Небольшое замечание переводчика. Всем, вероятно, известно, что в английском степень родства между неродными и неполнородными братьями/сёстрами обозначается одним и тем же словом. Для соответствия авторскому стилю и более гладкого изложения я использовал слово «сводный». В русском понимании следовало, конечно, употребить «единоутробный», но, по моему мнению, антропологические умствования сильно испортили бы впечатление, так что, пусть остаётся «сводный»

ПОСЛЕДСТВИЯ / Consequences © CousinDupree

Опубликовано на LE в разделе Loving Wives 26.07.2026

Это моя пятая работа. И снова история в жанре Loving Wives о супружеской измене и мести, потому что, как я уже говорил раньше, писать такие истории очень весело!

Идея этой новеллы пришла мне из воспоминаний о том, как мои двоюродные братья и сёстры общались со своими родителями. Ещё ребёнком (а может, именно потому, что был ребёнком и особенно остро это чувствовал) я замечал, насколько по-разному родители относились к своим детям и как откровенно выделяли любимчиков. Сейчас, оглядываясь назад, некоторые из тех случаев кажутся довольно тревожными. Мне стало интересно, к чему могла бы привести подобная ситуация, если довести её до абсурда — разумеется, на весьма сомнительной фактической основе.

Предупреждение: я использую беседы психиатра с пациентом в качестве повествовательного приёма. Я не психиатр и не имею отношения к этой профессии, поэтому не стоит воспринимать описанные диалоги как нечто хотя бы отдалённо похожее на настоящие сеансы терапии, а тем более как пример правильного или профессионального лечения. Так что, любители придираться, не начинайте возмущаться в духе: «Психиатр никогда бы так не поступил!» или «Так психотерапия не работает!» Лучше просто получайте удовольствие от истории.

И напоследок — это к тебе относится, Джин! Арт и Ронда действительно ужасные люди.

Буду рад вашим конструктивным комментариям и замечаниям. В конце концов, мысли читателей — это смазка, благодаря которой не иссякает творческое вдохновение! И помните: это всего лишь история. Во время её написания ни один настоящий мерзавец не пострадал.

ИЮЛЬ

Ненавижу эти сеансы. Раз в месяц — компромисс между «слишком часто» и «недостаточно часто». Честно говоря, я и сам не понимаю, зачем вообще продолжаю сюда ходить. Толку от этого ни черта нет. Разве что доктор Патрисия Карвер (доктор медицины, доктор философии, лицензированный клинический социальный работник) благодаря мне не остаётся без работы. Для неё это неплохой заработок, а девушке нужно как-то жить. Что ж, хоть какая-то польза.

— Можешь звать меня просто Пэтти. — это были самые первые слова доктора Карвер на нашем сеансе.

Наверное, где-то в «Американском журнале психотрепотни» написано, что если пациент обращается к врачу по имени, а не «доктор Карвер», это способствует укреплению доверия, более продуктивному взаимодействию и приводит к «преимуществу положительных результатов» — или к какой-нибудь другой заумной формулировке, означающей попросту: «так работает лучше».

Ну да ладно. Лично я не вижу, чтобы всё это хоть сколько-нибудь мне помогало. Хотя в более спокойные моменты признаю: по крайней мере, хуже от этого тоже не становится. Так что я буду продолжать приходить, если Пэтти не возражает.

Кабинет выглядел так, будто его собрали из всех телевизионных штампов сразу. Мягкое освещение, несколько успокаивающих пастельных пейзажей в неброских рамках на безликих бежевых стенах, которые не вызывают вообще никаких человеческих эмоций. Даже обязательные папоротники были на месте — ведь без них не обходится ни один кабинет психотерапевта. Правда, папоротники были пластиковые и стояли в пластиковых горшках, но всё же папоротники.

Доктор Карвер сидела в одном из двух потертых массивных кожаных кресел. Я уже устроился во втором. Кресло оказалось удивительно удобным, почти уютным. Я откинулся на спинку, позволяя мягкой, хорошо выделанной коже приятно облегать спину и шею.

Доктор Карвер, как обычно, начала с обмена любезностями, затем открыла одну из нескольких красновато-коричневых папок-гармошек и достала из неё тонкую папку из манильской бумаги, с надписью на ярлыке:

«Смитсон, Дэниел — Заметки по сеансам»

— Итак, в прошлый раз ты рассказывал мне о своей семье, — сказала она с нарочитой непринужденностью. Доктор Карвер любила постепенно подводить разговор к основной теме. — Можем поговорить о них еще немного?

Я кивнул.

— Почему бы и нет, если хочешь.

— Посмотрим... — произнесла она, опустив взгляд на свои рукописные заметки. — Твою мать зовут Ронда. Отца — Артур.

— Отчима, — поправил я.

Доктор Карвер кивнула.

— И ещё, брат Кевин и сестра Карен.

— Сводный брат и сводная сестра. Разве ты не записала это в прошлый раз? — спросил я с легким раздражением, понимая, что она ведет какую-то психологическую шахматную партию. Она-то прекрасно знала, что они мне не полностью родные.

Доктор Карвер снова кивнула.

— Просто уточняю. И каково это — быть сводным?

Ответить получилось не сразу. Я провел бесчисленное количество часов, пытаясь распутать самую большую загадку своей жизни, а теперь, когда вопрос был задан прямо, оказалось, что собрать ответ воедино и выразить его связными словами совсем непросто.

— Доктор, когда я рос, я понятия не имел, что я сводный.

Пэтти этого не знала. Она попыталась сохранить нейтральное выражение лица, но безуспешно. Я заметил, как ее губы на мгновение сжались, затем расслабились, прежде чем она сделала пометку в своем блокноте.

— Ты озадачена, — сказал я, напоминая ей, что она не единственная в этой комнате, кто умеет замечать чужие невербальные реакции. — Я вырос, зная, что моя семья меня не любит, — продолжил я. — Скорее даже ненавидит. Они никогда не говорили этого прямо, мне в лицо, но я знал. Чего я не знал — так это почему.

— «Ненависть» — очень сильное слово, Дэниел. Почему у тебя возникло такое ощущение? — Пэтти занесла ручку над блокнотом, готовясь записать мои воспоминания о мучительном детстве.

— О, причин были тысячи — больших и маленьких. Дни рождения. Это вообще был отдельный разговор! День рождения Карен — пятого мая, Кевина — шестого октября, а мой — шестнадцатого октября. Для Карен и Кевина всегда устраивали большие праздники. Мой же либо «пристёгивали» к дню рождения Кевина, либо вовсе игнорировали.

— «Пристёгивали»? — переспросила доктор Карвер, явно не понимая, хотя и стараясь этого не показать.

— Ага. Они вешали огромные плакаты с надписью «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, КЕВИН!». На столе стоял один праздничный торт с нужным количеством свечей — в соответствии с возрастом Кевина. Он получал целую гору отличных подарков. Мне доставался один-два. Однажды Кевину стало меня жалко, и он отдал мне один из своих подарков, который ему не понравился. После этого Арт еще много лет рассказывал всем, какой Кевин замечательный — какой благородный и щедрый поступок он совершил, когда я, по его словам, «хныкал как младенец». Видите ли, я был всего лишь незваным гостем на их ежегодном празднике в честь появления Кевина на этом свете.

Пэтти побледнела. Как я уже говорил, её эмоции читались легко. Я всегда думал, что у психиатра должен быть безупречный покерфейс, но только не у Пэтти Карвер.

— Итак, дни рождения. Что-нибудь еще особенно запомнилось? — осторожно подтолкнула она разговор.

Я грубо усмехнулся.

— Еще бы. Арт мог часами играть с Кевином в бейсбол или футбол — стоило тому только захотеть. А для меня он всегда был либо слишком занят, либо слишком устал. Насколько я помню, со мной он играл всего раза два. И то лишь потому, что я сам выходил к ним на лужайку перед домом, когда рядом были соседи. Им приходилось принимать меня в игру, чтобы сохранить лицо.

Арт не пропустил ни одного бейсбольного или баскетбольного матча Кевина. А мне пришлось буквально выпрашивать у родителей деньги хотя бы на регистрационный взнос, чтобы меня вообще допустили к соревнованиям. Мать пришла посмотреть только одну мою игру — когда мы вышли в полуфинал чемпионата штата. Одну-единственную чертову игру. Арта я не видел ни разу. Впрочем, и не ожидал.

Пэтти что-то записала, задумалась, потом снова сделала несколько пометок. Когда она наконец отложила ручку, я продолжил.

—Были вещи и посерьезнее. По вечерам они вчетвером любили посидеть на застекленной веранде и поболтать. Когда я подходил к ним, разговор почти сразу затихал. Если я пытался принять участие, это происходило практически мгновенно. Отговорки всегда были одни и те же. «Я устал» или «Уже поздно», — говорил Арт и уходил. Кевин бросал на меня раздраженный взгляд, словно одним своим появлением я испортил им вечер. Наверное, так оно и было. Ронда обычно вскоре уходила вслед за ними. Только Карен иногда оставалась, когда остальные уже разошлись. В общем, намеки я понимал.

— И что ты при этом чувствовал? — спросила Пэтти, задав, пожалуй, самый идиотский вопрос, какой только можно было придумать. Я не видел причин оставить его без ответа.

— И как, по-вашему, я, черт возьми, должен был себя чувствовать, доктор? — спросил я, даже не пытаясь скрыть снисходительный тон. — Давай лучше перейдем к тому, что тебя действительно интересует. Как я с этим справлялся? Что я делал? Я решил, что проблема во мне — что я делаю что-то не так или просто недостаточно хорош. Поэтому я из кожи вон лез, пытаясь заслужить их расположение. Хорошо учился, приносил домой отличные оценки. Больше других помогал по хозяйству. Помню один невыносимо жаркий августовский день: я полностью выкосил газон и аккуратно подровнял его края, чтобы Арту не пришлось этим заниматься.

Арт вернулся домой, увидел Кевина возле газонокосилки и, конечно же, решил, что всю работу сделал он. Я как раз вышел из-за угла гаража и успел услышать, как Арт восторженно рассказывает матери, какой молодец Кевин и как он ему помог. Разумеется, Кевин с удовольствием принимал похвалу за работу, которую выполнил я.

Потом Арт заметил меня — мокрого от пота, перепачканного землей и облепленного обрезками травы.

— Только не тащи всю эту грязь в дом! — бросил он мне.

И ушел внутрь.

Профессиональная маска Пэтти снова дала трещину.

— И твоя мать с Кевином ничего не сказали?

Я настолько погрузился в воспоминания, что ответил не сразу.

— Нет. Кевин потом еще и посмеялся надо мной. Сказал «Хреново быть тобой!». Ронда выглядела так, будто хотела одернуть Кевина, но промолчала. Позволила ему выйти сухим из воды. Ронда всегда позволяла Кевину выходить сухим из воды. Так же, как и Арт.

Кевин нарушал домашние правила, а когда его ловили, врал и пытался свалить вину на меня. Никаких последствий. Пользовался моими вещами без спроса и ломал их. Никаких последствий. Однажды он спалил динамик в моем совершенно новом гитарном усилителе, выкрутив громкость на максимум. Арт только сказал: «Вещи ломаются», — и добавил, что мне пора перестать ныть. Я отдал пятьсот долларов за этот динамик, а Кевин опять выкрутился.

А Ронда? Она ни разу не вступилась за меня.

Но эта хрень с газоном пересекла какую-то невидимую черту, которую я сам даже не осознавал. Именно в тот день я перестал пытаться заслужить их расположение. Да пошли они все к черту. Все до единого. И пусть поцелуют меня в задницу.

Пэтти снова что-то быстро записала, после чего сообщила, что наш ежемесячный лимит исчерпан.

В ту ночь я плохо спал. Меня до сих пор бесил этот чертов динамик.

АВГУСТ

Такой недели взвинченного состояния, как после июльского сеанса с Пэтти, у меня не было уже несколько месяцев. Я-то думал, психоанализ должен помогать пациенту чувствовать себя лучше, а не хуже.

Я пожаловался на это своему приятелю Дэрилу, который и сам пытался справиться со своими внутренними демонами. Дэрил рассмеялся и холодно сказал:

— Никто не обещал тебе сад из роз.

Я понятия не имел, что за чушь он несет.

— Это книга, Дэнни-бой. Почитай, — посоветовал он, шагая по коридору в комнату отдыха.

(Прим. переводчика. Слова Дэрила - отсылка к роману «Я никогда не обещала тебе сад из роз» ("I Never Promised You a Rose Garden", 1964) американской писательницы Джоанны Гринберг (публиковавшейся под псевдонимом Ханна Грин, Hannah Green). Книга автобиографична и рассказывает о девушке-подростке, которая проходит лечение от шизофрении в психиатрической клинике и строит сложные отношения с психотерапевтом. Роман стал культовым именно в контексте психоанализа и психиатрического лечения.)

Кстати, неплохое место, чтобы убить время. Ничего особенного, зато ничего опаснее мягкого поролонового мячика Nerf там тоже нет.

Доктор Пэтти появилась в начале месяца. Я с удовольствием устроился в удобном кожаном кресле. В последнее время я как следует налегал на силовые тренировки и работу с тяжелым мешком для отработки ударов, так что мягкие кожаные подушки казались настоящим раем.

Как обычно, Пэтти начала с обмена любезностями. На этот раз она поинтересовалась, как у меня дела на работе.

— Тружусь не покладая рук, стараюсь постоянно быть чем-то занят, — ответил я. — Arbeit macht frei, фрау доктор.

Пэтти сделала очередную запись, снова не сумев скрыть своего замешательства.

Я мысленно усмехнулся. Забавно, что психиатр не знает немецкого. Как, черт возьми, можно по-настоящему понимать Фрейда, если не читать его в оригинале? Я было подумал перевести фразу, но решил предоставить ей возможность самой выяснить, что она означает. Интересно, поймет ли она шутку.

— В прошлый раз, — без лишних предисловий начала она, — ты сказал, что в детстве не знал, что являешься неродным ребенком. Как ты об этом узнал?

Ручка вновь зависла над блокнотом.

— Случайно. Наверное, в моем деле есть запись, что я съехал из дома Арта и Ронды в первые же выходные после окончания школы. После этого я не виделся ни с кем из них больше года.

Моя сводная сестра Карен попросила меня заехать к ним хотя бы на Рождество. Мне совсем не хотелось, но она сказала, что они с Рондой по мне скучают, и буквально умоляла приехать. В конце концов я сдался.

Как оказалось, она никому не сказала, что я приеду. Вот уж действительно неловкая ситуация. Когда я появился, Карен и Ронда кое-как сгладили напряжение. Чтобы не устраивать сцену на глазах у всей многочисленной родни, я согласился остаться до конца ужина. План был простой: спокойно уйти сразу после еды.

Поэтому, встав из-за стола, я направился в туалет в подвале, а потом собирался незаметно исчезнуть.

Я стоял наверху лестницы, когда услышал, как мой дядя Энди — брат Арта — устроил тому настоящий разнос за то, как они с Кевином со мной обращались. Особенно в Рождество.

Пэтти нахмурилась.

— То есть, после твоего ухода из семьи ничего не изменилось?

— Уже не так открыто, как раньше, но в целом — то же самое дерьмо. В основном со стороны Арта. Кевин тоже был конченым козлом. По мере того как он понимал, что сезон охоты на меня по-прежнему открыт, он становился все наглее и злее. Бесконечные пассивно-агрессивные выходки, которые всегда можно было выдать за шутку, если кто-нибудь вдруг решил бы его одёрнуть. В общем, дядя Энди отчитывал Арта, говорил, что ему за него стыдно. И тут Арт выложил всё.

Я закрыл глаза, снова переживая их ссору.

— Доктор, я помню каждое слово. Будто реплики из пьесы, которые выучил наизусть.

— Да пошел ты, Эндрю, — зло бросил Арт. — Я не развелся с Рондой, когда она залетела от своего мудака-босса, и единственная причина, по которой я не вышвырнул ее на улицу, — я не собирался становиться воскресным папочкой для своих детей. Я не собирался бросать собственных детей только потому, что моя жена оказалась шлюхой. Надо было заставить ее сделать аборт, а потом все равно развестись с ней, но я оказался слабаком. Семнадцать лет меня выворачивало от одного только взгляда на этого ублюдка. Никогда не следовало с этим мириться. И вот теперь он снова в моем доме, портит всем Рождество. Если бы не финансовые потери при разводе, я бы ушел сегодня же! Так что не смей читать мне нотации, Эндрю. Я серьезно.

Пэтти перестала делать записи. Для нее всё это было полной неожиданностью.

Разумеется. До этого дня я никому не пересказывал тот подслушанный разговор. Разве что однажды, сильно напившись, рассказал часть этой истории парням на нефтяной платформе в Мексиканском заливе. Но далеко не всю. Только то, что случайно услышал, как Арт сказал, что Ронда изменила ему со своим боссом, и я ему не родной сын.

Пэтти вновь медленно обрела свое привычное профессиональное самообладание.

— Должно быть, это было ужасно — услышать такое. Что ты сделал?

Я снова погрузился в воспоминания.

— Был только один выход. Я вернулся в гостиную, налил себе примерно на четыре пальца дорогого виски, подаренного Арту на Рождество, и осушил стакан. Когда Арт и дядя Энди поднялись наверх, я постучал по пустому стакану, привлекая всеобщее внимание.

— Прошу прощения, что прерываю вас, но прежде чем я поеду домой, хочу кое-что сказать.

Разговоры тут же стихли.

— Прежде всего, хочу поблагодарить мою СВОДНУЮ СЕСТРУ за любезное приглашение провести Рождество с моей, так сказать, семьей. Рад был повидать вас всех. Особенно моего СВОДНОГО БРАТА, который всегда меня поддерживал. Правда, при этом он втыкал нож мне в спину, но главное ведь — внимание. А моему ОТЧИМУ я хочу преподнести рождественский подарок от всего сердца. Этот ублюдок больше никогда не переступит порог твоего дома. Бог мне свидетель. Мама, спасибо за прекрасный рождественский ужин. И знаешь... как-нибудь потом я бы хотел, чтобы ты назвала мне имя своего бывшего босса и, если сможешь, дала его контакты. Вдруг по линии моего настоящего ОТЦА есть какое-нибудь наследственное заболевание, о котором мне следует знать.

Пэтти настолько увлеклась моим рассказом, что на несколько минут даже перестала делать записи. Когда я закончил, повисла долгая тишина, которую я не собирался заполнять. Наконец Пэтти снова взяла ручку и сделала несколько пометок, прежде чем вернуться к разговору. Честно говоря, мне очень хотелось увидеть всё, что она записывает. Но я уже выяснил — добраться до этих записей мне не удастся.

— Должно быть, это вызвало настоящий переполох, — её ручка зависла над листом.

— Честно говоря, не знаю. Я забрал свое пальто из кучи одежды на стуле у входной двери и ушел. Никто за мной не вышел, так что мне удалось спокойно сесть в машину, без всяких сцен посреди улицы. Я вернулся в свою квартиру-студию, которую снимал в городе на то время, когда не работал на нефтяной платформе в Северной Дакоте или в Мексиканском заливе. По дороге я выключил телефон. Включил его только дома, чтобы сразу заблокировать их всех. Всех до единого.

Пэтти кивнула. Мои последние откровения внесли ту самую ясность, к которой, как мне кажется, психиатры всегда стремятся.

— По крайней мере, ты понял, что не сделал ничего плохого. У тебя никогда не было шанса заслужить их любовь.

— Воистину так. После этого я посмотрел на свое детство совершенно другими глазами. Многие вещи наконец обрели смысл. Например, когда Арт подбадривал Кевина: «У тебя получится, Кев! Ты же Макнейр!» Мне он такого не говорил ни разу. Особенно, с упоминанием «Макнейра». Да и с какой стати? Я носил фамилию Макнейр, но сам факт, что я носил его фамилию, был для Арта ежедневным бельмом на глазу, понимаешь? Он дарил Кевину спортивные футболки, на которых огромными буквами было написано MCNAIR. Мне — никогда. Теперь я понимаю, что Арт делал это намеренно. Просто тогда я этого не осознавал. Если Кевин в чем-то преуспевал, это было потому, что он — «вылитый отец». А если что-то не получалось у меня, Арт обязательно говорил: «Ну, уж точно не от меня ему это передалось»

— Так вот почему ты сменил фамилию на Смитсон? Потому что Смитсон — фамилия твоего биологического отца?

На этот раз Пэтти даже не собиралась записывать ответ.

— Нет. Я так и не узнал, как его звали. Да и если бы узнал, все равно не взял бы его фамилию. Как отец он значил для меня не больше, чем Арт. Насколько я знаю со слов Ронды, мой биологический отец просто исчез, как только она сообщила ему о беременности. Позже она сказала, что через несколько лет после моего рождения он погиб в автокатастрофе. Может, соврала. Не знаю. В любом случае, я больше не хотел быть Макнейром — ровно настолько же, насколько Макнейры не хотели, чтобы я им был. Фамилию Смитсон я выбрал потому, что был сыном безымянного донора спермы Ронды. Что-то настолько же безликое, как Смит, показалось мне вполне подходящим. Так что я стал «сыном Смита» — Smithson. Это ведь не делает меня сумасшедшим, правда? Какая-то другая причина — возможно. Но уж точно не эта, верно?

Пэтти медленно и глубоко выдохнула. Мы уже вышли за пределы отведенного времени, и ее следующий пациент ждал своей очереди. Поднимаясь, она на мгновение мягко сжала мою руку. Это не было жестом привязанности. Это было сочувствие. Первое искреннее человеческое сочувствие, которое я ощутил за столько месяцев, что уже перестал их считать.

СЕНТЯБРЬ

Сентябрь принёс с собой прохладную погоду и очередной сеанс у доктора Карвер. Она заставила меня о многом задуматься и, пожалуй, именно поэтому я продолжал к ней ходить. Я думал, что этот сеанс снова сведётся к очередному: «И что ты при этом чувствовал?» — про Арта, Ронду, Кевина, Карен и всю остальную мою любящую родню. Если бы только так и было.

— Дэниел, давай поговорим о Дженнифер.

Даже спустя столько времени меня бросило в дрожь. Она. Моя бывшая жена. Я старался не произносить её имя без крайней необходимости. Для неё существовали свои титулы — «бывшая», или «сука», или «шлюха», или «пизда», или, если я был особенно красноречив, «гнилая блядь». Я тяжело вздохнул. Рано или поздно разговора о Суке всё равно было не избежать.

— Ну, если уж без этого никак... Что именно ты хочешь узнать об этой изменяющей потаскухе?

Пэтти помолчала, тщательно подбирая слова.

— Дэниел, мне кажется, ты честный человек. Ты правда считаешь, что для тебя полезно так о ней отзываться? Не ради неё — ради тебя.

Я встретился с Пэтти взглядом.

— Когда я начал к тебе ходить, мы говорили о том, что честность — это главное. Так вот, объективный факт состоит в том, что эта шлюха — лживая изменяющая стерва и не только. Было бы оскорбительно и нечестно скрывать это за более мягкими фразами. Она заслужила эти определения. Пусть их и носит.

Пэтти решила пока не спорить.

— Давай начнём с того, как вы познакомились.

— Ну, док, какая теперь разница?

Пэтти спокойно смотрела на меня, терпеливо ожидая ответа.

— Ладно, короткая версия. Мы познакомились в баре в моём родном городе. Я был там на мальчишнике друга, а её стайка подружек каким-то образом влилась в нашу компанию — скорее всего, рассчитывали на бесплатную выпивку. Мы разговорились, начали встречаться, влюбились, а через год поженились.

— А потом она тебе изменила.

— А потом она мне изменила. С моим чёртовым сводным братом. Давай не будем упускать эту маленькую деталь.

— Ты знаешь, как это вообще произошло? Ты ведь говорил, что полностью порвал отношения с семьёй. Они даже не знали, что ты женился. Разве не так?

Замечание Пэтти задело очень болезненный нерв.

— Да, я действительно оборвал все связи. Почти все. Иногда я всё же общался с Карен. Я рассказал ей, что женился, и Карен связалась с этой Сукой, когда я на три месяца уехал работать на буровую возле Уотфорд-Сити, в Северной Дакоте. Думаю, Кевин узнал, что Карен и Сука общаются, и потихоньку вытянул из неё информацию. Потом он «случайно» организовал встречу с Шлюхой и начал свою кампанию по проникновению к ней в трусики.

Пэтти уже давно перестала пытаться скрывать от меня свои эмоции. Она опустила голову и посмотрела на меня поверх очков.

— То есть он...

— Именно. Как я уже рассказывал, Кевин очень любил пользоваться моими вещами без разрешения.

По выражению лица Пэтти было ясно, что такая формулировка ей совсем не понравилась.

— Твоя жена не была твоей собственностью, Дэниел.

— Может, она и не была моей собственностью, но, чёрт побери, исключительные права на бурение были у меня! — ухмыльнулся я.

Пэтти не улыбнулась в ответ. Она выглядела по-настоящему злой. Злой на меня.

— Да расслабься, док. Это обычная грубая шутка буровиков про измену. Мы, мужики, так справляемся с яростью. Ты ведь профессионально работаешь с мужчинами, должна была уже это понять.

Пэтти закатила глаза.

— Только не надо закатывать глаза! Ты же сторонница честности, верно? Так вот она, честность. Или ты бы предпочла, чтобы мы выплёскивали злость с помощью физического насилия?

Пэтти решила сменить тему.

Она сказала, что мы отклонились от разговора, и попросила меня продолжить рассказ о том, как Кевин преследовал мою бывшую жену.

— В общем, это было вполне в духе Кевина. Он и подростком вытворял подобное. Узнавал, что мне нравится какая-нибудь девушка, — и не успевал я оглянуться, как он уже начинал с ней флиртовать. Арт от этого был в полном восторге. «Кевин не виноват, что женщин к нему так и тянет», — говорил он с этой своей самодовольной ухмылкой. Тогда я думал, что Арт, как обычно, ведёт себя как последний мудак. Теперь-то я знаю правду. Арту нравилось смотреть, как его сын уводит у меня девушек. Для него это было чем-то вроде возмездия вселенной за то, что мой биологический отец переспал с Рондой и обрюхатил её.

— Ты не можешь этого знать, — возразила Пэтти, явно не желая соглашаться с моей теорией мести.

— Нет, могу. Ты не слышала, голос Арта, когда он ругался с дядей Энди тогда, на Рождество. Он по-настоящему меня ненавидел, Пэтти. И в глубине души он ненавидел и Ронду. Просто раньше у меня не было всей информации, чтобы представить картину целиком. Но вот что я тебе скажу: должно быть, Арт безумно любил Кевина и Карен, раз остался женат на Ронде после того, что она сделала. Похоже, он уравновешивал это тем, что при любой возможности портил жизнь мне.

Пэтти словно немного сдулась, как это бывает, когда люди молча признают свою неправоту.

— Как ты узнал об измене? — Она снова вернулась к своему профессиональному тону, держа ручку наготове.

— Недостаточно быстро. — Я криво усмехнулся. — Обычно я уезжал работать на буровую примерно на три месяца, но иногда удавалось вырваться домой на выходные. И я начал замечать, что наши встречи становятся всё холоднее. Безумный секс в честь возвращения домой превратился в какую-то механическую обязанность. Но дело было не только в сексе. Главное — эмоциональная дистанция. Сука плохо её скрывала. Ты видишь отдельные признаки, вспоминаешь истории друзей, но иногда не замечаешь того, что для постороннего человека было бы совершенно очевидно. Окончательно меня насторожило то, что она вдруг стала проявлять всё больший интерес к моей бывшей семье. Особенно к Кевину.

— Но почему это стало доказательством того, что у Дженнифер роман? — с недоумением спросила Пэтти.

— Потому что ещё до свадьбы я рассказал Шлюхе, что порвал отношения со всеми, кроме Карен. И объяснил почему — не вдаваясь в подробности. Я также сказал, что терпеть не могу говорить о семье без крайней необходимости. И вот, несмотря на это, она вдруг начинает расспрашивать меня о них, о разных мелочах. Более того, она даже принималась защищать Арта и Кевина, хотя, думаю, сама этого не замечала. Но самым убийственным было другое. Она несколько раз невзначай проговорилась о таких деталях из жизни Кевина, которых я ей никогда не рассказывал. И даже Карен не могла их знать. Такие вещи она могла узнать только от самого Кевина. Она случайно выдала свой источник информации, если можно так выразиться.

Пэтти едва заметно улыбнулась.

— Понимаю. Мой брат служит в военной разведке. Он называет это «разделением информации». Говорит, что это один из основных принципов оперативной безопасности. Информацию специально разделяют между людьми именно для того, чтобы подобные случайные оговорки были невозможны.

Пэтти вернулась к обсуждаемой теме.

— Ты спросил её напрямую, общалась ли она с Кевином?

И снова эта чёртова ручка — дрожит у неё в пальцах, готовая записать на бумагу очередной фрагмент моей искалеченной души.

— Думал об этом. Но я уже был уверен, что Сука что-то от меня скрывает, раз даже не сказала, что они общаются. Так зачем было предупреждать её, что я что-то заподозрил? Я решил сначала собрать побольше информации, а уже потом раскрывать карты. Зная Кевина, я ожидал худшего.

Пэтти жестом предложила мне продолжать.

— Поэтому я сделал то, что сделал бы любой здравомыслящий мужик. Начал искать. Не смотри на меня так неодобрительно, док. Я обеими руками за уважение к частной жизни супруга. Но для меня всё заканчивается в тот момент, когда под прикрытием «уважения к частной жизни» жена тайком встречается с другими мужчинами и врёт об этом своему мужу.

— И что именно входило в твои поиски?

Я подался вперёд, с неохотой отрываясь от мягкой, словно маслянистой кожи кресла.

— Я обыскал все ящики и даже пространство под ними. Перерыл её машину — каждый уголок, каждую щель. Проверил карманы всей её одежды, без исключения. Все сумочки. Коробки из-под обуви. Папки с документами. На всё это ушли недели, потому что заниматься розыском я мог лишь несколько часов, когда был дома, а Шлюха — на работе. Потом я взялся за электронику. Её телефон. Ноутбук. Всё подряд. Прочитал каждое письмо. Открыл каждый файл, каким бы безобидным ни казалось его название. Я даже воспользовался программой, которая ищет скрытые файлы. И тут я вспомнил про старый планшет. Он был синхронизирован с адресами электронной почты, привязанными к нашим прежним мобильным операторам. Планшет давно устарел, мы не знали, что с ним делать, поэтому просто бросили его в коробку с прочей ненужной электроникой. У меня ушло почти полдня только на то, чтобы зарядить его и вспомнить пароли для входа.

Пэтти уже поняла, к чему всё идёт.

— И именно там ты нашёл доказательства?

— Даже лучше, чем доказательства. А может, наоборот, хуже, если посмотреть с другой стороны, — задумчиво сказал я. — Это была настоящая золотая жила. К тому моменту, когда Кевин и Шлюха начали обмениваться тайными письмами, их роман уже был в самом разгаре. Кевин разыгрывал классическую карту: «Ты удивительная женщина, ты заслуживаешь гораздо большего». Он писал, как ей, должно быть, одиноко с мужем, который постоянно отсутствует. Как он всегда был бы рядом, если бы она принадлежала ему. Она отвечала, что между ними существует особая связь и что Кевин совсем не такой, каким я его описывал. Они писали друг другу о том, какой потрясающий у них секс. Вот тебе и «только эмоциональная измена», да? Она даже написала, что хочет родить от него ребёнка! Арт наверняка гордился бы этим. Какая же она мразь. Какие же они мрази. Все трое.

За несколько месяцев, что я был пациентом Пэтти, я впервые увидел, как полностью слетела её профессиональная маска. В её глазах вспыхнул гнев. Не знаю, на кого он был направлен — на Кевина, на Суку или на весь этот отвратительный бардак. Но я отчётливо видел, как она сидела напротив меня в своём массивном кожаном кресле, напряжённая как струна. Челюсти были сжаты, а пальцы так крепко обхватили ручку, что костяшки побелели даже на её светлой коже. Наконец она взяла себя в руки и взглянула на часы.

— Дэниел, наше время на сегодня почти закончилось. Очень жаль, что мы не можем продолжить. На следующем сеансе я хотела бы...

Я резко поднялся с кресла, оборвав её на полуслове. — Увидимся в следующем месяце, док. Может быть. — Равнодушно бросив это, я направился к двери, чувствуя себя грязным и отчаянно желая принять душ.

ОКТЯБРЬ

Не могу сказать, что с нетерпением ждал встречи с доктором Карвер. Как и следовало ожидать, она почти сразу продолжила с того места, на котором мы остановились в прошлый раз. А значит, мне снова пришлось переживать всё, что случилось после того, как я узнал о дуэте «Кевин & Пизда».

Доктор Карвер повторила некоторые подробности того, как именно я раскрыл измену, а затем спросила, что я сделал с этой информацией.

— Я могу рассказать. Но, боюсь, без других писем тебе будет трудно понять, почему я поступил именно так.

Пэтти слегка наклонила голову — так обычно делают люди, когда их действительно заинтриговали. Затем несколько раз быстро кивнула, предлагая мне продолжать.

— Кевви и Шлюха не скрывали своих отношений. Семейка про них знала. Они все всё знали. Карен оказалась в этом замешана почти сразу после того, как они начали встречаться. Поначалу она вяло предупреждала их, что всё это плохо кончится и им лучше остановиться. Не потому, что это аморально или подло, а просто потому, что всё может выйти из-под контроля. Но её жалкие попытки заставить их вести себя как порядочные люди очень быстро сменились принятием, а затем — поддержкой и помощью.

Пэтти снова попыталась сохранить профессиональное самообладание, но сквозь напускное спокойствие отчётливо проступил шок.

— Подожди... Твоя сестра поддерживала этот роман?

— А как бы ты назвала её слова о том, что они — прекрасная пара, что они, цитирую, «созданы друг для друга», что им «нужно следовать зову своих сердец, куда бы он их ни привёл»? Всё это было густо приправлено разговорами о том, как важно жить в гармонии с собой, уважать свою личную правду и принимать свою судьбу. Но если убрать весь этот словесный мусор, которым люди оправдывают желание делать всё, что им вздумается, каким бы отвратительным это ни было, то да — Карен полностью их поддерживала. Более того, Карен даже давала Суке советы, как держать меня в неведении. По её словам, она научилась этому, когда одновременно встречалась с двумя парнями, которые не знали друг о друге.

Пэтти окончательно утратила своё профессиональное спокойствие.

— Это... это... это просто отвратительно! Я думала... Мне казалось, что Карен всё-таки заботилась о тебе.

— Наверное, заботилась. По крайней мере, настолько, насколько Макнейры вообще способны заботиться о человеке, который не является полноправным членом их племени. Полукровки не в счёт. После... ну, после всего случившегося я поговорил с Карен. Знаешь, что она сказала?

Пэтти посмотрела на меня так, словно я действительно ожидал от неё ответа.

— Нет. Откуда мне знать? — резко ответила она.

Кажется, отсутствие такой информации в моём досье её разозлило. А это, в свою очередь, взбесило меня.

— Послушайте, доктор Карвер, это был риторический вопрос. Может я и неотёсанный, но я не идиот. Я усердно учился и добивался отличных результатов в школе. На буровых платформах я работал потому, что у меня для этого есть всё необходимое: физическая сила, выносливость и крепкие нервы. И зарабатывал, между прочим, очень хорошие деньги. Разумеется, вы не можете знать, что сказала Карен. Но если хотите узнать, проявите ко мне должное уважение. Уважение здесь не подлежит обсуждению, ясно? Уважение — наша валюта. Если вас это не устраивает, можем закончить и больше не встречаться.

Едва слова сорвались с языка, я тут же пожалел о своей вспышке.

— Простите, доктор. Я требую уважения, но сам не проявляю его по отношению к вам. Приношу свои извинения.

Пэтти посмотрела на меня совсем иначе, чем когда-либо прежде. Возможно, она впервые за всё время по-настоящему увидела человека, сидящего перед ней.

— Я принимаю твои извинения, Дэниел, — тихо сказала она. — Но только если ты примешь мои. Твой случай для меня очень сложен. Пожалуйста, не прекращай наши встречи. Мне кажется, наши сеансы действительно тебе помогают. Хотя, разумеется, решение продолжать или нет остаётся за тобой. И всё же я очень надеюсь, что ты останешься.

Я позволил себе слегка улыбнуться.

— Справедливо. Иногда я забываю, что тебе здесь приходится иметь дело с сумасшедшими. Я тоже принимаю твои извинения. Так вот, насчёт Карен. Я сказал ей, что прочитал всю их переписку. Спросил, как она вообще могла помогать моей жене трахаться с другим мужчиной. И не просто с другим мужчиной, а с этим куском дерьма — Кевином. Как она могла скрывать от меня, что моя жена спит с ним, и вдобавок ещё советовать им, как лучше это делать у меня за спиной? Карен тут же разрыдалась — слёзы, сопли, всё как полагается.

— Я должна была им помочь! Кевин — мой брат!

Я едва не заорал на неё.

— А я кто? Я тоже твой брат! Или нет?!

И тут меня словно ударило.

Нет.

Я никогда не был для неё настоящим братом. Для этого нужно было быть сыном Артура. А я был всего лишь человеком, которого родила та же женщина, что и её. Карен относилась ко мне ничуть не лучше, чем Арт. Просто она умела это скрывать.

Мы ещё какое-то время обсуждали, что именно было в письмах Карен, пока не закончилось наше время. До остальных писем мы так и не добрались. И, наверное, это было к лучшему. Не уверен, что смог бы сохранить самообладание, если бы мы начали их разбирать.

НОЯБРЬ

После прошлого сеанса с Пэтти я ещё долго не мог прийти в себя. Не только из-за воспоминаний о предательстве Карен, но и потому, что прекрасно понимал, к чему неизбежно приведёт ноябрьская встреча. И всё же я пришёл. Было какое-то странное облегчение в том, чтобы выплёскивать наружу часть накопившейся желчи, рассказывая кому-то о предательстве моей бывшей семьи. Кому-то, кто не ограничивался бы дежурным кивком и банальным: «Да, тебе не повезло».

Мои предположения о том, куда движется эта терапия, полностью оправдались.

— На прошлом сеансе ты рассказывал, что твоя бывшая жена и брат не скрывали свой роман, — начала Пэтти. — Мы также говорили о роли Карен. Тогда ты сказал: «Они знали». Кто ещё знал?

Пэтти уже знала ответ. Я знал, что Пэтти знает. И Пэтти знала, что я знаю, что она знает. Какая утомительная игра.

— Ну конечно же, Арт и Ронда. Они тоже участвовали в этой переписке. Арт был в полном восторге от того, что Кевин увёл у меня самый главный трофей. Правда, сказать это Шлюхе прямым текстом он не мог. Её давно атрофировавшаяся совесть могла неожиданно проснуться и положить всему конец. Но если знать, на что обращать внимание, настоящие мысли Арта прекрасно читались между строк. Он долго расписывал, как этой Суке повезло встретить свою родственную душу, и уверял, что поможет убедить меня отпустить её к своему счастью. Вся эта цветистая высокопарная чушь о том, что они обязаны быть честными перед собой. Ах да... И ещё о том, что им не стоит откладывать рождение детей! — При этих словах глаза Пэтти на мгновение широко раскрылись. — Моей любимой фразой было вот это: «Исключительная женщина заслуживает исключительного мужчину. Пришло время перестать довольствоваться малым и начать жить честной жизнью — так, как живу я». Ронда, в отличие от Арта, не обладала его талантом наваливать такие горы красиво упакованной херни.

— Дэниел, я заметила, что ты всегда называешь свою мать Рондой, а не мамой. Она тоже участвовала в той переписке, не так ли?

Я почувствовал, как горькая желчь подступает к горлу, едва не вызывая рвотный позыв. Даже спустя столько времени после того, как всё рухнуло, у меня запульсировало в висках.

— Ещё как участвовала. Как и Карен, Ронда писала восторженные сообщения о том, как замечательно, что её сын встретил свою особенную женщину. Она была уверена, что я соглашусь отказаться от Шлюхи, а если нет — они убедят меня отойти в сторону. Или заставят. Её сын! Кевин был её сыном. А я — нет. Я мог понять, почему Арт никогда не считал меня своим сыном. Если смотреть правде в глаза, я был результатом романа Ронды с её боссом. Я бы и сам на его месте ненавидел себя. И, при таких обстоятельствах, никогда не смог бы признать ребёнка от любовника жены своим. Но я ведь был ребёнком Ронды, чёрт возьми! И именно она скормила меня волкам! Вот почему я называю её Рондой. Она утратила всякое право называться моей мамой. Ей ещё повезло, что я называю её просто Рондой. Остальные варианты обращения уже заняты Шлюхой.

Я понял, что мой голос перешёл ту грань, где гнев превращается в ярость. Подняв руку в примирительном жесте, я дал Пэтти понять, что осознаю ситуацию и готов сбавить тон. Но Пэтти ещё не закончила пробираться через минное поле моей злости.

— Есть вещи, которые я всё ещё не могу понять, — тихо и очень осторожно произнесла она. — Как ты думаешь, почему Ронда предала тебя? Почему она мирилась с жестокостью Арта по отношению к тебе и никогда не пыталась тебя защитить?

И вот оно. То самое, из-за чего я до сих пор иногда думаю, что Бог меня ненавидит.

— Если ты спрашиваешь, почему она не сделала аборт, как хотел Арт, то причина в том, что не смогла заставить себя пойти на это. Ронда была католичкой, пусть и не слишком ревностной. Но аборт был той моральной чертой, которую она не могла переступить. Повезло мне!

Пэтти усмехнулась моей язвительности.

— А почему не отдала тебя на усыновление?

— Как там говорят? Всё сложно. После того, как я случайно подслушал ту тираду Арта в подвале и узнал, что он мне не отец, я однажды спросил Ронду, почему она не попыталась отдать меня на усыновление. Это ведь было бы вполне логично. Здоровых белых младенцев обычно охотно усыновляют, так что избавиться от меня особого труда бы не составило. Арт был бы гораздо счастливее без меня. Да и я, чёрт возьми, тоже. Представь себе жизнь, в которой ты любимый и желанный, вместо... ну, вместо того, что досталось мне. Мне пришлось самому собирать всё по кусочкам, но, насколько я понял, всё упиралось в то, что Ронда просто не смогла расстаться со мной, когда я был младенцем. Материнская привязанность и всё такое. Она искренне верила, что со временем Арт простит её и станет мне нормальным отцом. Похоже, до неё так и не дошло, что Арт прямо сказал: единственная причина, по которой он не разводится с ней, — это нежелание расставаться со своими собственными детьми. Какая же она тупая сука, честное слово. Ну и добавь сюда ещё позор, который пришлось бы пережить им обоим: Арт прослыл бы рогоносцем, а Ронда — изменницей, которая отказалась от собственного ребёнка. Так что вариант с усыновлением отпал.

Я сделал паузу, давая Пэтти время переварить сказанное.

— И знаешь, что происходит дальше? Арт её не прощает. И никогда не даёт ей об этом забыть. А Ронда становится всё более озлобленной. Только не на Арта — на меня. Представляешь? Это я виноват, что Ронда забеременела, изменяя Арту. Это я виноват, что Арт не захотел поддерживать её идиотскую фантазию о том, что будет растить её ублюдка как собственного сына. И к тому моменту, когда до Ронды наконец дошло — с прозорливостью, достойной самого Эйнштейна, — что само моё существование отравляет её брак, практическая возможность отдать меня на усыновление уже была упущена. Тогда Ронда решила, что это тоже моя вина: из-за меня она оказалась прикована ко мне, словно к жернову на своей шее. В итоге Арт и Кевин получили практически полный карт-бланш на то, чтобы издеваться надо мной. Ронда почти всегда вставала на их сторону в любом конфликте. А я рос в полном отчаянии, временами доходя до мыслей о самоубийстве, потому что моя так называемая семья ненавидела меня — без какой-либо причины, которую я был способен понять.

Пэтти долго молча обдумывала услышанное. Мне показалось, прошла целая вечность. Наконец она вынесла свой вердикт.

— Трудно поверить, что Арт и Ронда могли быть настолько жестокими сознательно. Они больше похожи на мультяшных злодеев, чем на реальных взрослых людей.

Я не смог сдержать смешок.

— Ну да, конечно. Мультяшные злодеи. А как ты думаешь, откуда сценаристы мультфильмов, писатели и режиссёры берут идеи для своих отрицательных персонажей? Ты не думаешь, что они списывают их с реальных людей? Мы без труда верим, что люди способны насиловать, убивать, пытать — потому что они делают это постоянно и зачастую не мучаются из-за этого бессонницей. Мы без труда верим, что целая армия обезумевших чудовищ уничтожила в лагерях смерти шесть или семь миллионов человек. Или что кто-то сознательно направил пассажирские самолёты в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке просто из слепой ненависти. Это сделали не мультяшные злодеи. Или ты имеешь в виду жестокость на бытовом уровне? Тогда вспомни о самых обычных кошмарах: мужчины, которые годами растлевают детей своих сожительниц, а жёны или подруги знают об этом и позволяют всему продолжаться. Но вот Арт и Ронда, Кевин и Карен — это для вас уже слишком? Мультяшные злодеи, доктор? Поверь, я очень хорошо знаком с тьмой, которая живёт в человеческом сердце. Как и ты.

— Принимаю замечание, — признала Пэтти. — Хотя мой опыт в основном клинический, а не личный. Даже при всей профессиональной подготовке и практике трудно до конца осознать жестокость, совершаемую ради самой жестокости. Пока не столкнёшься с ней вживую, а не как с абстрактным понятием.

Я задумался над её словами.

— У меня нет твоей докторской степени. Всё, что я знаю, — это то, что Артур выбрал Артура. Ронда выбрала Ронду. Кевин и Карен выбрали Кевина и Карен. А все вместе они выбрали друг друга. И вот к чему это нас привело.

Время сеанса подошло к концу. Впереди был ещё целый месяц, чтобы снова и снова пережёвывать ту лавину дерьма, которую всколыхнули сегодняшние воспоминания. А потом мы с доктором Карвер повторим всё сначала. Ура.

ДЕКАБРЬ

Декабрь принёс рождественские песни, вкусную еду, пожелания мира во всём мире и очередной сеанс у доктора Карвер. Три из четырёх — уже неплохо.

На этот раз Пэтти решила поговорить о том, как я поступил после того, как узнал о дуэте «Кевин & Пизда». Начала она с моего решения встретиться с ними лицом к лицу.

— Что подтолкнуло тебя к этому? — спросила она. В её голосе чувствовалось искреннее любопытство, тщательно прикрытое профессиональной отстранённостью.

— Наверное, ты назвала бы это желанием поставить точку. Или чем-то в этом роде. Старый планшет по-прежнему давал мне доступ к тайной переписке на старом почтовом аккаунте Суки. Карен ещё тогда предупреждала её не пользоваться СМС — слишком легко случайно отправить сообщение не тому человеку. Сама Карен однажды на этом и погорела: отправила кокетливое сообщение какому-то новому парню, Скотту, думая, что пишет своему бойфренду Шону. Технологии — как заряженный пистолет: стоит потерять осторожность — и выстрелишь в себя.

Я знал, что значительная часть того, о чём собираюсь рассказать Пэтти, уже есть в моём досье. Но далеко не всё. Если уж я смогу выдержать, рассказывая это снова, значит и она, выслушав меня, сможет это выдержать.

— «Поставить точку» звучит как попытка уйти от ответа, Дэниел, — заметила она. — Так ты собираешься быть со мной честным или нет?

— Справедливо. Я хотел встретиться с ними. Я хотел увидеть их вместе. По-настоящему увидеть. Хотел сказать ей прямо в лицо, что она лживая, изменяющая шлюха. И я хотел, чтобы мой дерьмовый сводный братец передал Арту, Ронде и Карен одну простую вещь: однажды я заставлю их заплатить за всё.

— То есть ты действительно не собирался применять насилие?

— Именно. Я уже много раз говорил это самым разным людям, но если тебе нужно ещё раз услышать это от меня лично, то пожалуйста: Я. НЕ. ПЛАНИРОВАЛ. НИКАКОГО. НАСИЛИЯ.

— Хорошо. Тогда расскажи, что произошло. Представь, что я вообще ничего не знаю.

— Ладно. Они договорились по электронной почте встретиться в отеле Grand Warsaw Hotel в Ред-Оуке, примерно в тридцати милях от нас. Карен предупреждала, что устраивать свидания с Кевином у нас дома — плохая идея. Слишком много посторонних глаз, кто-нибудь мог увидеть, что он постоянно приходит к Шлюхе, а потом случайно мне проговориться, что к моей жене регулярно наведывается какой-то мужчина.

— Дэниел, прости, что перебиваю, но почему всех остальных ты называешь по именам, а бывшую жену — исключительно «Сукой», «Шлюхой» и тому подобными словами?

— Удивлён, доктор. Все остальные меня не выбирали. Хотя предательство Ронды по отношению к собственному ребёнку, конечно, стоит особняком.

А вот Шлюха выбрала меня.

Она стояла со мной перед алтарём. Она перед Богом поклялась любить меня, заботиться обо мне и хранить верность. А потом сознательно спланировала предать меня настолько полно, насколько вообще женщина может предать мужчину. Вот почему Шлюха для меня — совсем другая категория. Capiche?

Пэтти виновато кивнула. Вообще-то она и сама должна была до этого додуматься. Хотя, возможно уже и додумалась, просто хотела услышать объяснение непосредственно от меня, чтобы лучше разобраться в том, как я мыслю.

— Так вот. Я знал, где и когда они встретятся. Я приехал раньше них и проследовал за ними до самого номера на седьмом этаже, изображая из себя Сэма Спейда. Да, это было глупо, но я хотел застать их с поличным. Самым сложным оказалось раздобыть один из универсальных электронных ключей, которыми пользовались горничные для входа в номера, и успеть воспользоваться им до того, как пропажу заметят и карту заблокируют.

— Звучит так, будто это было совсем непросто.

— Это и было непросто, но у меня получилось. Когда я вернулся к их номеру, то, прижав ухо к двери, услышал, что они уже заняты друг другом. Видимо, они не услышали, как я открыл дверь универсальным ключом, потому что, когда я вошёл, он был глубоко внутри неё и старался вовсю. Я увидел их на кровати. Шлюха лежала на спине, задрав ноги, и впивалась ногтями ему в ягодицы. Они даже не заметили, что я стою в комнате, пока он не кончил. Первой меня увидела Шлюха. Она закричала. Кевин резко отстранился и буквально спрыгнул с кровати.

Пэтти была в ужасе и одновременно очарована моим рассказом о единственном мгновении моей жизни, которое оказалось даже страшнее того, что я пережил, услышав разговор Арта с дядей Эндрю. Она попросила меня продолжать. Ну, почему бы и нет.

— Я смотрел на Кевина. Его уже обмякший член блестел от его собственной спермы и выделений Шлюхи. Он поднял с пола и натянул свои боксёры. Я посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Ты за это заплатишь. Вы все заплатите». На самом деле я просто бросался словами. Моему браку пришёл конец, и я ничего не мог с этим поделать. Всего лишь очередной дерьмовый сэндвич, которым меня угостила моя любящая семейка. А теперь к ним присоединилась и эта Гнилая Блядь.

Пэтти сидела, совершенно ошеломлённая. Её рот то открывался, то закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы. А я продолжил. Хотелось поскорее с этим покончить.

— И тогда Кевин сказал мне, ухмыляясь точно так же, как всегда ухмылялся, когда в очередной раз подставлял меня, прекрасно зная, что ему за это ничего не будет: «Да ничего ты мне не сделаешь, куколд. Иди прыгни нахуй с крыши».

Рот Пэтти так и остался приоткрытым. Не широко — ровно настолько, что я видел, как она облизнула губы. Она молча смотрела перед собой, подбирая слова.

— И тогда ты...

— Именно. Бросился прямо на него. Он этого не ожидал. Ведь я, по его словам, ничего не собирался делать, верно? Я схватил его одной рукой за волосы, другой — за пояс боксёров, протащил через открытую раздвижную дверь на балкон и выкинул через перила. Ёбаное ссыкло визжало всю дорогу до самого тротуара.

Пэтти молча переваривала услышанное. Оценивала меня. Она смотрела так, словно пыталась понять, кто перед ней — ещё один монстр или загнанный зверь, который после целой жизни издевательств наконец сорвался.

— Прошло почти четыре года. Ты до сих пор не испытываешь раскаяния из-за того, что убил своего брата?

— Сводного брата. И нет, не испытываю. Единственное, о чём я жалею, — что всё закончилось слишком быстро. Я как-то даже сделал расчёты. Математика там на удивление простая, хотя высоту балкона седьмого этажа над тротуаром пришлось оценивать на глаз. Получилось примерно две с половиной секунды от момента, когда он перелетел через перила, до удара о землю. Слишком мало времени, чтобы по-настоящему насладиться моментом, понимаешь? Но если мои вычисления верны, то в землю он врезался на скорости около восьмидесяти футов в секунду. Плюс-минус. Ай, больно. — Я негромко хихикнул, просто ради удовольствия.

Взгляд Пэтти нервно метался между мной и толстой папкой, лежавшей у неё на коленях. Затем она открыла мятую, потрёпанную папку из жёлтой бумаги и достала скреплённый степлером документ на трёх-четырёх страницах.

— А что насчёт твоей жены?

— Бывшей жены. Что насчёт неё?

— Ты ведь и её угрожал сбросить с балкона.

Я тяжело вздохнул.

— Это чушь, которую она выдумала, чтобы выставить меня ещё большим чудовищем. После того как Кевви совершил свой первый и последний одиночный полёт, она начала вопить, что не сможет без него жить. Стояла там и выла, а по бедру стекала его сперма. Я сказал, что если ей так хочется провести с ним вечность, то никто не мешает прыгнуть следом. После этого просто вышел из номера. Я и пальцем к ней не прикоснулся. Насколько мне известно, она до сих пор жива, так что, видимо, сумела как-то пережить его смерть.

— А твоя семья? — спросила Пэтти, постучав пальцем по толстой папке. — Согласно твоему делу, ты по-прежнему отказываешься с ними общаться. Полностью оборвал все контакты.

— Доктор, у меня нет семьи. Пожалуй, это единственное действительно хорошее, что дали мне наши сеансы. Ты помогла мне ясно увидеть мир таким, каким он должен быть, если после... всего этого, — я обвёл рукой окружающее пространство, — у меня вообще есть шанс жить дальше. Эти люди остаются для меня такими же мёртвыми, как и Кевин. Да и зачем мне с ними разговаривать? Разве что сказать «Скатертью дорога», когда они наконец сдохнут.

Пэтти слегка отпрянула. Её профессиональная маска снова дала трещину.

— Дэниел, ты ведь не всерьёз это говоришь. И потом, тебя совсем не беспокоит, что подобное отношение снова помешает твоему условно-досрочному освобождению, как в прошлый раз?

— Ни капли не беспокоит. Присяжные дали мне четыре года. Я уже отсидел больше трёх, считая время, проведённое в тюрьме до суда. Самое раннее, когда я могу выйти по УДО, — это март. До него осталось три месяца. Полностью срок заканчивается в мае. Что такое ещё два месяца? Кстати, это был риторический вопрос.

Пэтти тяжело вздохнула, невольно выдав своё ощущение неудачи. Видимо, того самого большого прорыва, который в её профессии считается признаком успеха, у меня так и не произошло. Она собрала свои бумаги и пожелала мне счастливых праздников.

Из-за накладок в расписании, связанных с семейной поездкой во время её отпуска, мы должны были увидеться только после моего следующего слушания по условно-досрочному освобождению — в начале февраля.

ФЕВРАЛЬ — СЛУШАНИЕ ПО УДО.

Через такое я проходил уже дважды. Присяжные дали мне всего четыре года из возможных двадцати, а по законам нашего штата я должен был отсидеть как минимум половину этого срока, прежде чем получу право ходатайствовать об условно-досрочном освобождении. Мой адвокат сразу сказал, что после двух лет рассчитывать на УДО бессмысленно. Особенно учитывая, что Сука и моя бывшая семейка буквально завалили комиссию по УДО душераздирающими письмами о том, что мне следует досидеть весь срок до последнего дня.

Слушание началось ровно в девять утра. Оно напомнило мне судебный процесс, только без присяжных и без зала суда, отделанного дорогими деревянными панелями. Присутствовал помощник окружного прокурора, который рекомендовал оставить меня за решёткой. Была и доктор Карвер — чтобы высказать своё мнение о том, насколько далеко я продвинулся в осознании тяжести своего преступления и в деле собственной реабилитации. Как будто мне вообще требовалась реабилитация. Я был достаточно образован, обладал востребованной профессией с высокой зарплатой и уж точно не собирался разгуливать по стране, сбрасывая случайных изменников с балконов отелей.

И, разумеется, явилась вся моя бывшая семейка. Включая Шлюху, которая цеплялась за Карен так, словно потеряла любимого мужа, а не сообщника в их отвратительном предательстве.

Свидетели по очереди представляли членам комиссии доказательства, подробно излагая обстоятельства моего преступления, включая десятки увеличенных фотографий с места происшествия, на которых Кевин лежал на асфальте. Я хорошо помнил все эти снимки ещё со времени суда. Кевин упал крайне неудачно. Судмедэксперт тогда показал, что сначала почти одновременно ударились левая сторона головы и левое плечо, затем всё остальное — на скорости около восьмидесяти футов в секунду. Сто семьдесят фунтов массы, летящие со скоростью восемьдесят футов в секунду, — это очень серьёзный удар. Человеческое тело на такое не рассчитано. Позвоночник Кевина переломился под совершенно невозможным углом. Его задница в боксёрах выглядела так, будто лежала на раздавленной дыне, политой томатным соусом. Зрелище было бы почти комичным, если бы не выглядело так отвратительно.

Мне сказать было нечего. Зато Арту, Ронде, Карен и Шлюхе было что сказать. Первой выступила Карен. Слёзы текли по её щекам, пока она рассказывала о потере брата. Она описывала его как добрую, мягкую душу, любившую своего младшего брата, и говорила, как тяжело ему было оттого, что он влюбился в Суку. Я сказал назначенному штатом адвокату не задавать ей никаких вопросов, несмотря на его уверения, что он сможет без труда разнести её историю в пух и прах. По правде говоря, я был в восторге уже от того, что все они явились сюда, и совсем не хотел, чтобы жёсткий перекрёстный допрос заставил кого-нибудь из них психануть и уйти.

Следующей выступила Сука. Это был настоящий поток слёз и соплей. Она оплакивала потерю своей настоящей родственной души, погибшей от рук неуравновешенного, властного, патологически ревнивого мужа, который давно питал к Кевину болезненную и бессмысленную ненависть. Как и в прошлый раз, я попросил своего адвоката не вмешиваться.

Ронда присоединилась к хору. По её версии, я был угрюмым, завистливым ребёнком, который воспринимал любое обычное проявление внимания к Кевину как личное оскорбление. Несмотря на обстоятельства моего зачатия, семья всё равно меня любила, но я отвечал на их попытки сблизиться лишь презрением. «Кевин был моим первенцем», — стонала Ронда, и хотя она не могла заставить себя возненавидеть собственную плоть и кровь, я должен был понести полное наказание за содеянное. Мне стоило огромных усилий не рассмеяться.

Последним выступал Арт. Это было выдающееся представление. По его словам, он принял меня в свой дом, несмотря на то, что само моё происхождение было для него личным унижением. Он сделал всё возможное, чтобы воспитать меня как собственного сына. Только в версии Арта именно я испытывал к нему ненависть. Именно я был болезненно одержим завистью к Кевину. И именно я, воспользовавшись первым же удобным случаем, разрушил надежды Арта на продолжение рода, убив его сына. Мой четырёхлетний срок, по его мнению, был издевательством над правосудием. А если меня ещё и освободят условно-досрочно, это станет оскорблением не только правосудия, но и самого Бога. Он заявил, что горе довело его до мыслей о самоубийстве и что он продолжает жить лишь потому, что не может оставить жену и дочь без мужа и отца. Мой адвокат был настолько взбешён тем, что я запретил ему представить доказательства лжи Арта, что мне даже пришлось попросить короткий перерыв, чтобы заставить его выполнить мои указания.

Когда заседание возобновилось, председатель комиссии по УДО спросила, хочу ли я что-нибудь сказать, прежде чем они удалятся для принятия решения по моему ходатайству.

— Да, мэм, хочу, — сказал я, медленно поднимаясь со стула. — У меня скорее вопрос, чем заявление, — пояснил я, поднимая одну из цветных фотографий 810, на которой был запечатлён раздробленный череп Кевина, прижатый к асфальту его же ягодицами. Я убедился, что семья хорошенько разглядела фото, прежде чем отвести глаза. Положил фотографию на стол и небрежно сунул руки в карманы казённых тюремных брюк.

— Знаете, о чём думает жук за секунду перед тем, как врезаться в лобовое стекло?

Члены комиссии растерянно переглянулись. Все были в полном ступоре. Пока их мысли были сосредоточены на моём вопросе, я осторожно нащупал в кармане большой спелый помидор черри, который два дня назад стащил из столовой и всё время бережно носил в кармане брюк. Небрежно вынув руку из кармана, я вдруг с силой грохнул помидором прямо по фотографии. Мякоть помидора брызнула из лопнувшей кожицы, превратившись в сочную кашу, которая растеклась по столу.

— ЭТО ЖОПА!!! — проорал я прямо в лицо Арту.

*** *** ***

Мне рассказывали, что потом начался полный хаос. Сам я этого не видел — охранники мгновенно схватили меня. За какие-то секунды меня нагнули над столом, надели наручники и вытолкали из комнаты в карцер. В те короткие мгновения, пока меня прижимали к столу, я успел встретиться взглядом со всеми четырьмя, но в основном с Артом и Шлюхой. Я им подмигнул и улыбнулся.

История о моём слушании распространилась как лесной пожар, обрастая подробностями с каждым пересказом. Самые достоверные версии шли от тюремных охранников: они рассказывали, что Арта пришлось физически удерживать, и его чуть было не обвинили в нападении на конвоиров, которые не подпускали его ко мне. Как говорили, Суку и Ронду стошнило, обеим дали успокоительное и увезли на скорой в местную больницу. Про Карен подробностей было не так много. Это меня разочаровало. Она заслужила получить по полной за свою роль. Излишне говорить, что после этого досмотры на слушаниях по УДО стали просто зверскими. Друзей среди сокамерников и охранников мне это не прибавило, зато я стал самой большой легендой слушаний по УДО со времён 1996 года. На тех слушаниях заключённый Ларри Шольц достал член и помочился на фотографию парня, которого он изуродовал и убил за то, что тот изнасиловал его малолетнюю дочь.

На всякий случай: условно-досрочное я так и не получил.

МАРТ

Доктор Карвер пришла на наш очередной ежемесячный сеанс, но в этот раз мы встречались не в её уютном кабинете. Так что никакого кожаного кресла. Мне предстояло провести шестьдесят дней в Administrative Segregation, или сокращённо Ad-Seg. Для тех, кто не в курсе, это означает «одиночная камера».

Излишне говорить, что Пэтти не была в восторге от моей выходки.

— Ты действительно хорошо подготовился, — упрекнула она меня. — Теперь ни о каком досрочном освобождении не может быть и речи.

— Я уже говорил тебе, док, меня это не волнует. Осталось всего несколько месяцев. Да и потом... этот маленький помидор сделал для торжества кармической справедливости больше, чем любой другой помидор за всю историю существования помидоров. «Хайнц» должен поставить ему памятник.

— Но ведь ты мог бы уже выйти и жить так, как хочешь. Я правда не понимаю, что ты выиграл, оставаясь здесь.

— Всё очень просто, доктор. Я убил Кевина. Я это сделал. Присяжные выслушали доказательства и решили, что мне нужно отсидеть четыре года, чтобы искупить вину. Именно столько я задолжал обществу. Четыре года. Мнене нужна скидка. В мае мой долг обществу будет полностью погашен. И я выйду отсюда с чистой совестью.

— С чистой совестью? А как же тот кошмар, который ты устроил на заседании комиссии по УДО?

— Шестьдесят дней в Ad-Seg, Пэтти. Такова цена истории с помидором. И я её плачу. Честно говоря, мне всё ещё кажется, что баланс между мной и моей бывшей семейкой по-прежнему сильно перекошен в их пользу. Но Дэниел Смитсон готов объявить перемирие, если они готовы.

Пэтти кивнула.

— Справедливо. Если тебе интересно, у меня есть о них кое-какие новости.

Я пожал плечами.

— Конечно. Выкладывай. — Я притворился, что мне всё равно. На самом же деле мне отчаянно хотелось услышать, как они страдают.

— Со мной связалась Карен. Сразу оговорюсь: всю эту информацию я получила от неё и почти ничего не успела проверить, так что имей это в виду. Она собирается уехать и начать жизнь заново в другом месте. По её словам, здесь всё стало слишком токсично и слишком многое напоминает о прошлом. И ещё... она категорически не хочет, чтобы ты когда-либо пытался с ней связаться. Ронда и Арт расстались. Ронда подала на развод. Сейчас она принимает антидепрессанты. Если верить Карен, теперь Ронда винит во всём Арта. Вообще во всём — включая собственную интрижку с боссом. С её точки зрения, она ни в чём не виновата. И она тоже не желает ничего о тебе слышать.

— Пока всё звучит отлично. А как там мой герой? Как поживает старина Арт?

— По словам Карен — плохо. Он слишком много пьёт. Большая часть родственников теперь его сторонится. Во-первых, потому что правда о его ужасном обращении с тобой и с Рондой, наконец выплыла наружу. Во-вторых, потому что всё, о чём он теперь говорит, — это как однажды заставит тебя заплатить за убийство его сына. Карен сказала, что он буквально помешался на этой идее и что тебе стоит быть начеку.

— А ты как думаешь? Он действительно настолько безумен, чтобы попытаться достать меня?

Пэтти долго обдумывала ответ.

— Дэниел, он не мой пациент. Я никогда не обследовала его лично. У психиатров есть так называемое «правило Голдуотера». Согласно профессиональной этике, я не имею права ставить диагноз человеку при подобных обстоятельствах, как бы часто ты ни видел подобное по телевизору. — Она едва заметно улыбнулась. — Доктор Патриция Карвер, доктор медицины, ничего не может вам сказать, мистер Смитсон... хотя ей очень хотелось бы.

То, как она это сформулировала, заставило меня насторожиться.

— А что скажет моя подруга Пэтти?

— Пэтти скажет, что твой фокус с помидором был очень жестоким, а Арт ненавидел тебя ещё задолго до заседания комиссии. И если бы Пэтти была на твоём месте, она бы постоянно смотрела в оба.

— Пэтти считает, что Арт настолько слетел с катушек?

— Пэтти считает, что Арту достаточно совсем небольшого толчка, чтобы окончательно сорваться. Он как заряженное ружьё. Будь осторожен, Дэниел.

— Хорошо, буду. Но ты забыла ещё одного человека, док. Что там с Сукой?

— Новости не очень хорошие. Ты уверен, что хочешь их услышать?

— Если собираешься сказать, что она уже всё пережила, вышла замуж за великолепного парня, родила ему пару идеальных детей и живёт в особняке за миллион долларов в пригороде, то лучше промолчи.

Пэтти глубоко вдохнула, словно собираясь с духом.

— По словам Карен, после заседания комиссии Дженнифер слетела с катушек. Карен говорит, что всё случившееся — и, кстати, запоздалое чувство вины за измену — её окончательно сломало. Она пыталась ходить к консультанту, потом проходила психотерапию. Добровольно легла в психиатрическую клинику. После выписки снова сорвалась и занялась самолечением — главным образом нелегальными обезболивающими и алкоголем. У неё случился ишемический инсульт, Дэниел. Тромб в головном мозге. Она не умерла, но её частично парализовало. Сейчас проходит реабилитацию — в основном заново учится ходить.

Я задумался.

— Господи... Я и не знал, что обезболивающие с алкоголем могут привести к инсульту. Она поправится? Ну... полностью восстановится?

— Не знаю. Карен не вдавалась в подробности. Дэниел... что ты чувствуешь по поводу того, что с ней произошло? Честно?

— Сложный вопрос. Сам не знаю. Чувствую разное. Какая-то часть меня считает, что карма наконец настигла её. Я хотел было сказать, что отчасти мне вообще всё равно, но это неправда. Всё ещё слишком свежо, чтобы чувствовать безразличие. Что-то во мне грустит, — я ведь помню, как сильно её любил. Как я уже говорил, её предательство причиняет такую боль потому, что она сама выбрала меня. Но ведь и я выбрал её. Я хотел, чтобы ей было так же больно, как больно мне. Но не вот так. Всё это... чертовски неправильно.

Пэтти снова посмотрела на меня тем самым оценивающим взглядом.

— Пожалуй, это самая искренняя вещь, которую ты мне когда-либо говорил.

Она открыла свою папку и протянула мне листок бумаги.

— Я сделала несколько звонков. Психиатра Дженнифер зовут доктор Норман Айзенхабер. Вот его номер. Он хороший человек. Если решишь связаться со своей бывшей, сначала позвони Норму. Он знает, как лучше поступить. Ему можно доверять.

Наше время вышло. Я поблагодарил Пэтти за всё, что она для меня сделала. Она сказала, чтобы я звонил ей в любое время, если понадобится поговорить и пожелала мне удачи. Это был наш последний разговор.

МАЙ

Я получил письмо от бывшей. Оно было написано от руки, но почерк оказался неровным, совсем не тем плавным, округлым женским почерком, который я бы узнал с первого взгляда. Наверное, последствия инсульта. Письмо было длинным и произвело сильное впечатление. Она раскаивалась. И, как мне показалось, искренне. Страница за страницей она рассказывала, как Кевин постепенно втёрся к ней в доверие, играя на её слабостях. Много писала о том, как вся семья подталкивала её отказаться от меня и сблизиться с Кевином. Она поддалась тому, что сама называла «нездоровым возбуждением от интрижки», хотя теперь понимала, что слово «интрижка» — слишком мягкое название для её намеренного предательства. Больше всего меня зацепило другое. Она написала, что услышала, как Кевин назвал меня куколдом за мгновение до того, как я отправил его в полёт. Но тогда, среди хаоса в гостиничном номере, её мозг просто не смог осознать значение этих слов. Лишь гораздо позже, во время психотерапии, всё наконец сложилось в единую картину: Кевину она никогда не была по-настоящему нужна. Она была всего лишь пешкой в извращённой игре Кевина и Арта.

На последней странице она написала, что это письмо — лучшее объяснение, на которое она сейчас способна, если мне вообще нужно какое-либо объяснение. Но она особо подчеркнула: ничто из написанного не оправдывает её поступков. Она не просила прощения. По её словам, она ещё не заслужила его. И, возможно, не заслужит никогда. Письмо заканчивалось молитвой о том, чтобы мы оба смогли исцелиться, обрести душевный покой и счастье. И ещё одной просьбой: не пытаться с ней связаться. С этим я вполне мог жить.

ИЮНЬ

Хорошо снова оказаться на свободе, хотя в двадцать семь лет мне пришлось начинать практически с нуля. После освобождения я не получал вестей ни от Ронды, ни от Карен. Уважая их желание, я никак с ними не контактировал. Это перемирие сохранялось. С Артом было иначе. Он начал меня преследовать — и делал всё, чтобы я это знал. Кто-то уродовал мою машину, в окна квартиры летели кирпичи — и всё в таком духе. С Артом никакого перемирия быть не могло. Мне хотелось купить пистолет для защиты, но я был бывшим заключённым, и владение огнестрельным оружием для меня — уголовное преступление, даже если оружие просто лежит дома. Мне нужно было переехать. И нужно было что-то делать с Артом.

Это оказалось непросто, но я убедил свою прежнюю компанию снова взять меня на буровые: сначала в Северной Дакоте, а затем в Техасе, когда на севере погода становилась слишком суровой. Полноценная работа начиналась в июле. Я решил окончательно перебраться в Северную Дакоту. В родном городе для меня больше не осталось ничего, кроме боли. Я последовал совету Пэтти и старался держать Арта под наблюдением. Ну... настолько, насколько возможно, не раскрывая себя.

Я также закончил одно незавершённое дело перед самым отъездом. Однажды утром я сидел в машине возле дома, где жила Ронда, ожидая, когда она пойдёт на работу. После расставания с Артом ей пришлось снова устроиться на полный рабочий день. Я не стал к ней подходить и старался, чтобы она меня не заметила. Мне просто хотелось в последний раз увидеть собственными глазами женщину, которая меня родила. Она выглядела меньше ростом. Постаревшей. Измученной. Впрочем, разве не все мы были такими?

С Артом я не виделся. Но всё же попрощался. Я выяснил, что каждое воскресное утро, словно по расписанию, Арт приезжал на могилу Кевина. В последнее воскресенье перед моим отъездом, рядом с надгробием Кевина лежал расколотый маленький арбуз, щедро политый соусом Rag Chunky Garden Pasta. В тот же день, после обеда, Арт ворвался в автомастерскую, где я работал до переезда в Северную Дакоту, и закричал, что убьёт меня. Полиция скептически отнеслась к моим словам, что я не имею никакого отношения к осквернению могилы Кевина, но у меня было железное алиби: в то время я находился за сто миль от кладбища. В итоге Арту официально запретили появляться на территории мастерской, выписали штраф за нарушение общественного порядка и арестовали за угрозы убийством в адрес вашего покорного слуги. Один из детективов полиции строго предупредил меня, посоветовав не слишком умничать. Зато я добился судебного приказа, запрещающего Арту приближаться ко мне. Арт нарушил запрет и провёл несколько ночей в тюрьме.

Я хотел жить дальше, но Арт не оставлял меня в покое. Он пытался создавать мне проблемы на работе. Анонимно связывался с моими друзьями и соседями, предупреждая их, что я бывший заключённый. Я начал изредка ходить на свидания. И уже ко второму или третьему свиданию неизменно всплывал вопрос о том, что случилось с моим братом. Ну что ж. Раз Арт хотел продолжать эту игру — значит, будем играть. Пэтти предупреждала меня, что Арт — это заряженное ружьё. Я собирался выяснить, была ли она права. Игра была опасной, но я готов был рискнуть.

Хотя теперь я жил в сотнях миль от родного города, я тщательно заботился о том, чтобы в случае осквернения могилы Кевина у меня имелось железное алиби. Никто и никогда не смог бы отследить переписку между мной и друзьями моих друзей. Временные почтовые сервисы и одноразовые электронные адреса — отличная штука. А если пользоваться общедоступными компьютерами в местных библиотеках, тебя практически невозможно вычислить. Так что удачи тому, кто попытается доказать, что именно я организовал доставку коробки изысканного клубничного джема из небольшой лавки в Мариетте, Джорджия. Арт получил эту коробку прямо на пороге своего дома в годовщину того дня, когда Кевин... потерял благодать. В конце концов, нет же закона, запрещающего отправить родственнику в подарок коробку с продуктами? Я считал себя неуязвимым. Я ошибался.

ИЮЛЬ. ГОД СПУСТЯ

Комната была обставлена вполне прилично и располагала к спокойствию и размышлениям. Два удобных кресла, слегка потрескавшийся журнальный столик и покрытый пылью пластиковый папоротник в углу. Светло-бежевые стены и ковровое покрытие более тёмного оттенка, которому явно не помешала бы хорошая чистка. На стенах висели старые литографии с изображением лугов. Все такие кабинеты выглядели одинаково.

— Доброе утро, — мягко сказала она, протягивая руку. — Я доктор Басби. Начальник тюрьмы попросил меня побеседовать с вами, чтобы понять, поможет ли вам психотерапия.

Ответа не последовало.

— Я ознакомилась с вашим делом и вижу, что вы уже проходили психотерапию. С перерывами, начиная с прошлого года.

По-прежнему никакой реакции.

— Вы осуждены за очень серьёзное преступление, мистер Макнейр. Мистер Смитсон серьёзно не пострадал, но, как вы уже убедились, в Северной Дакоте крайне негативно относятся к покушению на убийство и вооружённому нападению. Вам очень повезло, что пуля лишь задела ту маленькую девочку.

Она сделала короткую паузу.

— Думаю, я смогу помочь вам с пользой провести здесь время. Все ваши двадцать лет. Так почему бы нам не начать? Можете называть меня Лидия.

К о н е ц

Примечание автора: Arbeit macht frei («Труд освобождает») — печально известный нацистский лозунг, размещавшийся над воротами концентрационных лагерей, включая Освенцим.