9. Служба и унижение

Наши субботние ритуалы стали традицией. Каждую неделю Алина порола нас с отцом — то вместе, то по очереди, в зависимости от настроения. Но наказания были лишь вершиной айсберга. Настоящая жизнь, настоящая служба, настоящая покорность проявлялась в будничных мелочах. В каждом жесте, в каждой обязанности, которую мы исполняли для нашей Госпожи.

Я заметил это не сразу, а где-то через месяц после того, как Алина вошла в нашу жизнь. Она сидела в гостиной с книгой, а я проходил мимо с корзиной грязного белья. Отец стоял рядом с ней на коленях, держа в руках её только что снятые трусики. Шёлковые, чёрные, с кружевом. Они были влажными — и я знал, что это означает. Сегодня днём она снова была "по делам".

Отец прижимал трусики к лицу, вдыхая запах, и на его лице застыло выражение блаженной муки.

Он смотрел на следы чужой страсти — белесые, чуть заметные пятна на тёмной ткани. И я видел, что он не просто принимает это. Он наслаждается этим.

Алина подняла глаза от книги и лениво улыбнулась.

— Ну что, Саша, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Чувствуешь вкус своего соперника?

— Да, Госпожа, — благоговейно ответил отец. — Я чувствую его. Он сильный, грубый... достойный вас. Спасибо, что позволяете мне это видеть.

— Не благодари, — махнула она рукой. — Просто стирай аккуратно. Я люблю, чтобы бельё пахло свежестью, а не чужим мужчиной. Это моя территория.

Отец кивнул и пополз на коленях в ванную комнату, прижимая трусики к груди, как святыню. Я смотрел ему вслед, и внутри меня росло странное чувство — не зависть, не ревность. Восхищение. Он был идеальным рабом. Он принимал измены своей жены как подарок, как возможность служить ей ещё более преданно.

У меня были свои обязанности. Моя служба была не менее важной — я стирал её носки и колготки. Каждый вечер, когда Алина снимала их, уставшая после очередного дня, я забирал их из корзины и уносил в свою комнату.

Я садился на пол, брал в руки её маленькие шёлковые носочки или капроновые колготки, которые ещё хранили тепло её ног. Я вдыхал их запах — смесь её духов, пота, крема для ног. Иногда, особенно после долгой прогулки, запах был сильным, терпким, почти резким. И я наслаждался им.

Я подносил носки к лицу, целовал их, прижимал к щеке. Потом аккуратно, любовно намыливал их руками и выполаскивал в тёплой воде. Это был мой ритуал. Когда они высыхали, я складывал их стопочкой и относил в гардеробную, где Алина никогда не замечала моих стараний. И это тоже было правильно. Раб должен служить незаметно, не требуя благодарности.

— Сергей, — как-то вечером позвала меня Алина, когда я складывал её свежевыстиранные колготки. — Иди сюда.

Я подошёл и опустился перед ней на колени, готовый к любому приказу.

— Ты хорошо справляешься, — сказала она, поглаживая меня по голове. — Ты знаешь своё место. А вот твой отец...

Она сделала многозначительную паузу. Я поднял глаза.

— Что с отцом, Госпожа?

— Я решила, что ему нужна дополнительная... дисциплина, — сказала она, и в голосе её зазвучал металл. — У него в штанах слишком много свободы. Это неправильно.

Я не понял, что она имеет в виду, но уже через несколько дней я нашёл ответ.

Я выносил мусор и заметил в корзине упаковочную коробку. Чёрную, с изображением странного металлического устройства — что-то похожее на кружево из нержавейки, с замком. На коробке было написано: "Пояс верности. Мужская модель".

Моё сердце забилось быстрее. Я вытащил коробку, прочитал инструкцию, разглядел картинки. Это было устройство, которое заключало мужской орган в клетку, делая его недоступным для другой женщины. Только Госпожа могла снять замок. Только она решала, когда и, если её раб будет достоин освобождения.

Я спрятал коробку в своей комнате и в тот же вечер, когда Алина отдыхала в гостиной, решился на разговор. Я встал перед ней на колени, как делал всегда, и поднял на неё глаза.

— Госпожа, — начал я осторожно. — Я обнаружил в мусоре... коробку. С мужским поясом верности.

Алина приподняла бровь и усмехнулась.

— Ты заметил? Молодец. Да, я решила, что твоему отцу это будет полезно. Он слишком часто трогает себя. И вообще, его член мне не нужен. У меня есть любовники для этого.

Я проглотил ком в горле.

— А как же... как же отец?

— Он в восторге, — засмеялась Алина. — Он надел его в тот же вечер, как я купила. Сказал, что это лучшее, что я для него сделала. Теперь он чувствует себя по-настоящему моим рабом. Каждое утро он приносит мне ключ и молит разрешить сходить в душ. Я разрешаю, но под моим присмотром. Он больше не принадлежит себе.

Я слушал и чувствовал, как внутри меня поднимается странное волнение. Мне бы тоже хотелось такого. Мне бы хотелось, чтобы моя будущая жена, а может быть и сама Алина, заключила и мой член в такую же клетку.

— Госпожа, — решился я. — А можно... мне тоже?

Алина посмотрела на меня с удивлением, потом засмеялась — громко, искренне, но в этом смехе было не презрение, а снисходительная нежность.

— Тебе? — переспросила она. — Нет, Сергей. Ты ещё молод. У тебя вся жизнь впереди. Когда-нибудь ты женишься, и твоя жена сама решит, что делать с твоим достоинством. А мне не нужен импотент-пасынок. Ты будешь делать свою работу — стирать мои колготки, ухаживать за обувью, стоять на коленях. Этого достаточно.

Она подошла ближе и взяла меня за подбородок, заставляя смотреть ей в глаза.

— А вот твой отец... ему самое то. Ему пора становиться импотентом. Чтобы его член знал только одно — клетку. Чтобы мой муж не смел даже мечтать о том, чтобы войти в меня. Только лизать между ног, как положено рабу.

Она отпустила меня и улыбнулась.

— Жестоко, но правильно. Ты так не думаешь?

Я кивнул, чувствуя, как от её слов у меня перехватывает дыхание.

— Да, Госпожа. Жестоко, но правильно.

Алина повернулась и ушла в спальню. А я остался стоять на коленях, переваривая услышанное. В голове крутилась мысль: когда я повзрослею и женюсь, я обязательно попрошу свою жену сделать то же самое. Я хочу носить такую же клетку. Я хочу, чтобы моя жена контролировала каждое моё желание. Я хочу быть запертым, униженным, беспомощным перед её властью.

Я встал с колен и пошёл на кухню, где отец, стоя у плиты, готовил ужин для Алины. Я присмотрелся к нему внимательнее. Брюки его действительно странно облегали пах — металлический контур пояса верности выпирал под тканью. Отец двигался осторожно, как будто привыкал к новому ощущению постоянного давления на член.

— Пап, — позвал я тихо.

Он обернулся. На его лице сияла счастливая улыбка.

— А, Серёжа! Видел? — он повернулся ко мне, отставил кастрюлю и с гордостью оттянул резинку брюк, показывая металлическое устройство, плотно обхватывающее его пах. — Твоя мачеха сделала меня настоящим рабом. Теперь я даже в туалет хожу только с её разрешения. И знаешь, что? Я счастлив. Это то, чего я всегда хотел. Быть полностью подчинённым. Не иметь своей воли даже в таких вещах.

Я смотрел на его счастливое, почти безумное лицо и чувствовал, как в груди разливается тепло.

— Ты гордишься этим? — спросил я.

— Горжусь! — воскликнул он. — Я теперь не просто муж. Я — собственность. Я — вещь. Алина может делать со мной что угодно. И я благословляю её за это.

Он поставил ужин на стол и ушёл в комнату звать Алину. Я смотрел ему вслед и думал: мы не просто отец и сын. Мы — братья по рабству. Мы — два преданных пса, готовых лизать руки и ноги своей королеве.

Я вышел в коридор и наткнулся взглядом на Алину. Она шла к столу в своём шёлковом халате, и он почти ничего не скрывал. Увидев меня, она остановилась.

— Сергей, — сказала она, — сегодня вечером после ужина ты вычистишь мои туфли. Все пары, которые лежат в гардеробной. И не забудь поцеловать каждую.

— Да, Госпожа, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается сладкое тепло.

Она прошла мимо, коснувшись моего плеча, и я вдохнул запах её духов. Завтра будет новая суббота, новые розги, новая боль. А сегодня — просто служба. Просто уход за обувью моей королевы.

10. Венец нашей Госпожи

Год пролетел как один долгий, сладкий сон. Я почти перестал замечать, как время течёт — оно измерялось не днями и неделями, а субботними порками, вечерними ритуалами чистки обуви и теми редкими мгновениями, когда Алина удостаивала меня взглядом или прикосновением.

Она действительно расцвела. Её красота стала ослепительной, почти пугающей в своём совершенстве. Траты отца на её наряды, украшения, косметику и спа-процедуры были баснословными, но он отдавал их с радостью, с благоговением, словно каждый потраченный рубль был жертвой богине. И она принимала эти жертвы как должное.

Алина больше не скрывала своих любовников. Они приходили в дом открыто — высокие, уверенные мужчины, которых она выбирала по настроению. Иногда это были деловые партнёры отца. Иногда — случайные знакомые с вечеринок. Иногда — просто красивые парни, которых она подцепила в кафе или фитнес-клубе.

Отец не просто терпел это — он служил. Он подавал им напитки, стоя на коленях. Он убирал за ними. Он впускал их в дом и провожал до дверей, кланяясь и благодаря за то, что они доставили удовольствие его Госпоже. Его рога стали его гордостью, его трофеем, его смыслом жизни.

Что касается меня — я перестал смотреть на девушек своего возраста. Я перестал вообще смотреть на кого-либо, кроме Алины. Она заполнила собой всё моё сознание. Мои руки привыкли к её обуви, мои губы — к её ступням, моя душа — к каждому её слову, даже самому жестокому.

Но настоящим испытанием стал для меня тренер по фитнесу.

Маркус появился в нашей жизни три месяца назад. Алина решила, что ей нужно поддерживать форму, и наняла личного тренера. Это был высокий, статный мулат с тёмной бархатистой кожей, блестящими глазами и ослепительной улыбкой. Грудь колесом, руки как бревна, но двигался он с кошачьей грацией — и Алина смотрела на него не как на тренера.

Я видел это с первого дня. Отец видел тоже.

— Нравится? — спросила она как-то вечером, сидя в кресле, пока отец целовал её ноги после очередной тренировки.

— Очень, Госпожа, — ответил отец, не поднимая глаз. — Он сильный, красивый. Достойный вас.

— Да, — задумчиво произнесла она, — он хорош. И у него есть то, чего у тебя давно нет, Саша. Мужская сила.

Отец не обиделся. Он улыбнулся, прижимаясь губами к её пальцам.

— Я рад, Госпожа, что вы нашли того, кто может дать вам это. Я недостоин вас.

— Ты прав, — отрезала она. — Ты недостоин.

И с тех пор Маркус стал постоянным гостем в нашем доме. Не только для тренировок — он оставался на ночь. Алина больше не стеснялась. Иногда она даже позволяла отцу смотреть.

Я никогда не забуду первый раз.

Я стоял в коридоре, стирая её туфли, когда из гостиной донеслись стоны. Дверь была открыта. Алина лежала на диване, раскинув ноги, а Маркус стоял на коленях перед ней, его чёрные руки сжимали её бёдра. Отец сидел на полу в углу, как верный пёс, и смотрел. Смотрел, как чужой мужчина берёт его жену, как она стонет от удовольствия, как сдаётся этому мулату.

Когда Маркус кончил, он вышел из гостиной, на ходу застёгивая джинсы. Алина, разомлевшая и улыбающаяся, позвала отца. Он подполз к ней на коленях.

— Поцелуй, — приказала она и притянула его к себе.

Я видел, как она поцеловала отца в губы — долгий, влажный поцелуй. Но я знал, что она делает это не для него. Она передавала ему вкус Маркуса. И отец принимал это с благоговением, закрыв глаза, вдыхая чужой запах.

Алина часто провожала Маркуса до дверей. И каждый раз, прощаясь, она целовала его смуглый член — демонстративно, медленно, с наслаждением. Он улыбался, гладил её по голове и уходил. А она потом возвращалась к отцу и целовала его, давая попробовать.

Я стоял в тени и смотрел на это. Моё сердце колотилось от восторга. Это было прекрасно. Это было правильно.

Пояс верности Алина теперь снимала с отца всё реже — только для того, чтобы унизить, чтобы показать ему, что он импотент без её воли. Он простаивал на коленях часами, умоляя позволить ему хотя бы прикоснуться к себе, но она лишь смеялась.

— Ты не достоин, Саша, — говорила она. — Ты у меня даже кончать не умеешь без разрешения. Лежи и молчи.

И он лежал, сжимая металлическую клетку на паху, и тихо плакал от счастья.

***

Наконец в Россию приехала моя мать. Она позвонила отцу, сказала, что хочет увидеться, что соскучилась по сыну. Отец передал мне этот разговор, и я замер.

— Твоя мама хочет встретиться, — сказал он.

Я поднял на него глаза. Внутри меня что-то дрогнуло — старая, давно похороненная привязанность. Но я взял себя в руки.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Я не буду с ней встречаться.

Отец удивился.

— Почему? Она же твоя мать, Серёжа. Как бы там ни было...

— Я принадлежу Алине, — перебил я. — Я её раб. Встречаться с другой женщиной — даже с матерью — было бы неуважением к ней. Алина — моя Госпожа. Только она имеет право на моё время.

Отец хотел что-то сказать, но промолчал. Он понимал меня. Как никто другой.

Но когда Алина узнала об этом, она пришла в ярость.

Я стоял перед ней на коленях в гостиной, опустив голову. Она ходила взад-вперёд, нарезая круги вокруг меня, и в руках у неё уже были ивовые прутья — свежие, гибкие.

— Ты отказываешься встретиться с собственной матерью? — голос её звенел от гнева. — С женщиной, которая тебя родила? Которая выносила тебя под сердцем? Которая мучилась в родах?

— Да, Госпожа, — прошептал я. — Я не хочу оскорблять вас...

— Молчи! — рявкнула она. — Ты не имеешь права решать, что оскорбительно для меня, а что нет. Твоя мать заслуживает уважения. Она родила тебя, глупого щенка. И если ты думаешь, что твоя рабская преданность мне освобождает тебя от обязанности почитать родителей, ты глубоко ошибаешься!

Я поднял на неё глаза. В её взгляде горел огонь — но не холодный, как обычно, а горячий, почти материнский. Она сердилась не потому, что я ослушался. Она сердилась потому, что я не понял главного.

— Ложись! — приказала она. — Сейчас же!

Я послушно лёг на живот на ковёр, вытянув руки вперёд. Алина зашла сзади, и я услышал свист прутьев.

Удар обжёг мои ягодицы — сильнее, чем когда-либо. Она не сдерживалась.

— Почитай мать! — кричала она, обрушивая на меня удар за ударом. — Она тебя родила! В муках родила! А ты смеешь отворачиваться от неё?!

— Простите, Госпожа! — закричал я. — Простите!

— Не меня! Её проси! Свою мать! — она била снова и снова, без счёта. — Будешь стоять на коленях перед ней! Будешь целовать ей руки! Будешь благодарить за то, что она дала тебе жизнь!

Розги свистели и впивались в мою кожу. Я плакал — не от боли, а от осознания своей ошибки. Она была права. Моя мать, какой бы она ни была, заслуживает уважения. Алина учила меня этому. Прямо сейчас, с розгами в руке.

Когда она закончила, мои ягодицы горели. Я лежал на ковре, всхлипывая, и чувствовал, как она присела рядом и погладила мои волосы.

— Завтра ты встретишься с ней, — сказала она уже спокойно, почти нежно. — Ты извинишься. Ты поклонишься ей в ноги, как настоящий сын. И ты передашь ей мою благодарность за то, что она вырастила такого хорошего раба. Понял?

— Да, Госпожа, — прошептал я сквозь слёзы. — Спасибо вам. Спасибо, что учите меня.

На следующий день я встретился с матерью.

Мы сидели в кафе. Она выглядела старше, чем я помнил, но всё такой же красивой, ухоженной. Вокруг неё витал запах её дорогих духов, который я помнил с детства.

— Серёжа, — сказала она, улыбаясь, — я так рада тебя видеть. Ты вырос, возмужал...

Я сидел напротив неё, сжимая в руках чашку с чаем. Внутри меня всё дрожало — не от страха, а от волнения. Я должен был сделать то, что приказала Алина.

— Мама, — начал я, и голос мой дрогнул, — я должен кое-что сказать тебе. И попросить прощения.

Она удивлённо подняла брови.

— За что, сынок?

Я встал из-за стола. В кафе было много людей — посетители, официанты. Но мне было всё равно. Я отошёл от стола и медленно, торжественно опустился перед ней на колени.

— Я должен извиниться перед тобой, мама, — сказал я, глядя ей в глаза снизу вверх. — За то, что не хотел с тобой встречаться. За то, что забыл о своём долге. Ты родила меня, ты воспитала меня. И я обязан тебе жизнью.

Мать смотрела на меня с удивлением. Её глаза расширились, на лице отразилась растерянность. Она, конечно, не ожидала такого.

— Серёжа... — начала она.

— Моя мачеха, Алина, — продолжил я, — научила меня уважать тебя. Она выпорола меня за то, что я хотел отказаться от встречи. Она сказала, что я должен почитать мать. И она была права.

Я взял руки матери и прижался к ним губами, как учила меня Алина.

— Прости меня, мама. Прости за мою глупость. Я люблю тебя. И я обещаю, что больше никогда не буду отворачиваться от тебя.

По щеке матери скатилась слеза. Она наклонилась, обняла меня за голову и прижала к себе.

— Мой мальчик... — прошептала она. — Что же с тобой сделали...

— Со мной сделали всё правильно, — ответил я, не поднимая головы. — Алина... она хорошая. Она научила меня быть мужчиной.

Я поднял на неё глаза и улыбнулся сквозь слёзы.

— Она просила передать тебе благодарность. За моё воспитание. За то, что ты дала мне жизнь.

Мать застыла. Она смотрела на меня, и в её глазах читалась сложная гамма чувств — удивление, боль, но потом... признательность.

— Передай ей, — сказала она тихо, — что я благодарна. Что я рада, что у тебя есть такой человек. Даже если я не до конца понимаю...

— Она моя королева, мама, — прошептал я, целуя её руки. — И я навсегда останусь её рабом.

***

Я вернулся домой с лёгким сердцем. Алина ждала меня в гостиной.

— Ну что? — спросила она, подняв глаза от книги.

— Я сделал всё, как вы велели, Госпожа, — ответил я, опускаясь перед ней на колени. — Я извинился. Я поклонился в ноги. Я сказал, что вы научили меня уважать мать.

Алина улыбнулась и погладила меня по голове.

— Хороший раб. Ты меня радуешь.

— Она просила передать вам благодарность, — добавил я. — За моё воспитание.

Алина усмехнулась.

— Ну что ж. Приятно, когда ценят твой труд.

Она взяла меня за подбородок, заставляя смотреть ей в глаза.

— А теперь слушай меня внимательно, Сергей. У меня есть для тебя новость.

Я затаил дыхание.

— Я беременна, — сказала она просто. — От Маркуса.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но это не было потрясением. Это было осознанием величия.

— Госпожа... — выдохнул я.

— Да, у тебя будет смуглый братик, — засмеялась она. — Или сестрёнка. Я ещё не знаю.

Она откинулась на спинку кресла, положив руки на ещё плоский живот.

— Твой отец в восторге, — сказала она. — Он сам подал мне идею. Сказал, что хочет, чтобы я родила от сильного мужчины. Что это будет его способ продлить род — через чужое семя. Потому что своё он уже не может.

Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди поднимается волна счастья и гордости.

— Богиня, — прошептал я. — Вы — богиня.

Алина улыбнулась, и в этой улыбке было столько силы, столько величия, что у меня перехватило дыхание.

— Иди сюда, — сказала она, похлопав по полу рядом с собой. — Поцелуй мой живот. Поблагодари за то, что я даю вашему роду новую жизнь.

Я подполз к ней на коленях, прижался губами к её животу и поцеловал его. Через тонкую ткань платья я чувствовал тепло её тела. Я представлял, как там, внутри, растёт жизнь. Жизнь, которую она носила под сердцем. Не от моего отца, не от какого-то достойного мужчины — от того, кто взял её силой, кто был достаточно мужественным, чтобы дать ей потомство.

— Благодарю вас, Госпожа, — шептал я, целуя её живот. — Спасибо за это чудо. Спасибо, что позволили нам принять его в наш дом.

Алина гладила меня по голове, как верного пса.

— Ты будешь ему хорошим братом, — сказала она. — Ты будешь нянчить его, будешь водить его в школу, будешь защищать его. И ты будешь благодарить меня за то, что я дала тебе эту возможность.

— Да, Госпожа, — прошептал я. — Я буду благодарить вас вечно.

***

Вечером мы собрались все вместе — Алина, отец и я. Алина сидела в своём кресле, положив руки на живот. Отец стоял рядом на коленях и целовал её ноги. Я стоял чуть позади, на коленях тоже, и смотрел на эту картину.

Она была прекрасна — наша королева, наша богиня. Наша Мадонна с будущим смуглым младенцем. Она была центром нашего мира, нашим смыслом, нашим всё.

— Представляете, — сказала она мечтательно, глядя в потолок, — как он будет красивым. Смуглая кожа Маркуса, мои глаза, моя улыбка. Будет настоящим принцем.

— Он будет императором, Госпожа, — прошептал отец. — Нашим маленьким императором.

— Он будет вашим сыном, — добавил я. — Моим братом. Мы будем любить его.

Алина улыбнулась и погладила меня по голове, а потом отца.

— Вы у меня хорошие рабы, — сказала она. — Я вас люблю. По-своему. Вы не идеальные мужчины, вы слабые. Но вы мои. И это главное.

Мы с отцом переглянулись. В его глазах я увидел ту же бесконечную преданность, что жила в моём сердце.

— Мы ваши, Госпожа, — сказал я. — Навсегда.

Она вздохнула и закрыла глаза, откинувшись на спинку кресла. Мы так и остались стоять на коленях — два раба, отец и сын, братья по унижению и поклонению. А она, наша королева, улыбалась своим мыслям. Её живот хранил в себе новую жизнь — сильную, от другого мужчины, который был достоин её.

Я смотрел на неё и знал: я счастлив. Я счастлив быть её рабом. Я счастлив служить ей. Я счастлив, что она носит под сердцем ребёнка, который станет моим братом — и который, возможно, однажды тоже будет стоять перед ней на коленях.

Это была наша семья. Странная, извращённая, безумная — но наша. И я хотел, чтобы это никогда не кончалось.

— Спокойной ночи, Госпожа, — прошептал я.

— Спокойной ночи, мои рабы, — ответила она, не открывая глаз.

И мы остались стоять на коленях, охраняя её сон, пока за окнами поднималась луна.