Сон ушёл так же незаметно, как пришёл, — растворился в сером утреннем свете, сочащемся сквозь шторы. Ольга открыла глаза и несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок, по которому пробегали едва заметные тени от голых ветвей за окном. Воскресенье. День, когда можно никуда не спешить, валяться до полудня, пить кофе в постели и лениво переругиваться с мужем из-за того, кто пойдёт выгуливать несуществующую собаку. День, который она когда-то любила.

Сегодня всё было иначе.

Она повернула голову. Андрей спал, уткнувшись лицом в подушку, и его дыхание было глубоким, влажным, с лёгким присвистом на выдохе. Одеяло сползло до пояса, открывая широкую, крепкую спину с проступающими лопатками и тёмной полоской волос вдоль позвоночника. На правом плече — родинка, знакомая до мелочей, которую Ольга могла бы нарисовать с закрытыми глазами. Он лежал, разметавшись во сне, и казался сейчас таким... родным. И таким далёким. Словно между ними за ночь выросла стеклянная стена — прозрачная, но непроницаемая.

Она села в постели, стараясь не скрипеть старым матрасом, и потянулась за телефоном на тумбочке. Экран загорелся. Никаких новых сообщений. Она поймала себя на том, что испытывает разочарование — острое, как голод, — и тут же мысленно одёрнула себя: «Ольга, прекрати. Ты взрослая женщина. Ты не можешь ждать сообщений от чужих людей как девчонка перед свиданием».

Но внутри всё равно саднило. Она открыла чат. Тот самый, созданный ночью, — Марина назвала его просто: «Мы втроём». На аватарке стояла фотография, которую Ольга ещё не видела: чья-то рука на чёрном шёлке простыни, пальцы, переплетённые с другими пальцами. Чья это рука — Алексея? Марины? — она не могла понять, и эта неопределённость странно волновала.

Вчерашняя переписка была короткой: её «Спасибо. Мне тоже было очень приятно. Доброй ночи» — и ответный смайлик от Марины, тот самый, похожий на вишню. И всё. Больше ничего. Ольга перечитала эти строчки трижды, словно надеясь найти в них тайный смысл, и отложила телефон.

В доме было тихо. Только на кухне мерно гудел холодильник да за окном шуршал ветер, сбрасывая с карниза капли ночного дождя. Ольга встала, накинула халат и прошла в ванную. Закрыла дверь, повернула щеколду — на всякий случай, хотя Андрей спал, она знала, он проспит ещё час-полтора после вчерашнего. Она включила свет, и жёлтое, чуть тусклое сияние залило тесное пространство.

Она посмотрела на себя в зеркало.

Волосы, вьющиеся и спутанные после сна, обрамляли лицо мягкими прядями, в которых медовые пряди мешались с тёмно-русыми. Глаза казались припухшими, но ясными, светлая радужка в этом освещении отливала зеленоватым. Морщинки в углах глаз, те самые «гусиные лапки», сегодня почему-то не раздражали. Она провела пальцами по лицу — по лбу, по скулам, по линии подбородка, которая уже не была такой острой, как в тридцать, но всё ещё хранила мягкий, женственный овал.

Потом она развязала пояс халата и спустила с плеч ночную сорочку.

Ткань скользнула вниз, упав к ногам, и она осталась стоять перед зеркалом обнажённой. Свет ложился на кожу, обрисовывая каждый изгиб. Грудь — всё ещё высокая, полная, с тёмными ореолами сосков, которые сейчас, в прохладе ванной, сжались и затвердели. Талия — не осиная, но выраженная, особенно на контрасте с широкими, мягкими бёдрами, которые всегда казались ей слишком тяжёлыми. Живот — чуть округлый, женственный, хранящий память о двух детях. Лобок — с аккуратной полоской тёмных волос, которые она подстригала, но не сбривала. Ноги — крепкие, с мягкими очертаниями, без резкого рельефа мышц, но с той плавной силой, что бывает у зрелых женщин.

Она смотрела на себя и пыталась увидеть то, что увидели они.

«Красивая». «Тёплая». «Живая». Слова Алексея звенели в голове, и она примеряла их к своему отражению, как примеряют новое платье. Подходит? Сидит? Она наклонила голову, расправила плечи, чуть выпятила грудь. Представила, что на неё смотрит не она сама — а он. Алексей. Его тяжёлый, пронизывающий взгляд, от которого на террасе у неё подогнулись колени. И Марина — её оценивающий, одобрительный, слишком интимный взгляд.

Внизу живота стало горячо.

Она отдёрнула руку, которую, сама не заметив, уже положила на бедро, и быстро накинула халат. Сердце колотилось. Щёки горели.

— Господи, что со мной? — прошептала она.

Ответа не было. Только тишина и гул холодильника за стеной.

Она умылась холодной водой, почистила зубы, собрала волосы в небрежный пучок и пошла на кухню. Там, стоя у окна с чашкой растворимого кофе, она снова достала телефон. Снова открыла чат. Снова ничего.

И тогда — сама не понимая зачем, повинуясь какому-то внутреннему толчку — она написала первое сообщение.

«Доброе утро. Спасибо за вчерашний вечер. Было очень неожиданно и... приятно».

Она нажала «отправить» и тут же зажмурилась, как будто прыгнула в ледяную воду. Внутри всё сжалось. Что она делает? Зачем? Это же просто вежливость, да? Просто благодарность за приятный вечер. Ничего такого.

Телефон пискнул почти мгновенно.

«Доброе утро, Оля. Не неожиданно. Закономерно. Мы же говорили — такие встречи не случайны. Ты красивая даже с утра пораньше или ещё не смотрелась в зеркало? Алексей».

Она замерла с чашкой в руке. «Даже с утра пораньше» — он сказал это так, словно... словно уже представляет её сейчас. В халате. Без макияжа. Только что из постели.

Она набрала ответ, стёрла, набрала снова:

«Смотрелась. Лучше бы не смотрелась, если честно».

И тут же — второе сообщение, на этот раз от Марины:

«Оля, милая, не смей так говорить. Я тебя вчера видела. Ты прекрасна. И знаешь, что самое сексуальное? Ты сама об этом не догадываешься. Вот это — настоящее оружие. Целую в обе щеки и ещё куда-нибудь. М.»

Ольга прижала ладонь к губам. «И ещё куда-нибудь». Это уже не просто вежливость. Это игра. Опасная, манящая, как тёплое море на закате: войдёшь — и не заметишь, как дно ушло из-под ног.

Она отпила кофе. Он был горьким и уже остыл.

День только начинался, а она уже чувствовала, что летит в пропасть.

***

Андрей проснулся около десяти. Ольга услышала его шаги — тяжёлые, шаркающие, — и быстро убрала телефон в карман халата. Он вошёл на кухню, потягиваясь, в одних домашних штанах, выставляя напоказ свой округлый живот и широкую грудь, поросшую седыми волосами. Лицо было помятым со сна, глаза припухшими.

— Кофе есть? — хрипнул он.

— Сейчас сварю, — она встала, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Ты чего такая... возбуждённая? — он хмыкнул, плюхнувшись на стул.

Ольга замерла у плиты, спиной к нему.

— Я не возбуждённая. Просто выспалась.

— Ага. Выспалась она. Всю ночь крутилась, как уж на сковородке.

Она ничего не ответила. Насыпала кофе в турку, залила водой, поставила на плиту и смотрела, как медленно поднимается пенка. Андрей молчал, но она чувствовала его взгляд — он сверлил ей спину.

— Вкусно пахнет, — сказал он наконец. — Кофе. И ты.

— Я ещё не мылась, — буркнула она, не оборачиваясь.

— Я не про мыло.

Она обернулась. Он смотрел на неё — серьёзно, без улыбки, и в его глазах было что-то, отчего она вдруг ощутила укол. Нежность? Желание? Или — подозрение? Он будто искал в её лице что-то, чего не видел раньше. Или, наоборот, видел впервые за долгое время.

— Ты вчера была... другой, — сказал Андрей.

— Другой?

— Да. Как будто моложе. Или... не знаю. Как будто ты что-то вспомнила.

Она ничего не ответила. Кофе сбежал, зашипев на плите, и она резко дёрнулась, чтобы убавить огонь. Это дало ей несколько секунд, чтобы справиться с лицом. Когда она снова повернулась, с чашкой в руке, на губах уже была спокойная улыбка.

— Я просто выпила шампанского. И давно не выбиралась в люди. Вот и всё.

— Вот и всё, — повторил он эхом и взял чашку. Их пальцы соприкоснулись, и Ольга быстрее, чем нужно, отдёрнула руку.

Андрей заметил. Но ничего не сказал.

***

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Ольга жила словно в двух мирах одновременно.

Первый мир был привычным, предсказуемым, как старое пальто: дом, готовка, Андрей, вечерние новости по телевизору, звонки детям по видеосвязи, неловкие паузы за ужином. Она по-прежнему варила борщ и гладила рубашки. По-прежнему отвечала «да, конечно» на дежурное «я люблю тебя». По-прежнему целовала мужа в щёку перед сном.

Второй мир был крошечным — размером с экран телефона, — но он пульсировал и искрил, как оголённый провод.

Переписка с Алексеем и Мариной стала ежедневной. Сначала — безобидные «как дела?» и «как настроение?». Потом — комплименты. Потом — вопросы. Один интимнее другого.

На второй день Марина написала в общий чат:

«Оля, а какое ты любишь бельё? Ну, для себя. Не для мужа. Для себя».

Ольга лежала на диване, пока Андрей смотрел какой-то боевик в гостиной, и уставилась на экран. Вопрос был простым — но ответ на него казался обнажением большим, чем если бы она просто сняла одежду.

Ольга ответила:

«Обычное. Удобное. Хлопковое в основном. А что?»

«Я так и знала! — пришёл ответ от Марины, и следом — смеющийся смайлик. — Удобное, хлопковое. Оля, милая, ты же женщина. Женщина не должна носить удобное бельё. Она должна носить такое бельё, от которого у мужчины дрожат пальцы, когда он его расстёгивает».

«Это просто бельё. Какая разница?»

«Огромная, — вмешался Алексей. — Бельё — это сообщение. Что ты хочешь сказать миру? Что ты удобная? Или что ты желанная?»

Ольга не нашлась, что ответить. Она просто лежала и смотрела на эти строчки, чувствуя, как внутри медленно закипает странное возбуждение — смешанное со стыдом.

На третий день игра пошла дальше.

Было около полудня. Андрей уехал на работу, и Ольга, закончив с домашними делами, сидела на кухне с чашкой чая. Телефон лежал рядом, и она то и дело косилась на него, ожидая новых сообщений.

Они пришли.

«Оля, — написал Алексей, — нам тут стало любопытно. Марина говорит, что ты очень красивая. Я согласен. Но мы хотим увидеть. Не в вечернем платье. Не при параде. Просто ты. Сейчас. Какая ты есть».

У Ольги перехватило дыхание. Она знала, что этот момент наступит. Знала с того самого вечера, когда дала им свой номер. И всё равно оказалась не готова.

«Что значит — просто я?»

«То и значит. Без подготовки. Без макияжа. Без всего этого „надо выглядеть хорошо“. Мы хотим видеть тебя. Настоящую. Как ты сидишь сейчас на кухне».

Она отложила телефон. Сердце колотилось. «Не смей. Это уже слишком. Это измена», — шептал внутренний голос. Но другой голос, более глубокий, более древний, говорил: «А что такого? Ты же не голая. Ты просто в домашней футболке. Обычное фото».

Она взяла телефон и открыла камеру. Долго смотрела на себя на экране — на усталое, но разрумянившееся лицо, на выбившиеся из пучка пряди волос. Потом нажала кнопку.

Снимок вышел простым, почти небрежным: она в старой футболке с чуть растянутым воротом, открывающим ключицы, и в мягких домашних штанах. Никакой косметики. Никакой позы.

Она отправила.

Ответ пришёл через секунду — голосовое сообщение от Марины. Она нажала «play» и поднесла телефон к уху.

«О-о-о, — голос Марины был низким, грудным, с той самой хрипотцой, которая показалась Ольге почти неприличной. — Ты посмотри на неё. Алексей, ты видишь? Ни капли косметики, а кожа светится. И эти губы... Оля, ты знаешь, что у тебя губы созданы для того, чтобы их целовали? Не чмокали в щёку, а целовали. Долго. Взасос».

Ольга слушала, затаив дыхание. Внутри всё горело. Она не могла пошевелиться, не могла отвести телефон от уха.

Следом пришло сообщение от Алексея — текстом:

«Марина права. У тебя очень красивая шея. И ключицы. Мне нравится, как футболка спадает с плеча. Есть что-то очень... манящее в том, что ты даже не старалась. А получилось — бомба».

Она набрала ответ дрожащими пальцами:

«Вы меня смущаете».

«Это хорошо, — ответил Алексей. — Значит, ты ещё живая. Многие женщины в твоём возрасте уже не краснеют. А ты — можешь».

Ольга отложила телефон и прижала ладони к горящим щекам. Она должна была рассердиться. Должна была прекратить это. Но вместо этого она только и думала: что будет дальше?

***

К вечеру третьего дня в чате снова пискнуло сообщение. На этот раз от Марины. Оно было коротким:

«Оля, пришли фото. Только ты. И только бельё. Мы хотим увидеть, что ты носишь ПОД одеждой. Не для мужа. Для нас».

Ольга замерла. Это была черта. Та самая, которую она обещала себе не переходить.

Телефон снова пискнул.

«Не бойся. Это просто бельё. Ты же не голая. Это просто ткань на твоём теле. Ткань, которая ничего не скрывает, но всё равно закрывает. Красивый парадокс. Правда?»

И, словно они скоординировались, следом пришло сообщение от Алексея:

«Мы ждём, Оля. Ты уже с нами. Ты знаешь это. Не останавливайся».

Она смотрела на экран и чувствовала, как внутри борются два человека. Одна Ольга — мать двоих детей, жена, приличная женщина — кричала: «Прекрати! Это грязь! Это измена!». Другая Ольга — та, что стояла на террасе под взглядами двух чужих людей и чувствовала, как земля уходит из-под ног, — шептала: «А что такого? Это же просто фото. Просто бельё. Просто... ещё чуть-чуть».

В ванной шумела вода. Андрей принимал душ после работы — она слышала, как он плещется, как хлопает ладонями по мокрому телу, как напевает что-то фальшивое себе под нос. У неё было минут десять. Может, пятнадцать.

Она прошла в спальню, плотно закрыв за собой дверь, и остановилась перед большим зеркалом на дверце шкафа. На ней был домашний комплект — простой, хлопковый, «удобный», как она и говорила. Лифчик без кружев, трусы с высокой посадкой, которые держали живот, но выглядели совершенно бесполыми.

Нет. Не это.

Она порылась в ящике комода — в том самом, дальнем, куда складывала вещи «на особый случай». Случай выпадал редко, и бельё лежало там месяцами, забытое. Она вытащила комплект, который купила ещё весной по акции в интернет-магазине: чёрное кружево, полупрозрачное, с тонкими бретельками и глубоким вырезом. Лифчик поднимал грудь, делая её выше и полнее. Трусики были скорее символическими — полоска кружева, которая ничего не скрывала.

Она переоделась быстро, словно вор, и снова встала перед зеркалом.

Из отражения на неё смотрела другая женщина. Та, которой она была когда-то — или могла бы быть. Чёрное кружево красиво оттеняло загорелую, золотисто-бронзовую кожу, на которой проступала мелкая россыпь веснушек — «звёздная пыль», как называл их когда-то Андрей. Грудь в лифчике выглядела соблазнительно приподнятой, ложбинка стала глубже. Бёдра, которые она всегда считала слишком широкими, сейчас казались именно такими, как надо, — женственными, сильными, манящими. Сквозь кружево трусиков просвечивал тёмный треугольник.

Она подняла телефон и сделала снимок. Не глядя на экран — чтобы не передумать, — нажала «отправить».

И замерла.

Тишина. Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Она уже хотела удалить сообщение, но тут экран засветился. Входящий звонок. Видеозвонок. От Марины.

Ольга в панике нажала «принять», даже не успев накинуть халат, и на экране возникло лицо Марины — её платиновые волосы были распущены, губы тронуты розовым блеском, а за спиной виднелся мягкий полумрак спальни. Рядом с ней сидел Алексей — без рубашки, в одних домашних штанах, и его широкая, атлетическая грудь с проступающими мышцами попала в кадр.

— Оля, — сказала Марина, и её голос был ниже и интимнее, чем обычно. — Ты просто... нет слов.

— Дай посмотреть, — Алексей наклонился ближе к камере, и его серо-голубые глаза впились в Ольгу. Она инстинктивно прикрыла грудь рукой, но тут же опустила её, вспомнив, что они и так видят достаточно.

— Не закрывайся, — попросила Марина, и в её голосе была странная смесь нежности и требования. — Пожалуйста. Ты даже не представляешь, как это красиво. Поверни камеру в зеркало.

Ольга стояла перед камерой, чувствуя, как горят щёки и как внизу живота разливается горячая, тяжёлая волна. Ей было стыдно. Ей было страшно. Ей было... хорошо.

— У тебя потрясающая грудь, — сказала Марина. — Полная, красивой формы. И соски — я вижу их сквозь кружево. Они твёрдые. Ты волнуешься?

— Да, — честно ответила Ольга.

— Это прекрасно. Когда женщина волнуется, всё в ней становится более... чувствительным. Правда?

Ольга ничего не ответила. Она просто стояла и смотрела, как эти двое разглядывают её — с интересом, с голодом, с восхищением.

— Повернись, — сказал Алексей. Это был не вопрос. Приказ. Мягкий, но приказ.

Ольга повернулась, чувствуя, как кружево трусиков врезается в кожу. Она знала, что они сейчас видят: её широкие, мягко очерченные бёдра, округлые ягодицы, которые даже в лучшие времена казались ей слишком полными, и спину — атлетичную, с развитой мускулатурой, чётким желобком позвоночника и проступающим рельефом мышц вдоль лопаток.

— Бог ты мой, — выдохнула Марина. — Спина просто... Алексей, ты видишь эту спину? У неё фигура атлетки. Сильная, но женственная.

— Вижу, — голос Алексея стал ниже, и в нём появились те самые интонации, от которых Ольгу бросило в жар ещё на террасе. — Очень красивая. Очень. Я хочу, чтобы ты знала: мы оба сейчас... впечатлены.

— Очень впечатлены, — подтвердила Марина, и её улыбка стала шире. — Так впечатлены, что, если бы ты была рядом, мы бы тебя, наверное, не отпустили.

Ольга снова повернулась к камере и попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только какой-то невнятный звук. Марина рассмеялась — низко, чувственно — и добавила:

— Не бойся. Мы тебя не съедим. Пока. Продолжай. Нам нравится. Ты нам очень, очень нравишься.

И Алексей, глядя прямо в камеру, добавил:

— Увидимся завтра. В чате. И... постарайся думать о нас перед сном. Мне почему-то кажется, что у тебя получится.

Звонок оборвался. Экран погас. Ольга осталась стоять в спальне, в чужом белье, с телефоном в дрожащей руке, и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, а между ног растекается горячая, влажная, предательская истома.

В этот момент в коридоре хлопнула дверь ванной, и раздался голос Андрея:

— Оль! Ты где? Полотенце дай чистое, я забыл взять!

Она вздрогнула, быстро стянула с себя кружевное бельё и накинула халат. Пальцы дрожали так, что пуговицы не слушались. Она схватила полотенце из шкафа и поспешила в коридор, молясь только об одном: чтобы её лицо, её красные щёки, её расширенные зрачки не выдали её с головой.

Но Андрей, принимая полотенце и вытирая мокрые волосы, посмотрел на неё долгим, странным взглядом и промолчал.

***

Прошло ещё два дня. Вечер пятницы выдался холодным и дождливым — октябрь окончательно вступил в свои права, заливая город ледяной моросью и срывая с деревьев последние листья. В доме было тепло и тихо. Ольга ушла в душ, оставив телефон на кухонном столе.

Андрей сидел за столом, листая газету, и краем глаза следил за экраном телефона жены. Это вошло у него в привычку — неосознанную, почти рефлекторную. Он не хотел шпионить. Он просто... не мог оторвать взгляда. Всякий раз, когда телефон Ольги вспыхивал уведомлением, его сердце пропускало удар. Кто? Что? Опять они?

Он знал, что Ольга с кем-то переписывается. Знал по тому, как она улыбалась в экран, когда думала, что он не видит. По тому, как быстро переворачивала телефон экраном вниз, когда он входил в комнату. По тому, как изменилась её походка, её голос, её запах, в конце концов. Она пахла теперь иначе — не кухней и привычными духами, а каким-то новым, тревожным возбуждением, которое он не мог ни с чем спутать.

Он ничего не говорил. Держался. Он сам не понимал, почему. Может, боялся спугнуть. Может, боялся услышать правду. Может, просто привык к тому, что в их браке о многом молчат.

Но сегодня случилось иначе.

Телефон завибрировал — один раз, другой. Андрей бросил взгляд на экран. Сообщение. От контакта, который был сохранён как «М». И в превью, которое высветилось на заблокированном экране и тут же погасло, он успел прочитать только обрывок фразы:

«...вчерашнее фото просто бомба. Лёша сказал, что у тебя очень красивая грудь...»

Всё внутри Андрея оборвалось. И одновременно — взорвалось.

Он сидел неподвижно, глядя на погасший экран, и чувствовал, как кровь приливает к лицу. Так вот оно что. «Фото». «Очень красивая грудь». Его жена — его Ольга, мать его детей, женщина, которую он любил двадцать с лишним лет, — посылает чужим людям свои фотографии. В нижнем белье. Или без.

И этот «Лёша» — он, конечно, знал, кто это, — их обсуждает. Смотрит. Оценивает.

Первой реакцией была ярость. Чистая, белая, ослепляющая. Ему захотелось схватить телефон и швырнуть его в стену, разнести вдребезги, а потом дождаться Ольгу, схватить её за плечи, закричать: «Что ты делаешь?! Как ты можешь?! Ты же моя! Моя!»

Он уже привстал со стула — и тут заметил, что его руки дрожат. И не только руки.

Он опустил взгляд вниз и замер. Сквозь ткань домашних штанов явственно проступало напряжение. Сильное. Почти болезненное. У него стоял. Стоял так, как не стоял уже давно — может быть, год, а может, и больше.

Это было как удар под дых.

— Что за чёрт? — прошептал он и медленно опустился обратно на стул.

Он сидел и пытался осмыслить происходящее. Его жена, возможно или наверняка, снимает себя для других мужчин — а он возбуждён. Это было неправильно. Это было грязно. Это было... невыносимо прекрасно? Или невыносимо отвратительно? Он не мог разобрать. Чувства перемешались, сплавились в один комок, и этот комок пульсировал внизу живота.

Он попытался унять сердце. Давай по порядку. Что он знает наверняка? Только то, что увидел. Остальное — догадки. Но догадки были такими яркими, такими детальными...

Перед его внутренним взором вдруг возник образ Ольги. Но не той Ольги, которую он видел каждый день, — не в халате, не с пучком на голове, не с озабоченным лицом над сковородкой. А той Ольги, которая стояла в ресторане в бордовом платье, с блестящими глазами и чуть смущённой улыбкой. Той Ольги, на которую смотрел высокий, статный, холёный Алексей. Смотрел так, как сам Андрей не смотрел на неё уже много лет.

И Ольга смотрела в ответ. Иначе. По-женски. С интересом.

Он вдруг представил — с мучительной отчётливостью, возможной лишь благодаря ревности, — как она стоит перед зеркалом, в красивом белье, и наводит на себя камеру телефона. Как её грудь приподнимается от дыхания. Как кружево натягивается на бёдрах. Как влажно блестят её серо-зелёные глаза. Она смотрит в объектив — и видит там не его, Андрея. Того, второго. Который потом напишет: «Очень красивая грудь».

И от этой мысли — острой, как лезвие, горячей, как уголь, — его член дёрнулся снова, и он застонал сквозь зубы. Не от боли. От наслаждения.

— Ты больной, — прошептал он сам себе. — Ты просто больной ублюдок. Это же твоя жена.

Но возбуждение не проходило. Наоборот — оно усиливалось, стоило ему представить, что кто-то другой видит Ольгу такой, какой он её не видел. Или не хотел видеть. Или не мог.

Он провёл ладонью по лицу, попытался думать о чём-то другом. О работе. О футболе. О предстоящем техосмотре машины. Ничего не помогало. Образ Ольги — полуобнажённой, желанной, снимающей себя для чужих глаз, — стоял перед ним и не желал уходить.

В коридоре хлопнула дверь ванной. Послышались лёгкие шаги.

Андрей торопливо выпрямился на стуле, схватил газету и сделал вид, что читает. Сердце колотилось, как у вора, застигнутого на месте преступления. Хотя, строго говоря, преступница сейчас входила в кухню, вытирая мокрые волосы полотенцем и кутаясь в махровый халат.

— Я телефон забыла, — сказала она, и в её голосе ему почудилась лёгкая тревога. — Никто не звонил?

— Нет, — Андрей не поднял глаз. — Какие-то сообщения приходили. Я не читал.

Ложь далась ему на удивление легко. Он чувствовал, как внутри всё дрожит, но внешне оставался совершенно спокойным. Может быть, даже слишком.

Ольга взяла телефон и, поколебавшись, села напротив. Её пальцы быстро пробежались по экрану. Андрей наблюдал за ней поверх газеты. Вот она прочла сообщение. Вот её щёки чуть порозовели. Вот она закусила губу — тот самый жест, который был у неё ещё в молодости, когда она волновалась или врала. Вот она быстро напечатала что-то и положила телефон экраном вниз.

— Кто пишет? — спросил Андрей, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.

— Да так. Ленка. Ирка там ещё... После вечеринки всё никак не угомонятся.

— А Марина? — спросил он и сам удивился: зачем он это сделал? Зачем он давит?

Ольга вздрогнула — едва заметно, но он заметил.

— Марина? Ну... она тоже иногда пишет. Мы в чате общем. Там несколько человек.

— Понятно, — он кивнул и снова уткнулся в газету.

Внутри бушевало. «Она в чате общем». Конечно. В чате, где ей пишут про красивую грудь. В чате, где она высылает фотографии, от которых у чужих мужчин... что? Что там у них? Он не хотел думать. Но уже думал.

Ольга поднялась, налила себе воды из графина, выпила мелкими глотками, стоя к нему спиной. Он смотрел на эту спину, угадывая под халатом очертания тела, которое знал наизусть, — и понимал, что теперь это тело уже не совсем его. Или не только его. Или уже давно не его, а он просто боялся себе в этом признаться.

— Ты какая-то... дёрганая последние дни, — сказал он. — Всё в порядке?

— В порядке, — ответила она быстро, слишком быстро. — Просто... устала. Октябрь этот. Вечная серость.

— Понимаю.

На самом деле он не понимал ничего. Вернее, понимал слишком хорошо, но не был готов признать. Он сидел, держал в руках газету, в которой не прочёл ни строчки, и чувствовал, как внутри него растёт что-то огромное, тёмное и сладкое. Смесь ревности и желания. Смесь боли и предвкушения.

Ольга допила воду и вышла из кухни — в спальню, одеваться, наверное. Или перепроверять телефон в одиночестве. Андрей остался один. Он отложил газету, закрыл лицо ладонями и глубоко, прерывисто вздохнул.

Он знал, что должен что-то сделать. Что-то сказать. Остановить это. Но вместо этого он сидел и вспоминал, как вчера, когда они шли из магазина, какой-то мужик обернулся на Ольгу. Просто обернулся — ничего особенного. Но Андрея тогда накрыло горячей волной. И вечером, лёжа в постели, он долго не мог уснуть, представляя, что этот мужик делает со своей женой — или один, — думая о его Ольге.

И сейчас, сидя на кухне, он вдруг осознал: он не хочет, чтобы это прекращалось. Он хочет знать больше. Видеть больше. Даже если это разрывает его на части.

— Ты просто больной, — повторил он шёпотом и допил остывший чай.

Вода в душе снова зашумела — теперь уже он пошёл мыться. А когда он проходил мимо спальни, то краем глаза заметил: Ольга сидит на кровати, спиной к двери, и водит пальцем по экрану телефона.

И улыбается.

Не так, как улыбаются, читая сообщения от Ленки.

Совсем иначе.

***

Ночью они лежали в темноте, и между ними снова была эта стеклянная стена. Андрей не мог уснуть. Он прокручивал в голове прочитанное сообщение — «очень красивая грудь» — и чувствовал, как внизу живота нарастает тяжёлое, почти болезненное напряжение.

Ольга тоже не спала. Он слышал её дыхание — слишком частое, поверхностное, не такое, как во сне.

— Оль, — позвал он тихо.

— М-м?

— Ты меня ещё любишь?

Пауза. Долгая. Настолько долгая, что он успел пожалеть о вопросе.

— Люблю, — ответила она. — Конечно, люблю. Ты что?

— Ничего. Просто так.

Он не поверил. И она знала, что он не поверил. Но никто из них не хотел продолжать. Потому что продолжение означало бы разговор, к которому никто из них не был готов.

Андрей лежал, глядя в тёмный потолок, и думал о том, что, может быть, он и правда сходит с ума. Или, наоборот, впервые за долгое время начинает жить.

***

Октябрьский вечер опустился на город рано — уже в шестом часу за окнами сгустились сизые сумерки, и только редкие фонари и светящиеся окна соседних домов разбавляли эту густую, влажную темноту. Андрей уехал на какое-то внеплановое совещание — так он сказал, и Ольга не стала уточнять. В последнее время она вообще старалась меньше говорить с мужем, потому что любой разговор теперь казался минным полем: одно неосторожное слово — и всё взорвётся.

Она сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги, в мягком пледе и с чашкой уже третьего за вечер чая. В доме было тихо, только дождь барабанил по карнизу да тихо гудел обогреватель. Телефон лежал рядом, и Ольга то и дело косилась на него, ожидая, когда загорится экран.

Переписка с Алексем и Мариной за последние дни стала для неё чем-то вроде наркотика. Она просыпалась и первым делом проверяла чат. Она ложилась спать, перечитывая их последние сообщения. Она мастурбировала в душе, думая о том, что они ей писали — и что они попросят дальше. Чувство вины никуда не делось, но оно как-то... мутировало. Превратилось из острого укола в фоновый гул, который она научилась игнорировать.

Экран загорелся. Входящий видеозвонок. Не голосовое, не сообщение — сразу видеозвонок. От Марины.

Ольга вздрогнула, поправила волосы, одёрнула домашнюю футболку и только потом нажала «принять». На экране возникли они — оба, как в прошлый раз. Марина с распущенными платиновыми волосами, в чём-то шёлковом, чёрном, с глубоким вырезом. Алексей сидел рядом, положив руку на спинку дивана за её плечами, в расстёгнутой рубашке, под которой угадывался рельеф грудных мышц. Они оба выглядели так, словно только что отвлеклись от чего-то очень приятного.

— Оля, милая, — Марина улыбнулась, и её улыбка была и нежной, и хищной одновременно. — Как ты? Мы хотели тебя видеть. В реальном времени.

— Я... нормально, — Ольга машинально пригладила волосы. — Андрей на работе. Я одна.

— Мы знаем, — кивнул Алексей. — Поэтому и звоним. Есть разговор.

У Ольги внутри всё сжалось. Она знала: когда мужчина говорит «есть разговор» таким тоном — мягким, но не терпящим возражений, — хорошего ждать не приходится. Или наоборот — именно его она и ждала.

— Мы много думали, — начала Марина, и её пальцы медленно поглаживали край выреза на груди, — о тебе. О нас. О том, что происходит. И знаешь... это не может продолжаться просто так.

— В каком смысле? — голос Ольги дрогнул.

— В том смысле, что мы уже далеко зашли, — Алексей чуть наклонился к камере, и его глаза стали ещё более пронзительными. — Ты присылаешь нам фото. Ты говоришь с нами на интимные темы. Ты показываешь нам своё тело. Мы видим его и хотим большего. Это уже не просто «переписка старых знакомых». Это что-то другое.

Ольга облизала пересохшие губы.

— И что вы предлагаете?

— Правила, — сказала Марина. — Мы хотим установить правила. Чтобы всем было... комфортно. И интересно.

— Правила?

— Да. Три простых правила. Во-первых, ты больше не удаляешь нашу переписку. Ничего. Если Андрей увидит — значит, увидит. Ты взрослая женщина. Ты должна быть готова отвечать за свои желания.

Ольга открыла рот, чтобы возразить, но Марина продолжила:

— Во-вторых, ты выполняешь наши задания. Ничего опасного или унизительного — пока. Просто небольшие вещи, которые помогут тебе раскрыться. Например, завтра ты пойдёшь на работу без трусиков. Или сфотографируешь себя в туалете на рабочем месте. Или наденешь чулки и фото пришлёшь нам. Понимаешь?

Ольга молчала. В горле пересохло. «Ничего опасного» — но ведь это уже опасно. Это уже та самая территория, с которой не возвращаются.

— В-третьих, — Алексей взял паузу, и его голос стал ещё ниже, — ты будешь обращаться к нам правильно. Я для тебя — Алексей. Не Лёша, не Лёшенька. Алексей. Или... со временем, возможно, что-то другое. А Марину ты можешь называть «Мариночка» или «моя хорошая». Ей это нравится. Она любит нежности.

— Мне это очень нравится, — подтвердила Марина и чуть облизнула губы.

В комнате повисла тишина. Ольга смотрела на этих двоих — красивых, уверенных, опасных, — и понимала, что стоит на краю. Ещё можно отказаться. Сказать: «Нет, это слишком». Удалить чат. Забыть их номера. Вернуться к своей серой, безопасной, предсказуемой жизни.

— А если я не соглашусь? — тихо спросила она.

— Тогда ничего не будет, — Алексей пожал широкими плечами. — Мы просто прекратим общение. Без обид. Ты останешься при своей прекрасной жизни. При своём удобном белье. При своём муже, который, как мы поняли, уже давно тебя не трахает так, как ты заслуживаешь.

Последние слова ударили под дых. Они были грубыми, почти оскорбительными — но именно своей прямотой они пробили какую-то броню внутри Ольги. Он сказал вслух то, о чём она молчала годами. Её муж действительно давно не трахал её так, как она заслуживала. А может, и никогда не трахал — она уже не помнила.

— Мы не хотим тебя обидеть, — мягко добавила Марина, перебивая его тон. — Мы хотим обратного. Мы хотим дать тебе то, чего ты была лишена. Внимание. Страсть. Ощущение, что ты — женщина. Настоящая, желанная, сексуальная. Но для этого ты должна довериться нам. И играть по нашим правилам.

Ольга закрыла глаза. Вдох. Выдох. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что если скажет «да», обратного пути не будет.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна.

Марина просияла.

— Умница. Мы знали, что ты согласишься. Ты умная девочка. А теперь... первое задание.

— Прямо сейчас? — Ольга растерялась.

— Прямо сейчас, — кивнул Алексей. — Встань с дивана. Поставь телефон, отойди подальше, чтобы мы видели тебя в полный рост. И сними футболку.

Ольга замерла. Это было... слишком быстро. Она только что согласилась на правила и уже должна раздеваться перед ними. Но что-то внутри неё — то самое, что просыпалось последние дни, — сказало: «Встань».

Она встала. Положила телефон на журнальный столик, прислонив его к вазе, чтобы камера захватывала её всю. Отошла на пару шагов. И, глядя прямо в объектив, медленно стянула через голову домашнюю футболку.

Под ней был простой хлопковый лифчик — тот самый, «удобный», бежевый, без единой кружевной детали. Но сейчас даже он не казался ей уродливым. Потому что она видела себя их глазами — а они смотрели на неё с голодом.

— Остановись, — скомандовал Алексей. — Не снимай лифчик. Пока. Просто стой.

Она стояла. Чувствовала, как воздух в комнате касается обнажённой кожи на животе и плечах. Как её грудь поднимается от частого дыхания. Как соски, даже сквозь плотную ткань лифчика, становятся твёрдыми от возбуждения и холода.

— Ты очень красивая, — сказала Марина, и в её голосе была искренность. — Очень. Алексей, посмотри на эту талию. На эти бёдра. Она просто создана для того, чтобы её... хотеть.

— Я вижу, — Алексей кивнул. — Оля, повернись. Медленно. Дай нам посмотреть на твою спину… покажи свою попку.

Она повернулась. За спиной раздался тихий, одобрительный стон Марины.

— Эта спина... я влюбилась в неё ещё в ресторане, — пропела она. — Посмотри на эти мышцы, на этот желобок позвоночника. Она сильная. И в то же время такая женственная. Я бы провела по ней языком.

Ольга вздрогнула от этих слов. Внизу живота стало горячо.

— Достаточно, — сказал Алексей. — Повернись обратно. Теперь слушай следующее задание. Завтра ты наденешь чулки. Не колготки — чулки. И в течение дня пришлёшь нам доказательство. Поняла?

— Да, — голос Ольги прозвучал почти покорно.

— И ещё, — добавила Марина. — Ты будешь делать то, что мы скажем. И когда мы скажем. Если мы просим — ты выполняешь. Если ты не можешь — говоришь об этом. Но не тянешь и не исчезаешь. Мы не любим, когда нас игнорируют.

— Я поняла.

— Хорошая девочка, — улыбнулась Марина. — А теперь надевай футболку. На сегодня хватит. Но перед сном — напиши нам, о чём ты думаешь. Что ты чувствуешь. И не бойся слов. Нам нужна твоя откровенность. Для понимания, слово «пизда» — это не грязь. Это часть тебя. Твоя сексуальность. Твоя сила. Поняла?

— Да.

— Вот и отлично. Сладких снов, Оленька.

Экран погас.

Ольга стояла посреди гостиной, прижимая футболку к груди, и чувствовала, как дрожат колени. Она только что согласилась на то, на что не должна была соглашаться. Она только что стояла полуобнажённой перед двумя практически незнакомыми людьми и слушала, как они обсуждают её тело.

И самое страшное — ей это понравилось. Безумно понравилось.

Она опустилась на диван, натянула футболку и долго сидела без движения, прислушиваясь к тому, как внизу живота разливается горячая, влажная, требовательная истома. Потом взяла телефон и написала в чат:

«Я думаю о вас. О том, что вы со мной делаете. И о том, что я хочу ещё. Спокойной ночи. И... спасибо».

Ответ пришёл через минуту. От Алексея.

«Спасибо скажешь лично. Скоро. А пока думай о нас. И о том, что я сделаю с твоей пиздой, когда мы встретимся. Она ведь уже мокрая, правда?»

Ольга зажмурилась. Её пальцы, державшие телефон, дрожали. Она хотела написать что-то приличное, сдержанное. Но вместо этого набрала:

«Да. Очень».

И нажала «отправить» прежде, чем успела передумать.

***

В течение следующих нескольких дней Ольга выполняла задания. Сначала с опаской, оглядываясь, боясь разоблачения. Потом — с азартом, который удивлял её саму.

В понедельник она надела чулки, как было велено, и весь день на работе чувствовала себя совершенно иначе. Тонкая резинка на бёдрах под юбкой казалась ей чем-то вроде тайного знака. Знака принадлежности. Она сфотографировала свои ноги под столом — так, чтобы было видно кружево чулок и полоску обнажённой кожи над ними, — и отправила в чат.

Ответ от Марины пришёл мгновенно: «Боже мой, Оля. Ты убиваешь. Я весь день смотрю на это фото и не могу сосредоточиться. Алексей тоже».

Алексей добавил: «Вечером, когда будешь дома, снимешь всё остальное. Чулки оставь. Я хочу видеть, как они смотрятся на голом теле».

И вечером, пока Андрей смотрел футбол в гостиной, Ольга заперлась в спальне, разделась до чулок и сделала серию снимков. Стоя, спереди и сзади. Немного позируя. Потом она встала на колени на кровати, спиной к зеркалу, чтобы они видели и её лицо, и отражение, — и её ягодицы, полные, округлые, подчеркнутые резинкой чулок. Она смотрела в камеру так, как никогда не смотрела на мужа, — с вызовом, с желанием, с голодом.

«Вот, — написала она. — Нравится?»

«Пиздец как нравится», — ответил Алексей, и это грубое слово, написанное вот так, прямо, резануло её по нервам, как бритва. Но вместо обиды она почувствовала новый, острый прилив возбуждения. Ей нравилось, что он пишет такие слова. Нравилось, что он больше не церемонится.

Марина добавила голосовым сообщением — Ольга включила его, прижав телефон к уху, и услышала её низкий, грудной, чуть насмешливый голос:

«У тебя потрясающая жопа, Оля. Серьёзно. Я не знаю, трахает ли тебя муж в задницу, но если нет — он многое теряет. Я бы вставила в неё страпон и долго-долго тебя... разрабатывала. А Алексей смотрел бы и дрочил. Тебе нравится такая картинка?»

Ольга слушала, затаив дыхание. Её пальцы сами скользнули вниз, под резинку чулок, и она нащупала влажные, горячие складки. Она хотела ответить Марине, но слова застряли в горле.

Тогда она написала — коротко, грубо, как они учили:

«Я бы хотела, чтобы ты меня... трахнула… И чтобы Алексей засунул свой член мне в рот и трахал, пока ты... делаешь это».

Она отправила и упала лицом в подушку, потому что не могла поверить, что написала такое. Это была не она. Это была другая Ольга — та, что рождалась прямо сейчас, в этой переписке, в этих ночных признаниях, в этой горячей, постыдной истоме.

Телефон пискнул. Ответ от Алексея:

«Вот так. Вот теперь ты говоришь, как надо. Я прочитал это и у меня встал, Оля. Знаешь, что я сейчас делаю? Дрочу. На твои фото. На твою пизду в чулках. На твою жопу. На твои слова. Ты хочешь, чтобы я кончил, думая о тебе?»

«Да», — написала она.

«Тогда скажи: „Кончи на меня, Алексей“. Прямо так и скажи».

Она зажмурилась. Это было уже слишком. Но именно «слишком» было тем, чего она хотела.

«Кончи на меня, Алексей. Я хочу твою сперму».

И он ответил через минуту — коротким видео, которое она открыла дрожащими пальцами. На экране мелькнул его напряжённый, багровый член, его рука, двигающаяся быстро и резко, а потом — глухой, низкий стон, и густая белая струя, ударившая по линзе камеры.

«Вот, — написал он. — Это твоё. Заслуженное. А теперь я хочу, чтобы ты тоже кончила. Прямо сейчас. Громко. Чтобы муж услышал. И чтобы ты не останавливалась, даже если он будет стучать в дверь. Поняла?»

Ольга сунула пальцы себе между ног, мастурбируя, глубже, входя в себя, и закусила губу до боли. И оргазм накатил почти сразу — сильный, содрогающий всё тело, с глухим стоном, который она не смогла сдержать. Она кончала, глядя на фото своего любовника — да, теперь она могла назвать его так хотя бы мысленно, — и думая о том, что где-то там, за стенкой, сидит Андрей, который ничего не знает.

Или знает? После того, как она застонала — а она застонала очень громко, — он должен был услышать.

Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Никаких шагов. Никаких вопросов.

То ли не услышал. То ли сделал вид, что не услышал.

Она не знала, какой вариант пугал её больше.

***

К пятнице всё изменилось окончательно.

Ольга просыпалась и засыпала с телефоном в руке. Она перестала стесняться слов. В их чате теперь мелькали «хуй», «пизда», «ебать», «выебать», «сосать», «жопа», «кончить», «сперма» — все те слова, которые она раньше считала грязными и запретными. Теперь они стали частью её лексикона — частью её нового «я». И каждый раз, когда она писала или произносила их мысленно, внизу живота становилось горячо.

Андрей всё видел. Знал. Чувствовал. Он больше не заглядывал в её телефон — не было нужды. Он читал всё по её лицу. По тому, как она расцветала, глядя в экран. По тому, как вздрагивала, когда он заходил в комнату. По тому, как изменился её запах — теперь она пахла не просто духами и телом, а чем-то ещё, неуловимым, феромонным, как пахнет возбуждённая женщина.

И он молчал. Не потому, что не мог говорить. А потому, что не хотел.

Он лежал ночами без сна и прокручивал в голове все подробности, которые мог вообразить. Что она им пишет? Какие фото шлёт? Что они ей отвечают? Он представлял, как Алексей — высокий, статный, с этим его хищным взглядом — смотрит на обнажённую Ольгу через экран телефона. Как он пишет ей грубые, пошлые слова. Как его жена, эта платиновая блондинка с глазами дикой кошки, нашёптывает ей что-то непристойное.

И от этих мыслей — о, этот мучительный, постыдный парадокс — у Андрея вставал. Каждую ночь. Он лежал рядом со спящей женой, слышал её тихое, ровное дыхание и чувствовал, как его член твердеет от мысли, что эта женщина рядом с ним — уже не совсем его. Или совсем не его.

Он не мог объяснить этого себе. Он ненавидел себя за это. Но остановиться — не мог.

Та самая ночь наступила через пять дней.

Ольга сказала, что завтра «встречается с девочками» — Ленкой и Иркой, кажется. Она говорила это, не глядя ему в глаза, теребя край футболки, и её голос был слишком высоким, чтобы быть правдивым. Андрей кивнул и сказал: «Хорошо. Повеселись». И ничего больше.

Он знал, что «девочки» — это ложь. Знал, что завтра она поедет к ним. К Алексею. К Марине. На их квартиру. На их территорию. И там случится то, о чём она писала в чате, — то, о чём он, Андрей, не мог перестать думать.

Она ушла в спальню собираться — хотя «встреча» была только завтра, — и он слышал, как она выдвигает ящики комода, перебирает бельё. Входит в ванную. Включает воду. Напевает что-то — тихо, фальшиво, но это был первый раз за несколько лет, когда он слышал, как она поёт.

Он сидел на кухне. Перед ним стояла бутылка виски — хорошего, выдержанного, подаренного кем-то на прошлый Новый год. Он налил себе полстакана и выпил залпом, не почувствовав вкуса. Потом налил второй. И третий.

Внутри боролись два человека. Один — тот, каким он был всегда: муж, собственник, ревнивец, который хотел сейчас вломиться в спальню, выхватить у Ольги телефон, прочитать всё, устроить скандал, запретить ей даже думать о встрече. Запереть её дома, если понадобится. Вернуть всё как было — в их спокойную, скучную, безопасную жизнь.

Второй — тот, что проснулся недавно, — хотел другого. Он хотел, чтобы завтра Ольга надела своё самое красивое бельё — то самое, которое он, Андрей, нашёл на прошлой неделе в ящике, ещё не распакованное, с ценником, — и поехала к этим людям. Чтобы она переступила порог их квартиры. Чтобы они закрыли за ней дверь. Чтобы...

Он залпом допил третий стакан и налил четвёртый.

Перед глазами встала картинка — яркая, как галлюцинация. Ольга на коленях перед Алексеем. Его рука в её волосах. Её губы на его члене. И Марина рядом — смотрит, улыбается, гладит Ольгу по спине и говорит что-то одобрительное.

И Ольга — его Ольга, его жена, мать его детей — делает это с удовольствием. С таким удовольствием, которого он ей не давал. Не мог дать. Не хотел давать — или просто не знал, что ей это нужно.

От этой картины его член заныл с такой силой, что Андрей застонал и сжал кулаки. Он чувствовал, как ярость и возбуждение сплавились в один неразрывный ком. Ему хотелось убить. Ему хотелось дрочить. Ему хотелось кричать. Ему хотелось смотреть — смотреть, как другой мужчина делает с его женой то, на что сам он никогда не решался.

В коридоре скрипнула дверь спальни. Ольга вышла — в халате, с влажными после душа волосами, — и прошла на кухню. Увидела его с бутылкой виски и замерла.

— Андрей? Ты чего?

— Ничего, — он не обернулся. — Выпить захотелось.

— Ты же не пьёшь в одиночку. Что случилось?

Он медленно повернулся к ней. Их глаза встретились, и в этом взгляде было всё — его боль, его ревность, его желание, его молчаливое разрешение.

— Завтра... будь осторожна. Ладно?

Она замерла. Её лицо побледнело, потом вспыхнуло.

— В каком смысле?

— Просто. Будь осторожна. Дороги скользкие. Мало ли.

Он не сказал «не езди». Не сказал «я тебе запрещаю». Он сказал «будь осторожна». И добавил:

— Я рано приду завтра. Может... расскажешь. Как прошло. С девочками.

Ольга смотрела на него, и в её глазах читалась целая буря: страх, вина, благодарность, удивление. Она поняла. Он знает. И он не останавливает её. Более того — он хочет знать.

— Андрей... — начала она, но он поднял руку.

— Не надо. Я ничего не спрашиваю. Иди спать.

Она постояла ещё несколько секунд, потом подошла и поцеловала его в макушку — нежно, почти по-матерински. От её волос пахло шампунем и чем-то цветочным. И этим новым, тревожным, феромонным запахом.

Он закрыл глаза и вдохнул.

Она ушла. А он остался на кухне с бутылкой виски и стояком, который не проходил до самого рассвета.

***

Ночью Ольга лежала без сна в тёмной спальне, сжимая телефон под подушкой. На экране горело последнее сообщение от Алексея:

«Завтра в 12. Адрес скину утром. Надень то чёрное бельё. И больше ничего сверху. Только плащ или пальто. Мы хотим раздеть тебя сами. И ещё: скажи мужу что-нибудь приятное перед выходом. Чтобы он не волновался. Ха-ха. Всё, Оля. Завтра наконец-то познакомимся поближе. Ты готова к этому?»

Она отправила:

«Готова. Я хочу этого».

И, помедлив, написала:

«Я хочу, чтобы вы выебали меня и обкончали. Я хочу быть вашей шлюхой».

Она перечитала написанное, и на мгновение старая Ольга — жена и мать — пыталась что-то возразить. А новая Ольга не слушала. Внутри неё шла борьба…

Она не нажала «отправить». Стерла сообщение. Хотя знала, что завтра всё изменится.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня