Пояс халата скользнул в стороны, концы ткани упали на бёдра, и мокрая ткань приоткрылась — полоска кожи от ключицы до пупка, грудь ещё скрыта, но соски проступают сквозь влажный махровый ворс, тёмные и набухшие, как будто их потерли наждачной бумагой. Лена стояла, глядя на Анатолия — на его расстёгнутые джинсы, на блестящий, липкий член, лежащий на животе, на мятую простыню с мокрым пятном. Её пальцы подрагивали на концах пояса. Она облизнула нижнюю губу — быстро, машинально, как человек, который не замечает, что делает.

Анатолий приподнялся на локте. Его рот открылся, закрылся. Горло сработало, но из него вышел только хриплый, ломаный звук — не слово, не имя, просто сдавленный выдох, как у человека, которому не хватает воздуха. Он видел, как Лена стоит в проёме двери, подсвеченная коридорным светом сзади, мокрый халат облепил её фигуру, каждая линия тела просвечивала — изгиб бёдер, впадинка живота, те самые соски, которые он знал на ощупь, которые трогал губами в темноте её комнаты, когда её мать спала двумя стенами дальше. Теперь та самая мать сидела рядом с ним на кровати, и её ладонь лежала на его груди, и от ладони шло тепло, и ладонь пахла им — им самим, его спермой, его потом.

Лена сделала полшага к кровати. Её босая нога коснулась холодного пола, и пальцы на ногах поджались. Она смотрела на Анатолия, и он видел, как её зрачки расширены — два чёрных провала, в которых отражался свет из коридора. Её дыхание стало неровным, грудь поднималась и опускалась под мокрой тканью, и каждый вдох обтягивал халат сильнее, вырисовывая контуры, которые он знал наизусть. Она была в двух шагах. Ещё один шаг — и она села бы на край кровати, и её пальцы легли бы на его живот, туда, где лежал член, и всё пошло бы так, как хотела Наташа.

Наташа. Мать Лены сидела, откинувшись на локте, совершенно голая, с подсохшей белой полосой на внутренней стороне бедра. Она смотрела на дочь с выражением, которое Анатолий видел у неё весь вечер — спокойное, оценивающее, как у хозяйки, которая проверяет, правильно ли накрыт стол. Её губы были чуть приоткрыты, и в уголке рта собиралась тень усмешки.

— Ну? — произнесла Наташа, и её голос был ровным, почти ласковым. — Садись. Покажи, чему научилась.

Пальцы Лены сжались на поясе халата. Костяшки побелели. Она стояла, и Анатолий видел, как её тело качнулось вперёд — на полсантиметра, может, на сантиметр, — а потом замерло.

И тогда что-то изменилось.

Лена не сказала ни слова. Её лицо — красное, с мокрыми дорожками на щеках, которые она не вытирала, — окаменело. Она резко отдёрнула руки от пояса, как будто ткань обожгла ей ладони, и халат захлопнулся, скрывая тело. Она шагнула к кровати — не к Анатолию, а к краю, где лежала его рука, — и схватила его за запястье. Её пальцы были холодные, мокрые, и сжались так, что ногти впились в кожу.

— Пошли отсюда, — прошептала она. Голос был тихий, почти неслышный, но в нём было что-то, чего Анатолий раньше не слышал — не злость, не слёзы, а что-то твёрдое, как камень на дне ручья.

Она рванула его за руку. Анатолий дёрнулся, сел, его член качнулся, липкий и полутвёрдый, и он машинально прикрыл его ладонью, потом понял, что ладонь — это рука Лены, которая держит его за запястье, и другой рукой он потянул джинсы с кровати, дёрнул молнию, и ткань поползла вверх по бёдрам. Лена не ждала. Она тащила его, и он поднимался, спотыкаясь о край кровати, и его ноги ещё не держали как следует, и он врезался в неё плечом, и она не отстранилась, но и не прижалась — просто стояла, держа его за руку, как будто он был чемоданом, который нужно вынести из горящего дома.

Наташа не двинулась с места. Она сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела, как её дочь тащит голого по пояс парня к двери. На её лице не было ни удивления, ни гнева. Только та же усмешка, медленная и тёплая, как будто она смотрела, как ребёнок пытается унести конфету из чужого шкафа.

— Ты уверена, что хочешь упустить такой шанс? — спросила Наташа, и её голос скользнул по комнате, как тёплое масло по сковороде. Она чуть наклонила голову, и свет из коридора упал на её грудь, на крупные соски, ещё блестящие от пота. — Он ведь ещё даже не закончил, Леночка.

Лена не обернулась. Её пальцы сжались на запястье Анатолия сильнее, и он почувствовал, как её ноготь царапает кожу — коротко, резко, как будто она писала что-то на его руке. Она шагнула в коридор, и он шагнул за ней, и за их спинами Наташа засмеялась — тихо, коротко, одним выдохом, как будто что-то подтверждая.

Дверь комнаты осталась открытой. Свет из коридора падал на кровать, на мятую простыню, на мокрое пятно, на Наташу, которая не двигалась с места. Анатолий шёл за Леной, и его джинсы были застёгнуты только наполовину, и ремень болтался, и он спотыкался о собственные ноги, и Лена тащила его, не оборачиваясь, и её мокрый халат оставлял на полу мокрые следы — отпечатки босых ног, которые тут же начинали сохнуть.

Они прошли мимо ванной, где ещё горел свет и стоял туман от горячей воды. Мимо двери в комнату Лены, закрытой. Лена остановилась у входной двери, и только тогда повернулась к нему. Её лицо было мокрым — от душа или от слёз, он не мог разобрать. Она смотрела на него, и её губы шевельнулись, но она не произнесла ни звука. Потом она отпустила его запястье — разжала пальцы один за другим, медленно, как будто не хотела отпускать, — и его кожа горела там, где были её ногти, четыре красные царапины, которые он чувствовал, как будто их выжгли.

— Обувайся, — сказала она. Голос был ровный. Слишком ровный. — Мы уходим.