Саша лежал рядом с ней, и внутри было тихо. Не пусто — тихо. Ладонь покоилась у неё на животе, там, где кожа ещё хранила чужое тепло, и это тепло больше не жгло. Оно просто было. Принятое.

Он смотрел на её профиль в полумраке и думал, что любовь не изменилась по знаку. Она стала глубже. Гуще. Точнее. Раньше он любил её как свою — привычно, надёжно, почти спокойно. Теперь любил как ту, которую делит и всё равно получает обратно ещё более открытой, ещё более его. И от этого доверие, которое казалось уже полным, вдруг оказалось способным расти дальше. Эта игра не отодвинула их. Она стянула туже.

Аня дышала ровно. Пальцы её слегка касались его запястья, будто проверяли, что он всё ещё здесь. Она думала о том же, только с другой стороны. О том, как странно и правильно одновременно: стыд жжёт щёки, тело помнит чужие руки, между ног всё ещё тепло и мокро — а рядом с ним ей спокойнее, чем когда-либо раньше. Будто теперь он видит её всю — и всё равно остаётся. И это остаётся важнее любого стыда.

Она тихо повернула голову.

— Саш...

Голос был мягкий, почти удивлённый собственной мягкостью.

— Я чувствую... будто мы стали ближе. Не несмотря на всё это. А из-за этого.

Саша кивнул. Пальцы его медленно раздвинули её — не грубо, не проверяя, а просто потому, что имел право. Между губ было влажно, тепло, слегка липко. Он не торопился. Просто держал открытыми и смотрел.

— Ближе, — согласился он тихо. — И сильнее. Я теперь знаю о тебе то, чего раньше не знал. И ты — обо мне. И это... тяжело. Но хорошо. Очень хорошо.

Аня выдохнула, когда его пальцы чуть сильнее раздвинули края. Внутри поднималось знакомое уже томление — не только от прикосновения, но и от того, как спокойно он это делает. Как будто это теперь тоже часть их общей нежности.

— Сегодня... — начала она и осеклась.

— Знаю, — сказал он. — Самые дни.

Она кивнула, не открывая глаз. Стыд всё ещё был, но он уже не разъедал. Он лежал рядом с возбуждением, как два разных цвета одной ткани.

— И ты всё равно...

— Всё равно, — подтвердил Саша. — Потому что доверяю. И тебе. И себе. И тому, что между нами теперь есть.

В дверь постучали ровно в восемь. Саша не вздрогнул. Он только убрал руку, коротко поцеловал её в висок и пошёл открывать. Аня осталась лежать, чувствуя, как между ног всё ещё тепло, и как внутри уже поднимается не страх — ожидание. Тяжёлое, но уже почти родное.

Семеныч вошёл молча. Кивнул. Закрыл дверь. Подошёл медленно, опустился на корточки прямо между её разведённых ног. Развёл колени шире, будто имел на это полное право. Провёл большими пальцами по внутренним сторонам бёдер, потом раздвинул губы и просто посмотрел. Долго. Молча.

Потом поднял глаза на её лицо и усмехнулся одними уголками губ.

— Ну что, девонька... — голос был тихий, почти ласковый, и от этого ещё грязнее. — Соскучилась? Пизда по моему хую уже ноет или ещё нет? Я же вижу... она снова набухла. И мокрая. И всё ещё пахнет вчерашним. Признавайся.

Аня вспыхнула до корней волос. Губы дрогнули, но она промолчала. Только пальцы сильнее впились в простыню.

Семеныч наклонился ближе, провёл двумя пальцами по щели сверху вниз, раздвинул сильнее и тихо, почти в самое ухо, продолжил:

— Не надо врать. Я чувствую, как она дёргается. Хочет. Даже сейчас, когда муж сидит и смотрит. Особенно когда смотрит. Правда ведь? Она уже привыкла, да? Привыкла, что её каждый вечер натягивают и заливают под самые дни. И теперь без этого ей плохо.

Он поднял глаза на Сашу. Голос стал чуть ниже, но всё такой же спокойный, собственнический:

— Санёк. Сегодня опять внутрь? Или уже можно чуть иначе? Хотя... глядя на неё, я бы не стал менять. Она явно ждёт, чтобы я снова наполнил.

Саша стоял у стены. Голос был ровный, почти тёплый, без тени колебания:

— Внутрь. И глубже, чем вчера.

Аня тихо всхлипнула. Не от страха. От того, как легко и тяжело одновременно прозвучали эти слова. От того, что тело уже откликнулось — предательски, жадно, — а стыд только сильнее разогрел её изнутри.

Семеныч кивнул, будто получил именно тот ответ, которого ждал. Медленно расстегнул ремень, достал уже стоящий, тяжёлый член и провёл головкой по её раскрытой, влажной щели — раз, другой, третий, — не входя, только дразня.

— Слышала, Анечка? — тихо, почти ласково сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Муж опять решил за тебя. Значит, сейчас я своим хуем хорошенько разомну тебе маточку. До самой шейки. И залью туда всё до последней капли. Прямо внутрь. А дни-то у тебя самые... глядишь, и понесёшь. Будешь ходить потом с моим семенем в животе, а муж будет гладить и знать, чьё оно. Правда ведь, Санёк?

Саша только кивнул. Дальше продолжи с грязными подробностями и самыми интимными подробностями Гебы и Ани, разговоров Семёныча вместе с Аней и переживания, и внутренний диалог внутри Ани, когда он смотрит, как ебут.

Саша только кивнул.

Семеныч усмехнулся одними глазами и наконец нажал. Головка раздвинула припухшие губы и медленно, тяжело пошла внутрь. Аня всхлипнула в сгиб локтя — не от боли, от той тянущей, почти невыносимой полноты, когда толстый ствол растягивает её заново, миллиметр за миллиметром, до самого конца. Он вошёл до упора, упёрся головкой прямо в самую глубину и замер, давая ей почувствовать каждую венку, каждый сантиметр.

— Вот так... — тихо выдохнул он ей в затылок. — Чувствуешь, Анечка? Как я тебя раскрываю. Как твоя пизда уже сама тянется навстречу. Она помнит. Она хочет.

Аня только дрожала. Внутри у неё всё сжималось и разжималось вокруг него судорожными волнами. Стыд жёг лицо так сильно, что глаза щипало, но тело предавало окончательно: влага текла по внутренней стороне бёдер, стенки жадно обхватывали ствол, самая глубина пульсировала под давлением головки. Она думала обрывочно, горячо, почти панически: *Он смотрит. Саша смотрит, как меня натягивают. Как чужой хуй входит в меня до самого конца. И я... я мокрая. Я принимаю. Я даже чуть подаюсь.*

Семеныч начал двигаться. Не сразу резко — сначала длинными, медленными толчками, каждый раз выходя почти полностью и входя снова до упора, разминая, растягивая, заставляя её чувствовать, как внутренности смещаются под ним. Ладони его лежали на её ягодицах, большие пальцы раздвигали ложбинку, чтобы Саша лучше видел, как розовая, блестящая дырка обхватывает толстый ствол.

— Смотри, Санёк, — хрипло сказал он, не оборачиваясь. — Как она дает. Уже совсем мягкая, но сжимает мой хуй как родной. Правда, Анечка? Скажи мужу, как тебе хорошо, когда тебя ебут при нём.

Аня покачала головой, пряча лицо ещё глубже. Голос не шёл. Только сорванный, влажный стон вырвался, когда он особенно сильно ударил в самую глубину.

Внутри у неё всё горело. Мысли путались: *Я не хочу отвечать. Не могу. Если скажу — станет ещё грязнее. А если промолчу — он всё равно знает. Он чувствует, как я сжимаюсь. Саша тоже видит. Он видит, как моя пизда течёт по чужому хую. И он не уходит. Он сидит и смотрит. И от этого мне... ещё сильнее.*

Семеныч ускорился. Толчки стали короче, жёстче, глубже. Каждый раз, когда он входил до конца, головка била прямо в самое дно, и Аня чувствовала тупую, сладкую боль, от которой ноги подкашивались. Он наклонился ближе, почти лёг на неё спиной, и начал говорить прямо в ухо — тихо, грязно, почти ласково:

— Слышишь, как хлюпает? Это ты. Твоя пизда сама просит. Сейчас я дойду до конца и залью тебе всё прямо вглубь. Представляешь? Густое, горячее, так глубоко, что ни капли не вытечет зря. А там глядишь, и понесёшь от нас, надуем тебе живот, вон ка все мы стараемся...

Аня всхлипнула громче. Слёзы наконец потекли — не от боли, от стыда и от того, как сильно тело откликалось на каждое слово. Она думала: *Нет... не хочу... но внутри всё сжимается, когда он так говорит. Когда представляет, что я могу забеременеть и Саша это слышит. Саша слышит и молчит. И его молчание... оно разрешает. Оно делает всё возможным.*

Семеныч вдруг остановился на самом глубоком толчке, замер, дыша тяжело, и пальцами раздвинул её губы ещё шире, чтобы Саша видел, как ствол исчезает в ней целиком.

— Посмотри на мужа, — приказал тихо. — Поверни голову и посмотри.

Аня медленно, через силу послушалась. Щёки горели, глаза были мокрые, губы приоткрыты. Она встретила взгляд Саши — спокойный, тёмный, полный той самой тяжёлой нежности.

Семеныч начал двигаться снова — уже без всякой пощады. Короткие, мощные удары прямо в самое дно влагалища, мокрые шлепки кожи о кожу, тяжёлое дыхание. Аня больше не могла сдерживаться. Стон за стоном вырывался из неё, бёдра дрожали, пальцы рвали простыню. Оргазм накрыл внезапно — судорожный, глубокий, с долгими спазмами, которые сжимали чужой член так сильно, что Семеныч выругался сквозь зубы.

— Вот так... хорошая девочка... кончай на мне. Кончай, пока я тебя наполняю.

Он не остановился. Трахал её сквозь оргазм, продлевая, усиливая, пока она не начала всхлипывать уже от переизбытка ощущений. И только тогда ускорился сам. Последние толчки были почти жестокими — до упора, до боли, до самой глубины. Он вжался, зарычал низко и начал изливаться. Лежал на ней еще минут пять ждал когда все стечет в пизду поглубже.

Аня чувствовала всё. Как толстый ствол пульсирует внутри, как горячие, густые струи бьют прямо вглубь, как её наполняет, как переполняет, как уже начинает вытекать по яичкам. Она лежала и дрожала, думая только об одном: *Он кончает в меня. Прямо сейчас в самые опасные дни. И Саша смотрит. И я... я чувствую, как меня заполняют. И мне стыдно. И мне хорошо. И я не хочу, чтобы он выходил.*

Семеныч ещё несколько раз медленно двинул, выдавливая остатки, и только потом вышел. Из раскрытой, припухшей дырки сразу потекла густая белая струйка. Он провёл пальцем, собрал немного и показал Саше.

— Полная, — сказал просто. — Как просил. До самого дна.

Саша кивнул. Голос был хриплый, но ровный:

— Знаю.

Саша не дал ей даже выдохнуть. Как только Семеныч вышел из неё, он уже был рядом — резко развернул Аню на спину, закинул её ноги себе на плечи и одним жёстким толчком вошёл в ещё раскрытую, залитую чужим семенем пизду. Аня вскрикнула — коротко, сорвано. Внутри было скользко, горячо, слишком полно, и от этого каждый сантиметр ощущался острее.

Семеныч не ушёл. Он просто отошёл к креслу, сел, расстегнул ремень и спокойно начал дрочить, глядя на них. Толстый, блестящий от её соков член медленно ходил в его кулаке.

Саша ебал жену жёстко, почти зло, но собственнически. Каждый толчок был тяжёлым, глубоким, выталкивающим чужую сперму. Белые густые струйки текли по её ягодицам и вниз, на простыню. Он смотрел ей прямо в глаза и говорил тихо, грязно, почти рыча:

— Чувствуешь? Чувствуешь, как я тебя ебу? Как чужое вытекает, а моё входит? Твоя пизда уже вся разъебана после него... мягкая, скользкая, как сучья. И всё равно она моя. Скажи.

Аня всхлипнула, цепляясь за его плечи. Голос дрожал:

— Твоя... Саш... твоя...

— Громче, — приказал он, ускоряясь. — Скажи, чья ты пизда, когда тебя только что натянули и залили. Скажи, кому она принадлежит, даже когда в ней чужое семя.

— Тебе... — простонала она, выгибаясь. — Только тебе... даже сейчас...

Саша наклонился, сжал её горло ладонью — не сильно, просто держал — и трахал ещё жёстче, короткими, тяжёлыми ударами в самую глубину. Мокрые шлепки звучали по всему номеру. Он говорил ей прямо в губы, почти целуя:

— Смотри, как ты течёшь. Смотри, как из тебя прёт его сперма, пока я тебя ебу. Тебе нравится, да? Нравится, когда муж ебет тебя сразу после него? Когда чувствует, какая ты растянутая и грязная?

Аня кивала, уже не в силах говорить связно, бёдра сами подавались навстречу каждому толчку. Внутри у неё всё горело сильнее, чем минуту назад. Мысли рвались: *С Семенычем было глубоко... грязно... но сейчас... сейчас Саша... он злее... он знает меня... он трахает меня так, будто хочет выжечь из меня чужое... и от этого я кончаю сильнее... намного сильнее...*

Оргазм накрыл её внезапно и жестоко. Она выгнулась дугой, впилась ногтями Саше в спину и закричала — громко, почти всхлипывая, сжимаясь вокруг него такими сильными спазмами, что он на секунду остановился, тяжело дыша. Это было сильнее, чем с Семенычем. Глубже. Личнее. Она кончала долго, дрожа всем телом, пока из неё продолжало вытекать чужое семя под ударами мужа.

Семеныч смотрел, медленно дроча, и усмехнулся.

— Ну вот, — сказал он спокойно, почти лениво. — Кто последний— тот и папа. Запомни, Санёк.

Саша не ответил. Он только рыкнул и начал двигаться снова — ещё жёстче, ещё глубже, глядя жене в мокрые глаза.

Аня кивнула, уже снова на грани.

— Саш... кончи в меня... пожалуйста... сильно...

Он ускорился. Последние толчки были почти жестокими — до упора, до мокрых шлепков, до того, что Аня снова начала стонать сорванным голосом. Саша вжался в неё всем телом, зарычал низко и начал кончать — густо, долго, пульсируя глубоко, добавляя свою сперму к той, что ещё оставалась внутри.

Аня кончила вместе с ним — второй раз, ещё сильнее, с долгим, дрожащим стоном, сжимая его так, будто хотела оставить внутри всё навсегда.

Когда всё закончилось, Саша не вышел сразу. Он остался в ней, тяжело дыша, прижимаясь лбом к её лбу. Между ними было мокро, горячо, грязно Степаныч всё это время сидел в кресле и медленно надрачивал. Толстый, блестящий от её соков член ходил в кулаке тяжёлыми движениями. Когда Саша наконец вышел и откинулся рядом, Степаныч поднялся. Подошёл к кровати спокойно, по-хозяйски. Остановился у головы Ани, взял её за подбородок и приставил головку прямо к припухшим губам.

— Открой, — сказал тихо.

Аня вспыхнула, но рот открыла. Степаныч медленно вошёл между губ — не глубоко сразу, просто дал ей почувствовать вкус и тяжесть. Она приняла, щёки впали, слюна сразу потекла по подбородку. Он держал её за волосы и коротко двигал бёдрами, глядя сверху вниз.

— Хорошая девочка... соси. Пока муж отдыхает.

Саша лежал рядом и смотрел. Не останавливал. Только провёл ладонью по животу жены, там, где сейчас медленно оседала уже смешанная сперма.

Степаныч ещё несколько раз медленно толкнулся ей в рот, потом вынул, провёл головкой по мокрым губам и сказал уже обоим — спокойно, почти лениво:

— Слушайте, ребят. Давно я в холодной постели сплю. Совсем один. Саня... отпусти Аньку ко мне сегодня переночевать. Давно во сне бабу не обнимал. Просто чтобы рядом была. Тёплая. Чтобы утром проснуться и сразу почувствовать, что не один. Я её не трону без спроса. Ну... почти. А утром сами заберёте. Или я приведу.

Аня всё ещё держала его член у губ, дышала тяжело, щёки горели. Внутри у неё всё сжалось. Мысли были рваные: Он просит оставить меня на ночь. Просто поспать. Но голос... слишком спокойный. Слишком уверенный. Саша сейчас решит. И я... я уже чувствую, как тело отвечает.

Саша молчал несколько секунд. Потом посмотрел на жену — на мокрые губы, на то, как она всё ещё слегка облизывает головку чужого члена, на смесь стыда и возбуждения в глазах.

— Ань. Хочешь?

Голос был низкий, ровный.

Аня кивнула едва заметно. Говорить вслух не смогла. Аня собрала вещи молча. Зубную щётку, пасту, маленькое зеркальце, влажные салфетки. Саша сидел на краю кровати и только смотрел. Рубашку его она оставила на себе — длинную, до середины бедра, на голое тело. Трусов не было.

— Иди, — сказал он тихо. — Утром я приду.

Она кивнула, не поднимая глаз. Косметичка закрылась с мягким щелчком. Степаныч ждал уже в коридоре. Саша остался в номере. Дверь за ними закрылась.

Они шли по тихому послеужинному коридору. Степаныч сразу положил ладонь ей на поясницу — тепло, уверенно, — потом медленно спустился ниже, на ягодицу. Пальцы легли мягко, но собственнически, и уже не убирались. Иногда большой палец чуть сжимал, проводил по округлой линии сквозь тонкую ткань рубашки. Аня чувствовала каждый жест. Стыд поднимался к щекам, но тело отвечало теплом между ног.

На повороте к лестнице из-за угла вышла та самая пара из столовой. Они замедлили шаг, узнавая. Степаныч не остановился и ничего не сказал. Просто продолжал идти, и ладонь его в этот момент чуть сильнее прижалась, пальцы мягко раздвинули ягодицы под рубашкой, будто поправляя ткань, но на самом деле просто держали её открыто, близко, по-хозяйски. Потом ладонь скользнула вперёд, под подол, и легла на голый лобок — тепло, спокойно, пальцы лениво коснулись влажных губ, не проникая глубоко, просто накрывая.

Аня вспыхнула. Колени на мгновение дрогнули, но она продолжала идти. Пара прошла мимо, провожая их взглядами. Степаныч даже не посмотрел в их сторону. Его рука оставалась там, где была, — мягкая, откровенная, уверенная. Степаныч завёл её в номер и тихо закрыл дверь. Свет он не включил — только маленькую лампу в дальнем углу, чтобы было видно, куда ставить ноги. Аня села на край кровати, всё ещё в Сашиной рубашке. Он достал из мини-бара две маленькие бутылки красного вина, налил в пластиковые стаканы.

— Выпей, — сказал мягко. — Успокоишься.

Она выпила. Горьковатое, тёплое. Степаныч сел рядом, провёл ладонью по её бедру под рубашкой — медленно, без спешки. Потом наклонился и поцеловал в шею, в уголок губ, в плечо. Поцелуи были тёплые, почти нежные. Аня закрыла глаза. Вино растекалось по телу, усталость наваливалась тяжёлой волной.

Через полчаса лампа погасла. Полная темнота. Степаныч стянул с неё рубашку, сам разделся догола и лёг рядом. Притянул её спиной к груди, обнял одной рукой поперёк живота, второй гладил грудь — мягко, лениво. Член лежал между её ягодиц, горячий, но пока спокойный. Он целовал её в затылок, в шею, шептал что-то неразборчивое.

Аня провалилась в сон быстро. Глубокий, тяжёлый, без сновидений. Тело полностью расслабилось в чужих руках.

Степаныч подождал ещё минут пятнадцать, прислушиваясь к её дыханию. Убедившись, что она спит крепко, он осторожно высвободился, взял телефон и написал короткое сообщение. Через двадцать минут дверь почти беззвучно открылась и закрылась. В темноте появился второй человек — его кореш. Они перешёпнулись совсем тихо.

— Она спит. В темноте не разберёт. Бери аккуратно, потом я.

Кореш молча кивнул. Разделся на ощупь, подошёл к кровати. Аня лежала на боку, дыхание ровное. Он лёг сзади, в точности как Степаныч до этого, прижался всем телом. Горячий, уже твёрдый член упёрся ей между ягодиц. Ладонь легла на грудь, пальцы лениво сжали сосок.

Аня зашевелилась во сне, тихо выдохнула, но не проснулась полностью. Ей казалось, что это всё ещё Степаныч — тот же запах, та же тяжесть, те же руки. Кореш медленно поднял её верхнюю ногу, устроил её на своём бедре и начал тереться головкой по влажной щели. Она была всё ещё слегка припухшей и влажной после дневного. Он плюнул на пальцы, размазал по ней и медленно, сантиметр за сантиметром, начал входить.

Аня тихо застонала во сне, когда толстый ствол растянул её. Стенки приняли его туго, жадно. Он вошёл до конца, замер, давая ей привыкнуть даже во сне, потом начал двигаться — глубоко, размеренно, почти лениво. Каждым толчком головка упиралась в самую глубину. Мокрые звуки были тихими, но отчётливыми в темноте. Он трахал её медленно, держа за бедро, иногда наклоняясь и кусая за плечо.

Аня бормотала что-то невнятное, бёдра сами чуть подавались назад. Ей снилось, что Степаныч снова берёт её — спокойно, уверенно, как днём. Оргазм накрыл её полудрёмой — долгий, тянущий, с дрожью в ногах. Она сжалась вокруг чужого члена судорожными волнами, так и не открыв глаз.

Кореш ускорился. Короткие, жёсткие толчки, мокрые шлепки. Он вжался до упора, зарычал сквозь зубы и начал кончать — густо, пульсируя глубоко. Аня почувствовала, как горячее заполняет её, как переполняет, как уже начинает вытекать, но во сне это ощущалось просто как продолжение ласки.

Он вышел осторожно. Степаныч сразу занял его место. Лёг сзади, развёл ей ягодицы и вошёл в уже скользкую, залитую пизду одним длинным толчком. Аня снова тихо застонала, всё ещё не просыпаясь до конца. Степаныч ебал её жёстче — глубже, собственнически, выталкивая чужую сперму. Каждый толчок сопровождал тихим шёпотом ей в затылок:

— Вот так... принимай... хорошая...

Он кончил быстро, тоже глубоко, добавляя своё к тому, что уже было внутри. Аня снова дрогнула в полусне, сжалась, и снова обмякла.

Оба мужчины тихо вытерлись, кореш оделся и ушёл так же бесшумно, как пришёл. Степаныч лёг обратно, притянул Аню к себе, обнял поперёк живота. Между её ног всё было мокро, горячо, полно. Сперма медленно вытекала на простыню.

Аня так и не проснулась по-настоящему. Ей казалось, что Степаныч просто брал её несколько раз за ночь — то нежно, то жёстче. Она погрузилась в глубокий сон.

В 10 утра в дверь тихо постучали. Степаныч натянул трусы, открыл. На пороге стоял Саша — уже одетый, с тем же спокойным выражением, с каким отпускал её вчера.

Аня резко села, прикрываясь простынёй. Саша вошёл, закрыл дверь и сразу подошёл к кровати. Сел на край. Посмотрел на жену — на её взъерошенные волосы, на припухшие губы, на то, как она всё ещё слегка держит ноги вместе, будто чувствует, что внутри.

— Как спалось? — спросил он тихо.

Аня посмотрела на него и вдруг улыбнулась — смущённо, но искренне.

— Хорошо, Саш. Правда. У Степаныча... мне сегодня очень хорошо спалось. Спокойно. Я бы иногда хотела ночевать у него.