

— Это действительно необходимо? Биометрические данные...

— Поддаются фальсификации. Сообразительные программисты уже пробовали. — Его улыбка была холодной. — Вы ведь сами программист?

Ловушка была очевидна. Отрицать свои навыки — значит выглядеть подозрительно. Признать — навлечь более пристальное внимание.

— Серверная разработка. В основном базы данных. Ничего общего с аппаратным обеспечением или биомедицинскими системами.

— Тем не менее. Протокол есть протокол. — Он натянул латексные перчатки с отработанной точностью. — Лягте на стол, пожалуйста. Ступни на поверхности, колени согнуты и разведены.

— Прямо здесь? — выдавила Анна, голос истончился.

— А где же ещё? — парировал Гладков, будто вопрос был нелепым. — Ничего из ряда вон выходящего для участницы программы. Как вы себе представляли выполнение еженедельных требований?

«Не так», — горько подумала Анна, пальцы впились в край стола. Унижение и гнев жгли изнутри. Однако отказ означал немедленное разоблачение взлома, тюрьму, принудительное оплодотворение при ещё худших обстоятельствах.

Анна убрала клавиатуру и легла на стол. Ошейник пульсировал у горла. Спина прижалась к холодной поверхности стола, колени дрожали, пока она удерживала их поднятыми и разведёнными. Флуоресцентный свет сверху казался невыносимо ярким. Вокруг офис обратился в гробовую тишину — клавиатуры замолчали, разговоры прервались, даже кондиционер, казалось, затаил дыхание.

Агент Гладков встал между её ног и в латексных перчатках потянулся к ней. Анна стиснула зубы до ломоты в скулах. Это не было эксгибиционизмом, это было насилием.

— Нужно лишь подтвердить наличие менструации, — произнёс он, точно обсуждая прогноз погоды.

Тело Анны выдало её тревогу: мышцы непроизвольно сжались, не давая агенту ввести палец. Он сделал клиническую пометку в планшете.

— Держите ноги точно в этом положении, — произнёс он.

Гладков потянулся к сумке. Сухой треск разрываемого пластика прозвучал в мёртвой тишине офиса как выстрел. Он достал тонкий, гибкий катетер.

Анна смотрела прямо в потолок, где слепили длинные лампы. Спина и ягодицы быстро остывали на гладкой столешнице, кожа сжалась в пупырышках. Она слышала своё прерывистое, слишком частое дыхание.

Пальцы в латексной перчатке коснулись её колена, разводя ноги шире.

— Не зажимайтесь, — ровно попросил он.

Анна стиснула зубы. Тонкая пластиковая трубка коснулась плоти — холодная, твёрдая. Медленное скользящее движение внутрь заставило её инстинктивно сжаться, живот свело спазмом. Пальцы мёртвой хваткой впились в жёсткий край стола.

Она не видела коллег, но кожей чувствовала их присутствие. Они застыли за своими перегородками, боясь пошевелиться. Белый свет безжалостно заливал её раскрытое, беззащитное тело. Гладков извлёк катетер и стянул перчатки с мрачным видом.

— Показатели отрицательные.

— Скудные выделения, — быстро произнесла Анна. — Первый день всегда...

— Никаких признаков, Анна. Ни следа. — Он выкинул перчатки в урну. — Показания ошейника свидетельствуют об активной менструации, но физический осмотр это опровергает. Не желаете объяснить?

Анна медленно поднялась, мысли лихорадочно перебирали варианты. Любое объяснение звучало пустым даже в её собственной голове. Сотрудники начали оборачиваться на своих стульях, позабыв о работе. Лена застыла у кофемашины, лицо белое от сочувствия и ужаса.

— Иногда выделения прерываются и возобновляются, — попыталась Анна. — Цикл сбился с тех пор, как...

— С тех пор, как вы взломали ошейник? — Голос Гладкова прорезал её слова, точно лёд. — Вы и правда думали, что мы не заметим? Картина слишком идеальная, Анна. А природа несовершенна.

Анна не нашла что ответить. Она соскользнула со стола, ступни коснулись пола. Отрицать было бессмысленно. Её поймали.

— Как давно вы узнали?

— Примерно через час после того, как вы активировали перехват. — Гладков извлёк из пиджака наручники. — Мы позволили вам думать, что всё получилось. Хотели посмотреть, как вы воспользуетесь мнимой свободой.

Они наблюдали с самого начала — давали ей верить в победу, пока фиксировали каждый шаг.

— Взлом был впечатляющим, — продолжил Гладков, приближаясь с наручниками. — Чистая эксплуатация уязвимости в протоколе аутентификации. Отдел разработок просит передать вам благодарность за выявленную брешь. Она устранена во всех устройствах с сегодняшнего утра.

Анна отступила, пока не упёрлась в стол.

— Вы использовали меня для тестирования безопасности.

— Среди прочего. — Он жестом указал, чтобы она повернулась. — Руки за спину, пожалуйста. Вы задержаны за нарушение Закона о национальной репродуктивной чрезвычайной ситуации — конкретно за вмешательство в государственное оборудование мониторинга и попытку уклонения от обязательного участия в программе.

Металл был холодным на запястьях, когда замки щёлкнули. Вокруг коллеги отводили взгляды, хотя она краем глаза поймала, что Марк или Миша всё ещё смотрит на неё — с восторженным выражением лица.

— Комиссия определит меру наказания, — произнёс Гладков, крепко держа её под локоть и направляя к лифту. — Но могу сказать уже сейчас: участницам, пытающимся обойти программу, предъявляются повышенные требования. Доктор Рид уже представила свои рекомендации.

Индикатор на ошейнике Анны мигнул — раз, другой — и устоялся в ровном зелёном свечении. Готова. Обнажена. Сломлена.

— Как мне... — Голос Анны сорвался на шёпот. Она попыталась пошевелиться, но холодный металл наручников мгновенно впился в запястья. Взгляд беспомощно скользнул по стулу, рядом с которым лежала её одежда. — Как мне одеться?

Гладков остановился. Медленно повернул голову к стулу — к шортам, к туфлям, к футболке. Потом обратно к Анне. С видом человека, которому задали вопрос на незнакомом языке.

— Одеться, — повторил он задумчиво. — Знаете, Анна, мне сложно понять, чем вызвано это затруднение. Сегодня утром вы разделись в вестибюле. Без каких-либо затруднений. Охранник написал в рапорте «добровольно» и даже подчеркнул.

Кровь ударила в лицо. В офисе не было слышно ни звука.

— Тем не менее. — Он взял её футболку, аккуратно сложил её пополам, положил поверх шортов. — Я понесу за вами. Ваша одежда будет в полной сохранности. — Он посмотрел на неё. — Под личной охраной агента НКРЗ.

Его пальцы сомкнулись на её обнажённом плече.

— Шевелитесь, Анна. И не нужно так сжиматься, ваш внезапно проснувшийся стыд не должен мешать вам показывать себя. Считайте это своим бенефисом: вы голая, в наручниках, и все взгляды устремлены только на вас. Расправьте плечи и постарайтесь выглядеть довольной, государственные стандарты требуют от участниц позитивного настроя.

Анна не ответила. Просто пошла — не слыша собственных шагов.

Кожаные сиденья полицейской машины липли к обнажённой коже Анны. Гладков вёл машину сквозь послеполуденные пробки, не произнося ни слова. Анна сидела на заднем сиденье, запястья стянуты за спиной, и смотрела, как город размазывается за тонированным стеклом — размытые витрины, прохожие, которые не оборачивались, светофоры, равнодушно сменявшие цвета. Водитель держал взгляд прямо.

Они проехали мимо её обычного маршрута домой. Анна узнала угол с аптекой, пекарню с жёлтой вывеской, остановку, где она каждое утро ждала Под. Отсюда, из-за тёмного стекла, всё выглядело как декорация к чужой жизни. Ошейник отражался в тёмном стекле — ровный, пульсирующий, насмешливо спокойный.

Минут через двадцать машина нырнула в подземный гараж НКРЗ.

— Доктор Рид вас ждёт, — сказал Гладков, открывая дверь.

Его пальцы сомкнулись на её локте — не грубо, но сопротивляться было бессмысленно. Бетонный пол гаража холодил босые ступни; к влажной коже прилипала мелкая пыль. Лифт, седьмой этаж, несколько контрольно-пропускных пунктов с тихими щелчками замков. Сотрудники скользили взглядами по обнажённой фигуре Анны с профессиональной отстранённостью. Точно конвоировать скованных, раздетых женщин было здесь такой же рутиной, как заваривать кофе.

Гладков постучал дважды.

— Войдите, — отозвался знакомый голос.

Доктор Рид стояла за столом. Её взгляд спокойно скользнул по Анне.

— Спасибо, агент Гладков. Дальше я сама.

Дверь закрылась. Каблуки Рид мягко постукивали по полированному полу, пока она обходила Анну по кругу — медленно, изучающе. Анна стояла неподвижно, чувствуя этот взгляд на затылке, на лопатках, на руках, стянутых за спиной.

— Вы весьма занятная задача, Анна. — Рид остановилась прямо перед ней. Её взгляд опустился к ошейнику — тот пульсировал в такт сердцу. — Выдающийся интеллект в сочетании со столь же выдающимся сопротивлением. — Она чуть наклонила голову. — Это ставит нас перед двумя вариантами.

Она вернулась к столу, взяла планшет, провела пальцем по экрану.

— Первый: тюрьма. Минимум пять лет за уклонение от программы. Ваших родственников уведомят о приговоре.

Перед глазами Анны мелькнуло лицо матери — не гнев, хуже: тихое, убитое непонимание.

— Второй вариант, — продолжила Рид, листая к следующему документу, — это новый протокол, который я разработала специально для таких случаев, как ваш. Интенсивная поведенческая коррекция для приведения ваших реакций в соответствие с задачами программы.

Она развернула планшет к Анне. В шапке документа значилось: «Проект „Хризалида“ — Протокол расширенного соответствия».

— Курс займёт несколько дней, — объяснила Рид. — Он формирует устойчивые положительные ассоциации с требованиями программы. Мы называем это «паттернами комплаентного возбуждения» — по сути, перепрошивка нейронных связей таким образом, чтобы сексуальная активность вызывала подлинное удовольствие.

Анна смотрела на экран. Скованные руки чуть дрожали.

— Вы хотите сделать из меня зависимую.

— Мы предпочитаем термин «искренний участник». — Рид опустила планшет. — Выбор за вами, Анна. Пять лет в камере — откуда вы всё равно выйдете и будете обязаны участвовать в лотерее, только под значительно более жёстким надзором. Или лечение — после которого вы вернётесь к своей жизни, к работе, к квартире. Просто с другим взглядом на свои обязанности.

Доктор чуть подалась вперёд, голос стал тише, доверительнее.

— Я изучила записи сегодняшнего дня. Под. Туалет. Ваши физиологические реакции были... примечательными. В вас уже есть изменения, Анна. Мы просто... чуть усилим это.

Анна закрыла глаза. Тюрьма — это унижение и годы в четырёх стенах. «Лечение» — это что-то другое, хуже: вмешательство в то, что она называла собой. Убрать изнутри всё, что сопротивлялось, и заполнить пустоту чужой волей, выдав её за собственную.

— Ваши навыки программирования будут потрачены впустую в тюрьме, — добавила Рид тихо, почти небрежно. — А после лечения вы вернётесь к работе.

Анна представила свой стол, два монитора, механическую клавиатуру под пальцами — щелчки, которые она подбирала три недели. Тишину квартиры. Кактус на подоконнике. Всё это существовало, было реальным — и теперь стояло перед ней как цена, которую ей предлагали заплатить.

Она открыла глаза. Зелёный огонёк ошейника мерно бился в ямке между ключиц.

— Я соглашаюсь на лечение, — прошептала она.

В уголках губ Рид появилось что-то похожее на удовлетворение.

— Мудрое решение. Потом вы меня поблагодарите. Давайте подпишем документы.

Бланки согласия она подписывала дрожащими пальцами. Потом — стерильные коридоры, белый свет, белые стены, белые простыни на узкой кровати. Медсестра снимала наручники и говорила что-то успокаивающее о «начале протокола завтра» и «времени на адаптацию».

Когда дверь закрылась, Анна свернулась на боку. Тонкая больничная рубашка шуршала при каждом движении. Зелёный свет ошейника окрашивал белый потолок.

Сон не шёл. Она лежала, глядя на полоску света под дверью, слушая редкие шаги в коридоре. Пальцы сами нашли ошейник — гладкий, тёплый от кожи, неотличимый от части тела. Зелёное свечение ложилось на простыни призрачными тенями.

— Я всё ещё я, — прошептала она в пустую комнату. Та, что не могла открыть дверь курьеру в халате. Та, что надевала наушники в транспорте, чтобы никого не слышать. — Что бы они ни делали. Я всё ещё я.

Ночь тянулась. Она смотрела в потолок, не моргая.