Цех жил своим жёстким, отлаженным ритмом. Десятки швейных машин стучали, сливаясь в единый гул — будто внутри стен билось огромное металлическое сердце. Женщины сидели за станками ровными рядами, их руки мелькали над тканью с привычной точностью, а лица были сосредоточены, почти бесстрастны.

Когда Эл вошёл, этот ровный гул на секунду дрогнул. Прокатился лёгкий смешок — не громкий, но отчётливый, как шелест бумаги. Кто‑то из работниц тихо бросил пару слов, кто‑то скосил глаза, тут же снова уткнувшись в работу. Для них он был чужеродным элементом — как сломанная деталь, случайно попавшая в работающий механизм.

В дальнем конце цеха, у большого окна, стояла старшая. Она не двигалась, не суетилась — просто стояла, прямая, как натянутая струна, и смотрела на Эла так, будто видела не только то, что перед глазами, но и всё, что было до этого и что будет после. Её взгляд ощупывал его — от бамбуковых сандалий до косынки на голове, задерживаясь на каждой детали, словно составляя невидимый список несоответствий.

Она заговорила — на вьетнамском, быстро и отрывисто, без лишних интонаций. Голос звучал как серия коротких команд, не терпящих возражений. Эл не понимал ни слова, но смысл угадывался по тону: это был не разговор, а оценка, вердикт.

Эл напрягся, пытаясь угадать, что последует дальше. В голове крутилась нелепая, но упорная надежда: сейчас старшая кивнёт на свободное место у машинки, даст ему кусок ткани, покажет, как заправлять нить — и он хотя бы попытается встроиться в этот чужой ритм. Пусть он ничего не умеет, пусть будет ошибаться, но это будет работа, а не... что‑то другое.

Но старшая покачала головой — один чёткий, жёсткий жест, отсекающий любые ожидания. Потом она резко махнула рукой в сторону тёмного проёма у дальней стены — туда, где терялся свет и слышался тихий лязг металла.

Сопровождающая подтолкнула Эла вперёд — не грубо, но настойчиво, так, что сопротивляться значило устроить сцену посреди цеха. Он пошёл, чувствуя на себе десятки взглядов, которые скользили по нему, как иглы по ткани — быстро, точно, оставляя невидимые проколы.

Проём вёл в узкую подсобку. Внутри пахло хлоркой, мокрой ветошью и старым деревом. У стены стоял деревянный ящик с инвентарём: швабры с потрёпанными тряпками, вёдра с облупившейся краской, бутылки с мутной жидкостью, щётки с жёсткой щетиной. Всё было простым, тяжёлым, рабочим — и совершенно не похожим на то, к чему он готовился.

Старшая остановилась на пороге, снова что‑то сказала — на этот раз тише, но от этого только весомее. Сопровождающая кивнула и протянула Элу швабру — шершавую, тяжёлую, с ручкой, стёртой от тысяч прикосновений.

— Dọn dẹp, — повторила старшая, глядя прямо на него. — Lun lun dọn. (Убирать. Всегда убирать.)

И в этот момент Эл всё понял. Не по словам — по тому, как все вокруг замерли на долю секунды, как старшая не сводила с него глаз, как сопровождающая держала швабру так, будто это был не инструмент, а приговор.

Он не будет сидеть за машинкой. Не будет учиться шить, не будет пытаться стать частью этого цеха. Его место — здесь, в полумраке подсобки, между вёдрами и тряпками. Его задача — убирать, стирать следы, прятать лишнее, делать так, чтобы всё вокруг выглядело чистым и правильным, пока другие создают то, ради чего этот цех вообще существует.

Эл взял швабру. Дерево было шершавым и тёплым от чужих рук, и это ощущение вдруг показалось ему странным — будто он принял не просто инструмент, а чужую судьбу, на время. Он сжал пальцы крепче, чувствуя, как дерево врезается в кожу, и медленно кивнул — не в знак согласия, а чтобы показать, что он услышал.

Старшая ещё секунду смотрела на него, потом чуть наклонила голову — единственный жест, который можно было принять за одобрение, — и развернулась, возвращаясь к своим делам.

Работницы снова склонились над машинами, и гул возобновился, поглотив короткий миг чужого замешательства. А Эл остался стоять в полумраке подсобки, с шваброй в руках, и на мгновение перед глазами вспыхнули обрывки прошлой жизни — бар, дом родителей, кабинет продюсера, контракт с золотой скрепкой... Он подумал о том, кем он был до этого места, и понял, что здесь эти воспоминания не помогут. Здесь ценились другие вещи — тишина, послушание и умение держать швабру так, будто она всегда была в твоих руках.

Туалет был тесным, без единого окна, и пах хлоркой так резко, что у Эла слезились глаза. Здесь не было привычных унитазов — только простые отверстия в полу с низкими керамическими «очками», рассчитанными на то, чтобы сидеть на корточках. Всё было устроено просто, функционально и безжалостно к чужому стыду.

Эл опустился на колени перед ведром, окунул жёсткую щётку в мутную воду и начал тереть холодный кафель. Каждый взмах отзывался глухим скрежетом, будто сам пол сопротивлялся его стараниям. Вода разлеталась брызгами, стекала по рукам, пропитывала ткань рубашки, делая её тяжёлой и липкой.

Время здесь теряло смысл. Минуты сливались в тягучую, однообразную череду движений: окунуть, потереть, смыть, снова потереть. Эл старался не поднимать головы — будто если он не будет смотреть по сторонам, то и его никто не заметит. Но это не работало.

Двери открывались и закрывались с резким хлопком. Работницы заходили одна за другой, не стесняясь его присутствия. Они садились на «очки», широко раздвигая ноги, словно его и не существовало. А когда заканчивали, некоторые нарочно, с коротким смешком, швыряли использованную туалетную бумагу прямо ему под ноги — так, чтобы она падала на только что вымытый пол.

— Bạch Tuyết! — выкрикивала одна, тыча пальцем в скомканный комок бумаги у его колена.

— Bạch Tuyết, dọn nhanh! — подхватывала другая, проходя мимо и нарочно задевая его плечом.

Слово звучало повсюду — в коротких смешках, в окриках, в перекличках между собой. Оно прилипало к нему, как грязь к подошве. Эл не знал, что оно значит, но по интонации понимал: в нём нет ни доброты, ни уважения. Это было обращение, которым помечают того, кто ниже, того, кого можно не замечать — или замечать только затем, чтобы унизить.

Он молча подбирал бумагу, сжимал её в мокрой, дрожащей руке, бросал в ведро и снова брался за щётку. Его движения становились резче, злее, но он не поднимал глаз. Спорить здесь было бесполезно. Возражать — опасно. Оставалось только тереть, смывать, стирать следы чужого пренебрежения, надеясь, что этот день закончится.

Но ничего не заканчивалось.

Лёгкий толчок плечом, когда кто‑то проходил мимо. Кто‑то «случайно» задевал его локтем, так, что ведро едва не опрокидывалось. Под ноги летели обрывки бумаги, нитки, скомканные салфетки — мелкие, ядовитые знаки презрения. И над всем этим, как насмешливый рефрен, звучало одно и то же слово, повторяемое то с издёвкой, то со смешком, то просто как привычное обращение:

— Bạch Tuyết... Bạch Tuyết...

Сначала Эл не понимал, к кому это относится. Он оглядывался, думая, что зовут кого‑то другого. Но постепенно до него дошло: это говорят про него.

Одна из работниц, самая молодая, с озорными глазами, вдруг хихикнула, подошла к зеркалу и ткнула пальцем в переводную картинку, приклеенную к стеклу. На ней была Белоснежка из старого мультфильма — бледная, с тёмными волосами, в пышном платье, с наивной улыбкой, которая сейчас казалась почти издевательской.

— Bạch Tuyết! — повторила девушка, смеясь, и провела пальцем по картинке, потом по Элу, будто сравнивая. — Giống! (Похож!)

Смех прокатился по туалету, отразился от кафельных стен, стал ещё громче, ещё злее. И в этот момент Эл всё понял.

Bạch Tuyết — это его имя здесь. Его прозвище. Его маска. Белоснежка — потому что бледный, потому что в платье, потому что чужой и нелепый среди этих женщин, которые знали своё место свою работу.

Его обожгло это осознание — не стыдом, а чем‑то более острым, похожим на ярость, которая не находила выхода. Он сжал щётку так, что побелели костяшки пальцев, и на секунду ему захотелось швырнуть её в зеркало, разбить эту глупую картинку, крикнуть, что он не Белоснежка, он — Эл, обычный парень, которого втянули в чужой, жестокий спектакль.

Но он не сделал ни того, ни другого.

Вместо этого он опустил голову, набрал в ведро воды, добавил едкое средство и начал тереть пол — методично, упорно, стирая с кафеля чужие следы, мусор, обрывки ниток, будто надеялся стереть и это прозвище, и этот смех, и эту унизительную реальность.

Эл приплелся в столовую позже всех и получил свою плошку риса с чем-то желто-зеленым и непонятным и пару лепешек. Утолив чувство голода он вернулся в свою комнату.

Эл медленно обошёл комнату, скользя взглядом по углам, по стыкам стен и потолка, по тёмному пятну над шкафом, где, казалось, самое место для объектива. Он искал камеры — хоть одну, хоть крошечную, хоть замаскированную под винтик. Хотел увидеть, кто за ним следит, кому он нужен в этом странном спектакле. Но ничего не было. Ни проводов, ни бликов, ни намёка на скрытую технику. Даже в коридоре, когда он мельком оглядывался, не мелькнуло ни одной чёрной точки, ни одного подозрительного отражения.

Он сжал кулак, поднял его, будто хотел швырнуть гнев туда, где, как ему казалось, сидели те, кто всё это затеял — продюсер, семья, все, кто решил, что знают, как ему жить. Но швырнуть было некуда: ни экрана, ни окошка, ни даже громкоговорителя. Только глухие стены, равнодушные и плотные. Кулак медленно опустился, и вместе с ним ушла и вспышка злости — осталась только усталость и растерянность.