После кружка мы с моим одноклассником, назовем его Димой, вышли на улицу. День клонился к вечеру, и длинные тени уже растягивались по тротуару. Мы жили в одном доме, поэтому почти всегда возвращались вместе.

— Слушай, мне нужно кое-куда зайти, — сказал Дима, останавливаясь у угла. — Ты как-нибудь один дойдешь? Это недалеко.

— Да, конечно, не проблема, — ответил я, немного удивившись, но не придав этому значения. Мы часто расходились, если кому-то нужно было в магазин.

— Окей, до завтра, — махнул он мне рукой и свернул за угол.

Я пошел своей дорогой. Обычно я шел прямо, но в тот день мне почему-то захотелось срезать путь через пустырь у оврага, где началась какая-то стройка. Горы песка, разбросанные кирпичи и остов недостроенного дома создавали гнетущую атмосферу, особенно в сумерках. Шагая по этой заброшенной территории, я вдруг услышал сзади шаги и хихиканье. Обернувшись, я увидел, что из-за груды стройматериалов выходят четверо парней. Трое из них были явно старше меня, лет на семнадцать-восемнадцать, а один, щуплый и с наглым взглядом, был, кажется, даже моложе.

Они быстро окружили меня, отрезая путь к отступлению.

— Ну что, малый, деньги есть? — спросил самый высокий из них, лет девятнадцать, с вызывающей усмешкой. Он был одет в старую кожаную куртку, и от него пахло дешевым табаком.

— Н-нету у меня денег, — выдавил я, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки. Я инстинктивно залез рукой в карман, но там была только пустая шелуха.

— Как нету? — переспросил другой, более коренастый, и толкнул меня в плечо. — А мы проверим. Давай, выворачивай карманы!

Они начали обыскивать меня, грубо тыкая в карманы, но ничего не нашли. Разочарованно выругавшись, старший посмотрел на меня с ног до головы, и его взгляд стал каким-то особенно неприятным.

— Ну раз денег нет, значит, будешь платить по-другому, — произнес он медленно, и я понял по их смешкам, что это ничего хорошего не сулит. — Ты будешь у нас сосать. Всех по очереди.

Я не совсем понимал, что это значит, но по их тональности и животному блеску в глазах меня охватил ужас. Слезы подступили к горлу.

— Пожалуйста... — заплакал я, голос дрожал. — Может... может вы просто дадите мне пощечину? Пожалуйста...

Они разразились громким, унизительным хохотом. Самый высокий схватил меня за волосы.

— Если бы ты был девчонкой, мы бы тебя уже давно здесь и трахнули, как следует. А так будешь сосать. Понял, шлюха?

Младший, который до этого молчал, вдруг выпалил с яростью, которая меня удивила:

— Да, соси, придурок! А то мы тебе не только в рот, мы тебе и в жопу засунем! Смотри, как со старшими разговариваешь!

Они поволокли меня в тень недостроенного здания. Я пытался вырваться, но они были намного сильнее. Один из них пнул меня под колени, и я рухнул на пыльную, усыпанную щебенку землю.

— Вставай на колени, падаль! — скомандовал высокий, держа меня за волосы.

Я плакал уже беззвучно, от страха и унижения. Они встали полукругом надо мной, расстегивая штаны. Первый, тот самый высокий, вытащил свой уже стоячий член и поднес его к моему лицу.

— Открывай рот! — рявкнул он.

Я сжал губы, но он зажал мне нос, и когда я, задыхаясь, вынужден был открыть рот, он с силой ввел в него свой член. Он был жестким и пах потом. Я начал давиться, но он, держа меня за затылок, двигал мою голову вперед-назад.

— Глубже, глотай, сука! — кричал он. — Вот так, работай языком! А то мы тебе зубы выбьем!

Младший стоял сбоку и с наслаждением унижал меня:

— Смотри на него, сосет, как последняя шлюха! Ты теперь наша вещь, понял, щенок? Будешь делать, что скажем!

Когда первый кончил, он с громким, животным стоном выплеснул мне в рот, заставляя проглотить все до капли.

— А теперь твой черед, — сказал он коренастому.

Тот подошел ко мне с еще более жестким видом. Его член был толще, и он вонзил его в мой рот еще более грубо, почти до горла.

— Давай, работай, мальчишка! — рычал он. — А то мы тебя по-настоящему изнасилуем, и не только в рот! Будешь помнить этот день!

Я задыхался, меня тошнило, слезы и сопли текли по лицу. Младший в это время пинал меня ногой в бок, приговаривая:

— Быстрее, недоносок! А то я сам тебя трахну, так и знай!

Третий, самый молодой из старших, был почти безжалостен. Он вонзал свой член так глубоко, что я чувствовал, как он упирается в горло. Он держал меня за уши, двигая мою головой в своем ритме.

— Ты теперь будешь делать это всегда, когда мы скажем, понял? — говорил он, и я лишь кивал, не в силах вымолвить ни слова. — Ты наша рабочая шлюха!

Последним был младший. Он подошел с торжествующим видом, его лицо искажено гримасой злобы и власти.

— Ну что, теперь моя очередь, маленькая шлюха, — сказал он, и его член оказался неожиданно большим для его возраста. Он с особой жестокостью вошел мне в рот, двигаясь особенно агрессивно. — Ты теперь будешь делать это для всех, кому мы скажем. Ты наша вещь, понял, грязь?

Когда он кончил, он громко застонал, и его сперма показалась мне особенно горькой и унизительной.

Они ушли, оставив меня на коленях в грязи, с болью в горле и невыносимым чувством стыда.

— Не попадайся нам больше, а то по-настоящему трахнем! — крикнул вдогонку старший.

Я сидел, не в силах подняться, пока не стемнело completely, чувствуя себя оскверненным и сломленным.

Вечером я еле добрался до дома. Тело болело, в горле стоял ком, а в голове крутился унизительный диалог. К счастью, родителей еще не было, они должны были вернуться поздно. Я заперся в своей комнате, надеясь, что смогу просто уснуть и забыть этот ужасный день. Но где-то через час в дверь постучали. Я подумал, что это родители вернулись раньше, но на пороге стоял Дима.

— Привет, — сказал он как ни в чем не бывало, заходя в комнату. — Родителей нет?

— Нет, еще не пришли, — пробормотал я, отворачиваясь, чтобы он не увидел мое распухшее лицо.

— Отлично. Давай по математике сделаем, а то завтра спросят.

Он сел за стол, разложил тетради, и я, подчиняясь его привычной команде, тоже сел. Мы молчали, только скрип перьев нарушал тишину. Внезапно он остановился и поднял на меня взгляд. Прямой, тяжелый.

— Я все знаю, — спокойно сказал он.

Мое сердце замерло. Я поднял глаза, не понимая.

— Что... что ты знаешь?

— Я видел все. У оврага. Я не пошел по делам. Я просто хотел посмотреть, что будет, если ты пойдешь один. И я видел, как ты сосал у тех пацанов. Всех по очереди.

Удар был страшнее, чем пощечина. Я окаменел. Он видел? Он видел это унижение? И ничего не сделал? Просто стоял и смотрел?

— Ты... ты видел? — прошептал я, чувствуя, как мир уходит из-под ног.

— Да. И ты знаешь, что я подумал? — он продолжал говорить тем же ровным, холодным тоном. — Я подумал, что ты нюня. Слюнтяй и слабак. Ты даже не сопротивлялся. Просто встал на колени и открыл рот.

Слезы, которые я сдерживал весь вечер, хлынули вновь. Я не мог ничего сказать. Он встал и подошел ко мне вплотную.

— И знаешь что? Я всем расскажу. В классе, в школе. Расскажу, как ты на коленях сосал у незнакомых пацанов. Все будут знать, что ты шлюха.

Это был самый страшный приговор. Моя жизнь, моя и так непростая школьная жизнь, была бы кончена. Я упал с кресла на колени прямо перед ним, хватая его за джинсы.

— Дима, пожалуйста, нет! — всхлипывал я, размазывая слезы и сопли по его штанине. — Пожалуйста, не надо! Я сделаю что угодно! Я буду делать тебе домашку! Все! Давай списывать, что хочешь! Только не рассказывай, прошу!

Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ни капли жалости. Только холодное, расчетливое презрение.

— Домашку? — усмехнулся он. — Мне от твоей домашки пользы мало. Я хочу того же, что и те парни.

Я замотал головой, продолжая плакать.

— Нет... Дима, пожалуйста... Я не хочу... Мне не понравилось, это ужасно, это так унизительно...

Он не стал слушать. Он схватил меня за волосы, так же, как это сделал тот парень у оврага, и резко дал мне пощечину. Звук был оглушительным в тишине комнаты.

— Хватит ныть! Либо ты делаешь то, что я скажу, либо завтра вся школа будет знать, какая ты. Выбирай.

И не стал дожидаться ответа. Он одной рукой продолжал держать меня за волосы, а другой расстегнул ширинку и вытащил свой уже напряженный член. Он был не таким большим, как у тех парней, но в тот момент это не имело значения. Это был мой друг. Мой одноклассник. И он сейчас делал то же самое.

— Открывай рот! — скомандовал он.

Я сжал губы, но он дернул меня за волосы так сильно, что я вскрикнул от боли, и в этот момент он с силой ввел свой член мне в рот. Он был жестким и пах просто его телом, без резкого запаха пота, как у тех, но от этого было не легче.

— Ну что, работай, — сказал он, начиная двигать мою головой вперед-назад. — Ты уже умеешь, тебя учили сегодня.

Я закрыл глаза, но это не помогало. Я чувствовал, как он скользит по моему языку, как он упирается в нёбо. Он держал меня за затылок, задавая ритм.

— Смотри на меня, когда сосешь! — потребовал он, и я вынужден был открыть глаза, глядя на его лицо, искаженное гримасой удовольствия и власти. — Ты теперь будешь делать это, когда я скажу. Понял? Ты будешь моей личной шлюхой.

Каждое его слово было как удар. Я не двигался, позволяя ему использовать мой рот. Я чувствовал себя грязным, оскверненным еще больше, чем у оврага. Тогда это были незнакомцы, а это был Дима. Тот, с кем я сидел за одной партой.

Он начал двигаться быстрее, его дыхание стало тяжелым.

— Да... вот так... — стонал он, и его стоны были ужаснее, чем у тех парней. Это были стоны моего друга. — Ты теперь будешь всегда делать... ах... мне хорошо...

И с последним, громким стоном он кончил мне в рот, заставляя проглотить. Он отпустил меня, и я повалился на пол, продолжая беззвучно плакать. Он застегнул штаны и посмотрел на меня с презрением.

— Вот так-то лучше. Завтра приносишь домашку. И не вздумай кому-нибудь рассказать. Или я сам все расскажу, только добавлю, что ты сам меня попросил.

С этими словами он вышел из комнаты, оставив меня одного на полу, в оскверненной тишине.

С того дня моя жизнь превратилась в ад. Дима не упустил ни единого шанса, чтобы напомнить мне о моей новой роли. Утром в школе, в туалетной кабинке, где он загонял меня в отсек и молча, зажав мне рот, если я пытался возразить, заставлял опуститься на колени. После уроков в тихом дворе за гаражами. Он был одержим этой властью, этой возможностью унижать меня снова и снова.

Но больше всего он любил делать это у меня дома. Моя комната стала местом его регулярных визитов. Он приходил под любым предлогом — "сделать домашку", "взять книгу", "спросить что-то". Мои родители привыкли к нему и не видели ничего странного в том, что он запирается со мной в комнате. Они не знали, что стоит за закрытой дверью.

Чаще всего это происходило именно так, как в первый раз. Мы садились за стол, он открывал тетрадь, и через несколько минут его взгляд становился тяжелым и требовательным.

— Ну что, — говорил он, не глядя на меня, — пора.

Я молча вставал и опускался на колени рядом с его стулом. Он не торопился, наслаждаясь моментом. Иногда он заставлял меня просить.

— Попроси, — говорил он с холодной усмешкой. — Скажи, что хочешь сосать.

И я, запинаясь и краснея от стыда, бормотал: — Дима, пожалуйста... дай мне... я хочу сосать...

Он расстегивал штаны, и я уже знал, что делать. Я закрывал глаза и старался думать о чем угодно — о домашнем задании, о завтрашнем дне, о чем угодно, только не о том, что происходит сейчас. Он держал меня за волосы, задавая ритм, и его тихие стоны были для меня хуже любого крика.

— Да... вот так... — шептал он. — Ты у меня хороший мальчик, правда? Ты любишь это делать.

Я лишь мычал в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Он часто говорил такие вещи, унижая меня еще больше.

Однажды он пришел, когда я был один. Родители ушли в магазин. Он даже не стал делать вид, что пришел по делу. Просто вошел, запер дверь и сел на мой стул.

— Раздевайся, — скомандовал он.

Я замер.

— Что?

— Ты глухой? Я сказал, раздевайся. Полностью. Я хочу видеть тебя голым.

Я медленно, с дрожащими руками, начал стягивать с себя одежду. Я чувствовал его взгляд на себе, и мне было тошно от стыда. Когда я остался стоять перед ним совершенно голый, он удовлетворенно хмыкнул.

— Теперь на колени и ползи ко мне.

Я опустился на колени и пополз к нему по холодному полу. Он расстегнул штаны, и его член уже был готов. Он не стал заставлять меня просить. Он просто взял меня за затылок и вонзил в мой рот. В этот раз он был особенно жесток. Он двигался так глубоко, что меня тошнило, но он не останавливался.

— Глотай, глотай, сука! — кричал он. — Ты теперь моя вещь! Ты будешь делать все, что я скажу!

Когда он кончил, он не отпустил меня. Он заставил меня лизать его член и яйца, пока они не стали чистыми.

— А теперь лежи на полу и не двигайся, — приказал он.

Я лежал на полу, голый, с его спермой на лице, пока он спокойно сидел на моем стуле и листал мой учебник. Это длилось минут десять. Потом он встал, оделся и, уходя, бросил:

— Завтра жди меня после школы. У нас будет кое-что поинтереснее.

Я лежал на полу еще долго после его ухода, не в силах пошевелиться, чувствуя себя абсолютно сломленным и опустошенным. Я понимал, что это только начало.

На следующий день он пришел с каким-то пакетом. Я сразу понял, что это будет что-то худшее. Он даже не поздоровался, просто прошел мимо меня в комнату и бросил пакет на мою кровать.

— Сегодня у нас новый урок, — сказал он, разворачивая пакет. Оттуда он вытащил резиновую грушу с наконечником. Я смотрел на нее и не понимал, что это.

— Что это? — спросил я дрожащим голосом.

— Это клизма, — ответил он с хищной улыбкой. — Тебе нужно будет чистым. Иди в ванну.

Я не двигался, парализованный страхом. Я не знал, что такое клизма, но слово "чистым" и его вид заставили меня похолодеть.

— Я сказал, иди в ванну, — его голос стал жестким. Он схватил меня за руку и потащил за собой.

В ванной он приказал мне раздеться. Я плакал, умоляя его остановиться, но он лишь смеялся. Он заставил меня залезть в ванну на четвереньки, упереться головой в стену и выставить попу вверх.

— Так-то лучше, — сказал он, наполняя грушу водой из-под крана. — Сейчас я тебя хорошенько промою.

Он подошел сзади, и я почувствовал, как холодный наконечник касается моего ануса. Я сжался, но он силой раздвинул мои ягодицы.

— Расслабляйся, щенок, а то будет больнее.

Он медленно ввел наконечник внутрь. Я вскрикнул от чужеродного предмета в себе. А потом он начал выжимать грушу, и горячая вода хлынула в меня. Это было ужасно, неприятно и унизительно. Я чувствовал, как живот раздувается, как внутри все бурлит. Я плакал, просил его остановиться, что я больше не могу это терпеть.

— Терпи, — смеялся он. — Тебе нужно быть чистым для твоего первого раза.

Когда он вытащил наконечник, я не смог удержаться. Вся вода с унизительными звуками хлынула из меня прямо в ванну. Я рыдал от стыда, но Дима только громче хохотал. Он повторил процедуру еще два раза, пока вода не стала чистой.

Потом он заставил меня повернуться. Его взгляд упал на мой пенис, который от страха и холода стал совсем маленьким и безжизненным.

— Ну что это? — расхохотался он. — Это не член, это клитор! Таким никого не трахнешь! Таким только тебя и трахнут! И сейчас мы это и сделаем!

Я все понял. Мой ужас достиг предела. Я пытался выскочить из ванны, но он схватил меня и швырнул обратно.

— Нет! Нет! Пожалуйста, Дима, не надо! — кричал я, пытаясь вырваться. — Я не хочу! Пожалуйста!

Он был сильнее. Он затащил меня в мою комнату и бросил на кровать.

— Вставай раком! — рявкнул он. — Раздвигай эту свою жопу!

Я плакал, но подчинялся. Я встал на кровати на колени, уперевшись лицом в подушку, и руками раздвинул ягодицы. Я чувствовал, как он стоит позади, смотрит на меня. Это было невыносимо.

— Так-то лучше, — сказал он. Я слышал, как он гладит мои ягодицы, раздвигает их, плюет на мой анус. Его слюна была холодной и отвратительной.

А потом я почувствовал, как его палец начинает давить на мое отверстие. Я закричал.

— Тише! — ударил он меня по спине. Он начал вводить палец, медленно, вкручивая его. Я кричал от боли и унижения. Он ввел один палец, потом второй, растягивая меня изнутри. Это было ужасно, я чувствовал, как рвусь.

— Дима, пожалуйста, остановись! Я умоляю тебя! — рыдал я в подушку.

— Потерпи, шлюха, сейчас будет веселее.

Он вытащил пальцы, и на мгновение я почувствовал облегчение. Но оно длилось недолго. Я почувствовал, как его головка члена упирается в мой анус.

— Нет! Нет! — закричал я, пытаясь отползти, но он крепко держал меня за бедра.

Он начал давить. Медленно, но неумолимо. Я чувствовал, как мое кольцо сопротивляется, как оно растягивается до предела. Боль была невыносимой, острой, режущей.

— Расслабляйся, я сказал! — зарычал он и с силой толкнул.

Внезапно что-то щелкнуло, и его член провалился внутрь. Я закричал от дикого, пронзительного боли. Мне показалось, что меня разрывают на части. Я попытался вырваться, но он вонзил свой член до конца и бил меня по спине, крича:

— Не двигайся, сука! Я сказал, не двигайся!

Он оставался внутри меня, давая мне время привыкнуть. Боль немного утихла, сменившись тупой, ноющей болью и ощущением полноты. А потом он начал двигаться.

Сначала медленно, почти нежно, но потом все быстрее и жестче. Он трахал меня, как обещал. Каждый его толчок отдавался болью по всему телу. Я плакал в подушку, умоляя его остановиться, но он не слышал или не хотел слышать. Он был в своем мире, мире власти и унижения.

— Да... вот так... — стонал он. — Ты теперь моя девочка... Моя шлюха...

Он трахал меня долго, жестоко, без всякой жалости. И наконец, с громким, животным рыком, он вошел в меня до упора и замер. Я почувствовал, как внутри меня разливается что-то горячее. Он кончил мне в жопу.

Он вытащился, и я рухнул на кровать, чувствуя, как из меня вытекает его сперма. Я был сломлен, осквернен, опустошен.

Он встал, оделся и посмотрел на меня с презрением.

— Ну что, теперь ты настоящая шлюха. Запомни это.

С этими словами он вышел, оставив меня одного в моей комнате, на моей кровати, с болью и унижением, которые стали теперь частью моей жизни.

С того дня моя жизнь разделилась на "до" и "после". Минет стал для Димы лишь прелюдией, легкой разминкой перед главным событием. Он трахал меня везде, где только представлялась возможность, и каждый раз это было новое издевательство, новый акт унижения.

Чаще всего это происходило у меня дома, в моей комнате. Мои родители стали для меня лишь фоном, невидимыми стенами, за которыми совершался мой личный ад. Дима приходил почти каждый день. Иногда он просто заходил, молча запирал дверь, и я по его взгляду понимал, что делать. Я раздевался, ложился на кровать на живот, раздвигал ягодицы и ждал. Он не торопился. Я слышал, как он расстегивает штаны, как шуршит пакет, откуда он доставал вазелин, который теперь всегда носил с собой.

— Ну что, моя девочка, готова? — говорил он, подходя сзади.

Я молчал, уставившись в стену. Он смазывал мой анус, его холодные пальцы проникали внутрь, готовя меня. Это стало рутиной. Потом он входил в меня одним резким движением. Боль со временем притупилась, превратившись в привычное тянущее ощущение, но унижение от этого не становилось меньше. Он меня долго, методично, рассказывая, какую я, как он всем расскажет, как я буду его служить до конца школы. Он кончал мне в жопу, и я лежал, чувствуя, как его сперма вытекает из меня, пачкая простыню, которую потом приходилось стирать втайне, чтобы мама не спросила, что это за пятна.

Однажды он пришел, когда я делал уроки. Он не стал ждать, пока я закончу. Просто подошел сзади, согнул меня прямо над столом, так что мой щека уперлась в раскрытый учебник. Он задрал штаны и вошел в меня без всякой подготовки. Я вскрикнул от внезапной боли.

— Тише, — прошипел он мне в ухо, продолжая двигаться. — Десять минут, и все. А то мама с работы придет.

Он трахал меня прямо над тетрадкой по алгебре, и его ритмичные толчки раскачивали стол, а ручка в моей руке чертила бессмысленные каракули на бумаге. Это было особенно унизительно — быть взятым так по-быстрому, как вещь, как предмет удовлетворения, прямо посреди моего личного пространства.

Но его любимым местом стала раздевалка в спортзале после уроков. Он дожидался, пока все уйдут, и загонял меня в душевую кабину.

— Раздевайся, — командовал он, и я послушно стягивал с себя форму.

Он заставлял меня встать на колени на холодной плитке и сначала сосать. Шум воды, эхо в пустом раздевалке, холодный кафель под коленями — все это делало процесс еще более отвратительным. Когда он кончал мне в рот, он не отпускал меня.

— А теперь встай и держись за поручень, — говорил он.

Я вставал, поворачивался спиной и держался за холодный металлический поручень, предназначенный для инвалидов. Он входил в меня сзади, и его стоны отдавались громким эхом в пустом помещении. Вода из соседней душевой лейки продолжала литься, маскируя мои плач и его рычания. Он любил смотреть на наше отражение в запотевшем зеркале. На меня, искаженного от боли, и на себя, с торжествующим, жестоким лицом.

— Смотри, как я тебя трахаю, — говорил он. — Ты такая красивая, когда страдаешь.

Иногда он был особенно изощрен. Однажды он привел меня в заброшенный сарайчик у школьного стадиона. Там было темно, пахло пылью и гнилью. Он заставил меня лечь на старый матрас, который валялся на полу.

— Сегодня я попробую тебя по-другому, — сказал он.

Он заставил меня лечь на спину и поднять ноги к груди. Я лежал в унизительной позе, глядя ему в лицо. Он вошел в меня сверху, и я видел его глаза, его улыбку, его потное лицо над собой. Он целовал меня, и я чувствовал его слюну на своих губах. Это было самое отвратительное. Я чувствовал его вес на себе, его дыхание, его член внутри себя. Я был полностью в его власти, не мог пошевелиться, убежать. Я просто лежал и позволял ему делать все, что он хочет.

— Ты моя, — шептал он в такт своим движениям. — Только моя шлюха. Понял?

Я кивал, чувствуя, как слезы текут из моих глаз.

Он трахал меня так почти каждый день. В моей комнате, в спортзале, в сарае, в туалете, в подъезде. Мое тело стало его собственностью. Я перестал чувствовать боль, я чувствовал только унижение. Я стал его вещью, его рабом, и я не видел выхода. Каждый день я ждал, когда он снова придет и снова возьмет меня, ломая и унижая еще сильнее.

У Димы дома начался ремонт. Шум, пыль, чужие люди. Для него это стало идеальным предлогом, чтобы практически переехать ко мне. Он стал приходить сразу после школы и оставался до позднего вечера, а потом и вовсе начал ночевать. Мои родители были рады, что у меня есть "друг", который "помогает мне с учебой". Они не знали, что каждую ночь их квартира превращается в бордель, а я — в его личную рабыню.

Ночи стали самым страшным. Он не давал мне спать. Он заставлял меня ложиться рядом с ним, голым, и засыпать, держа его член в руке или во рту. "Так он будет стоять до утра, и ты сразу проснешься и сделаешь то, для чего создан", — говорил он. Я засыпал с ощущением его плоти во рту, и это был мой кошмар наяву. Просыпался я от того, что он уже стоял, твердея у меня на языке. И тогда, не открывая глаз, я начинал работать языком и губами, медленно, сонно, пока он не просыпался полностью.

Потом он резко разворачивал меня на живот. Не говоря ни слова, он вставал с кровати, подходил сзади и одним резким, жестким движением входил в меня. Я всегда вскрикивал от внезапной боли, даже привыкнув к этому. Он трахал меня быстро, агрессивно, используя мое тело для утреннего удовлетворения. И когда он был готов кончить, он вынимался, переворачивал меня на спину и кончал мне на лицо. Теплые, липкие струи попадали мне в щеки, в губы, в глаза. "Теперь ты выглядишь как настоящая шлюха", — говорил он, и я шел в ванную умываться, чувствуя на лице его унижение.

Однажды он позвал меня к себе. Я пришел, ожидая обычного, но в квартире был шум. На кухне работал таджик-строитель, лет сорока, в грязной рабочей одежде. Он вкручивал лампочку под потолком, напевая что-то себе под нос. Я замер, надеясь, что Дима не будет ничего делать при постороннем.

— Пойдем в мою комнату, — сказал Дима, игнорируя мое замешательство.

В его комнате было тесно от мебели, накрытой пленкой. Он достал из шкафа пакет и бросил его на кровать.

— Надень это.

Я заглянул в пакет и похолодел. Там было женское белье — какие-то дешевые, черные стринги и лифчик, который явно был не моего размера.

— Нет, Дима, пожалуйста... — заплакал я. — Там же... там же человек! Он услышит!

— Мне похер, кто услышит, — перебил он он. — Надевай, шлюха, или я выйду и позову его сюда. Спрошу, не хочет ли он посмотреть, как я трахаю своего друга-пидора.

Я понял, что спорить бесполезно. С дрожащими руками я начал раздеваться. Таджик на кухне что-то стучал, и каждый звук отдавался в моих ушах, как удар. Я натянул эти унизительные стринги, которые впились в кожу, и пытался застегнуть лифчик на своей узкой груди. Я чувствовал себя отвратительно, грязно.

Дима смотрел на меня, и его лицо исказилось от возбуждения, какого я никогда не видел. Он был словно одержим.

— Боже, ты выглядишь как настоящая сука, — прошипел он. Он схватил меня, повалил на кровать и рванул с меня эти стринги. Они порвались. Он вошел в меня так грубо и жестоко, что я закричал. Он зажал мне рот рукой.

— Тихо, сука! Хочешь, чтобы он пришел?

Я плакал, давясь его ладонью, пока он безжалостно трахал меня. Он называл меня шлюхой, блядью, его девочкой. Он был в таком исступлении, что я испугался, как бы он не убил меня. Он кончил быстро, с громким рыком, и когда он вытащился, я лежал на кровати, разбитый, в порванных стринжах, с его спермой, текущей по ногам.

Он встал, оделся и посмотрел на меня с презрением.

— Вон, — сказал он, указывая на дверь. — Иди отсюда.

— Но я так... я не могу...

— Мне похер! Вон!

Он буквально вытолкал меня из своей комнаты в коридор. Я был полуодет, в порванных стрингах, без рубашки. Дверь за моей спиной захлопнулась. Я замер, не зная, что делать. И в этот момент из кухни вышел таджик. Он хотел, наверное, спросить что-то у Димы. Он увидел меня. И замер.

Его взгляд остановился на мне. На моей полураздетой фигуре, на порванных стрингах, на моих красных от слез глазах. Он смотрел секунду, потом другую. На его лице не было ни удивления, ни брезгливости. Только какое-то тяжелое, понимающее выражение. Он медленно покачал головой, повернулся и ушел обратно на кухню. А я стоял в коридоре, и в этот момент я понял, что дна больше нет. Что унижение может быть бесконечным.

Я стоял в коридоре, парализованный унижением. Взгляд таджика сжег меня насквозь. Я не мог сдвинуться с места, я не мог даже дышать. Дверь комнаты Димы была за моей спиной, а впереди — кухня, откуда только что вышел этот человек. Я был в ловушке, в порванных стрингах, с его взглядом, впившимся в меня.

Я не знаю, сколько я так простоял. Может, минуту, может, вечность. Потом из кухни снова донесся шаг. Таджик вышел. Он не смотрел на меня, он прошел мимо, в сторону ванной, но потом остановился и обернулся. Он молчал, просто смотрел. А потом медленно пошел ко мне.

Я попятился, но уперся спиной в дверь Диминой комнаты. Бегать было некуда. Он подошел вплотную, и я почувствовал запах пота, цемента и дешевого табака, исходивший от него. Он был выше и намного мощнее меня.

— Ты... — начал он, и его голос был низким, хриплым с сильным акцентом. — Ты... для него?

Я не мог ответить. Я только смотрел на него широко раскрытыми, наполненными ужасом глазами. Он не стал ждать ответа. Он схватил меня за руку и потащил не в свою комнату, не в ванную, а в кладовку, что была рядом с кухней. Это была маленькая, темная комната, заставленная хламом и старыми инструментами. Он втолкнул меня внутрь и захлопнул дверь. Щелкнул замок.

Комната погрузилась в почти полную темноту. Только тонкая полоска света пробивалась под дверью. Я слышал, как он дышит, тяжелое, возбужденное дыхание. Я слышал, как он расстегивает штаны, как падает на пол металлический инструмент. Я начал плакать, беззвучно, от ужаса.

— Пожалуйста... — прошептал я в темноте. — Не надо...

— Тишина, — прошипел он. — Он шлюха. Все шлюха. Раз он дал, значит, я могу брать.

Он нащупал меня в темноте, грубо схватил за плечи и развернул. Он силой согнул меня, заставив упереться руками в какую-то коробку. Я чувствовал, как его руки сдирают с меня порванные стринги. Он не стал готовить. Он просто плюнул на свой член и на мой анус. А потом я почувствовал, как его головка упирается в меня. Он был огромен, намного больше Димы.

— Нет! — закричал я, но это был только сдавленный хрип.

Он вошел в меня одним мощным, грубым толчком. Я закричал от настоящей, невыносимой боли, такой сильной, что у меня потемнело в глазах. Он был жесток и неумолим. Он не говорил ни слова, только тяжело дышал и рычал, как зверь. Он трахал меня с силой и яростью, от которой мое тело сотрясалось. Я чувствовал, как его грубые, мозолистые руки впиваются в мои бедра, оставляя синяки. Я плакал, умоляя его остановиться, но он либо не слышал, либо ему было все равно. Он брал то, что, по его мнению, принадлежало ему по праву — доступную шлюху.

В разгар этого безумства, когда я уже почти потерял сознание от боли и унижения, дверь в кладовку распахнулась. На пороге стоял Дима. Он смотрел на нас, и по его лицу расползлась ужасная, торжествующая усмешка.

Таджик на мгновение остановился, обернувшись. Но Дима лишь махнул рукой.

— Продолжай, продолжай, — сказал он, смеясь. — Не останавливайся из-за меня.

Таджик, видимо, понял, что проблем не будет, с еще большей яростью вонзился в меня. Дима стоял и смотрел, и это было унижением страшнее, чем само изнасилование.

— Ну что, я же говорил, что ты шлюха? — сказал Дима, подходя ближе. — Я же говорил, что тебя будут ебать все, кому не лень. Видишь? Даже русские не спрашивают. Тебя просто берут и используют. Ты теперь вещь для всех. Понимаешь?

Я не мог ответить. Я мог только кричать и плакать, пока таджик продолжал меня трахать.

— Давай, кончай в него, — сказал Дима таджику. — Наполни его до отказа.

С этими словами таджик с громким, сдавленным стоном вошел в меня до упора и замер. Я почувствовал, как внутри меня разливается горячий поток его спермы. Он вытащился, отшвырнул меня в сторону, и я рухнул на пол среди хлама. Он застегнул штаны, вышел из кладовки, даже не взглянув на меня.

Дима остался. Он посмотрел на меня, лежащего на полу, с его спермой, текущей по ногам.

— А теперь иди и уберись, — сказал он холодно. — И не вздумай жаловаться. Ты сам этого хотел. Ты шлюха. И всегда ею будешь.

С этими словами он ушел, оставив меня одного в темной, грязной кладовке, сломленного, оскверненного и окончательно понявшего, что для него я больше не человек. Я — вещь. И теперь это знали все.