Свет в зале был тёплый, медовый — из тех, что льётся не из ламп, а будто из самих стен, из позолоты рам и хрусталя. Настя несла поднос, держа спину так ровно, будто на затылке у неё лежала книга, как учили на тренинге. Канапе с трюфелем, тарталетки с крабом, что-то с чёрной икрой, чего она сама никогда не пробовала и, наверное, не попробует. Она скользила между гостями, и её белая блузка с чёрной бабочкой была здесь такой же деталью интерьера, как напольные вазы и живые орхидеи в кадках.

Она умела смотреть, не глядя. Это тоже часть её профессии — быть невидимой и всё замечать.

Вот их-то она и вычисляла. Эскортниц. Их выдавало не платье — платья у них были дорогие, дороже, чем у иных настоящих жён. Их выдавало другое. То, как они держали бокал: чуть слишком бережно, будто боялись, что его отнимут. Как смеялись — на полсекунды раньше, чем нужно, на всякий случай. Как их взгляд, скользя по залу, цеплялся не за собеседника, а за общую диспозицию: кто главный, к кому повернуться, когда старик в смокинге кладёт руку на голую спину. Настоящие богачки так не смотрели. Богачки вообще почти не смотрели по сторонам — им было незачем. Мир и так поворачивался к ним лицом.

А эти работали. Как и Настя. Только Настя таскала подносы, а они — таскали себя.

И вот эту, у мраморной колонны, Настя вычислила сразу. Тёмная шатенка, тонкая, как стебель, в платье цвета жидкой ртути. Красивая — этого не отнять. Платье обтекало её тело, как вторая кожа, ловя каждый отблеск свечей, и казалось, что она сама слегка светится в полумраке зала. Она смеялась в кругу троих мужчин, откидывала голову, обнажая длинную шею. Она была счастлива по-настоящему, всем телом — купалась в этом свете, в запахах дорогого дерева и женских духов за триста евро флакон, и явно воображала себя одной из них. Своей.

«Наслаждайся», — подумала Настя без злобы. — «Скоро начнётся главное развлечение вечера, посмотрим на тебя тогда».

Она подошла ближе. Профессионально, бесшумно, чуть наклонив поднос.

— Канапе?

Мужчины даже не обернулись — это нормально, это Настя простила бы легко. Богатые не видят прислугу, и в этом нет обиды, это как не замечать дверную ручку. Один из них — седой, загорелый, с перстнем, который стоил больше, чем Настя зарабатывала за год — держал руку на талии шатенки, и пальцы его чуть двигались, поглаживая шёлк платья, скользя по нему с ленивой собственностью. Настя видела, как под тканью напряглись мышцы на спине шатенки — чуть-чуть, едва заметно, как у кошки, которую гладит чужой человек. Но она не отстранилась. Улыбнулась шире.

Им — можно. Они другой породы. Но шатенка обернулась.

Обернулась и посмотрела на Настю сверху вниз — а была всего на пятнадцать сантиметров выше на своих шпильках. Скользнула презрительным взглядом по блузке, по бабочке, по подносу. По плотной, крепко сбитой фигуре Насти, по её круглым щекам, по гладко зачёсанным волосам.

— Мы не голодны, — сказала она.

И, чуть повернувшись обратно к мужчинам, добавила негромко, но так, чтобы слышали и они, и Настя:

— Их сюда напускают целыми стадами. Хоть бы отбирали, что ли.

Мужчина слева хмыкнул. Кто-то из них сказал что-то ещё — про свежий воздух, про разнообразие, Настя не разобрала, да и не старалась. Все трое засмеялись, и шатенка засмеялась вместе с ними — легко, откинув голову, уже забыв про Настю, уже вернувшись в свою прекрасную выдуманную жизнь.

Настя не изменилась в лице. Ни на миллиметр. Профессионализм — это когда лицо живёт отдельно от того, что внутри.

— Приятного вечера, — ровно сказала она и отошла с прямой спиной.

А внутри что-то темнело и наливалось тяжестью, как небо перед грозой. И зло подумала: «Кем ты себя возомнила, шлюха!». Богачам она прощала каждый вечер, потому что они были другой породы, к ним и обижаться было бессмысленно. Но эта — такая же наёмная. Такая же прислуга, только её товар — не поднос, а она сама. Её тонкая шея, её жилка, её смех, откинутая голова — всё это товар, всё это оплачено, и она это знает, и всё равно смотрит сверху вниз.

Она сама не заметила, как перестала жалеть её. Жалость сгорела быстро, дочиста, и на её месте осталась только ненависть. К той тонкой шее, к тому, как она смеялась, откинув голову, к её фальшивой породе. К тому, как платье цвета ртути обтекало её тело, и как мужчины смотрели на неё, и как её голая спина напрягалась под чужими пальцами. «Красивая. И пустая, как этот бокал, что ты держишь так, будто у тебя его отнимут».

Настя несла канапе дальше, вглубь этого медового света, унося свою ненависть бережно, как этот самый бокал. В самом центре зала, на небольшой сцене стояло накрытым таинственными колпаками то, что в приглашениях значилось как «эксклюзивное развлечение вечера» — и Настя знала, что шатенка в платье цвета ртути будет там обязательно.

«Мы ещё посмотрим на тебя во время сбора урожая», — подумала Настя, и на губах её чуть дрогнуло — не улыбка, скорее тень улыбки. Она не стала задерживаться на этом. Где-то в другом конце зала кто-то уже поднимал руку, подзывая её. 

Девушку в платье цвета жидкой ртути звали Маша. И Маша действительно наслаждалась. Ей даже нравился этот вечер — мягкий свет, запах дорогого дерева, вкусное шампанское не меньше чем по триста евро бутылка. Она стояла у колонны, и трое мужчин вокруг неё были как три пальмы в кадках, они, казалось, приросли на месте и каждый смотрел с тем особым голодом, который она научилась различать ещё в первые месяцы работы. Не просто похоть — голод собственника,  который платит и хочет получить всё, до последней капли.

Когда ведущий вышел на сцену, лучезарно улыбаясь, Маша чуть повернула голову, не выпуская из поля зрения своих троих мужчин. Сердце её стукнуло быстрее — от страха и от азарта. Она любила игры. Любила соревнования.

— Дамы и господа, внимание! Почти пришло время для нашей главной забавы этого вечера. Ровно в полночь я объявляю старт конкурса «Сбор урожая»!

Ведущий с улыбкой начал снимать колпаки, открывая гостям вид на стеклянные ёмкости — размером примерно с поллитровую банку, только высокие, тонкие, с раструбом наверху. На ёмкостях была шкала. Возле каждой банки стояла табличка с именем, и ведущий начал озвучивать их, по очереди касаясь каждой:

— Посмотрите на эти сосуды. Вот Маша, вот Кристина, вот Юля, вот Лера, а это Эля!...

Он называл сосуды по именам, и это не было ошибкой - участницы, по сути,  и были полулитровыми банками.

— Каждая из наших прекрасных спутниц сегодня станет настоящим резервуаром. Правила предельно просты: с полуночи и ровно на три часа эскортницы превращаются в охотниц за спермой. Ваша цель, девушки, — собрать в свой именной сосуд как можно больше мужского семени.

Она слушала, чуть приоткрыв губы. Её имя — первое. Это совпадение, конечно, но Маша восприняла его как хороший знак. Двадцать тысяч евро. Сумма, ради которой стоит постараться. Она вспомнила прошлый конкурс — три месяца назад, на вилле в Ницце: тогда победила Кристина, набрав на десять миллилитров больше. Десять миллилитров! Разница всего лишь в два слива спермы. Обидно, как проигранный матч в последний секунды. Кристина тогда ходила с победной улыбкой весь следующий день, и Маша поклялась, что в следующий раз всё будет иначе.

Ведущий поднял руку, и шум в зале чуть стих. Он жестом подозвал официантку — и Маша увидела, как через зал скользит девушка с серебряным подносом. На подносе лежала горка разноцветных стеклянных и силиконовых затычек. Разнокалиберных, от изящно-небольших до совершенно диких размеров, от которых Маша, даже при всём её опыте, внутренне содрогнулась. Они поблёскивали в медовом свете, как десерт. Официантка стояла гордо: спина прямая, подбородок поднят. Она несла этот поднос так, будто предлагала гостям не затычки для чужих дырок, а дегустационный набор редкого вина. Её красивое лицо было абсолютно непроницаемым. Ни тени усмешки, ни тени брезгливости. Ведущий взял одну затычку, покрутил её пальцами, демонстрируя залу, и пояснил с лукавой улыбкой:

— Это пробки, дамы и господа, чтобы не упустить ни капли нашего драгоценного урожая! Разные размеры и формы — на любой вкус и, скажем так, на любую дырку. Такие затычки будут разносить наши официанты. Подзывайте их в случае необходимости. Пожалуйста, разбирайте инвентарь.

Официантка Настя поплыла по залу с улыбкой, а гости потянулись к подносу, как дети к витрине кондитерской. Мужчины брали затычки в руки, взвешивали на ладони,  весело обсуждали что-то между собой. Какой-то солидный господин начал жонглировать затычками, вызывая одобрительный смех. 

— Пусть победит сильнейшая! — сказал ведущий, и зал захлопал.

Маша не хлопала. Она стояла неподвижно и чувствовала, как внутри нарастает тугое, плотное возбуждение — не сексуальное, а то, что бывает перед стартом гонки. Маша чуть сжала бёдра, представляя, как пробки войдут внутрь, как герметично запрут в ней всё, что накопится за эти три часа. Ни капли мимо. Счётчик в голове уже включился. Оставалось двенадцать минут. Настя проходила мимо и едва удержалась, чтобы не предложить Маше пробку с подноса - ведь конкурс еще не начался.

Маша мысленно перебирала соперниц. Кристина — опытная, всё умеет, работает быстро, но слишком осторожна, бережёт себя. Юля — единственная среди них милфа, обстоятельная дама, потратит много времени на одного. Маша вспомнила, что Юля жаловалась на давление недавно, она точно не в лучшей форме. Эля — очень резвая и смелая, сильна в оральном, но слаба в анальном. Лера — тёмная лошадка, новенькая. Маша знала свои преимущества: скорость, самоотверженность, профессионализм, и — главное — её опыт в анале мало кто мог переплюнуть. Это было её умение, её талант, её оружие.

Когда часы начали бить полночь, Маша как раз стояла рядом с седовласым господином. Она заметила, как его взгляд изменился — за один удар маятника. Из вежливого стал плотоядным. Он оценивал её. Не как собеседницу — как шлюху. Гость деликатно поинтересовался планами собеседницы, всё ещё сдерживая похоть:

— Маша, а это ведь Вы будете сражаться за 20 тысяч евро, я угадал?

И Маша ослепительно фальшиво улыбнулась:

— Я буду. A Вы мне поможете?

Двенадцатый удар.

Мужчина мерзко заулыбался и резко выхватил бокал из её руки. Пальцы его впились в её груди, вытягивая их из глубокого декольте, и Маша охнула — не от боли, но от резкого перепада. Ещё секунду назад она была элегантной спутницей, женщиной с именем и историей, хоть и выдуманной, а теперь — просто полулитровой банкой для спермы. Статус рухнул мгновенно, как лифт с оборванным тросом, и от этого падения внутри полыхнуло жаром. Но девушка улыбнулась, обнажая ряд красивых ровных зубов. Профессионализм — это когда лицо живёт отдельно от того, что внутри.

— Конечно, я сделаю всё что в моих силах, — прорычал он, надавив ей на плечи. — Стань на колени и отсоси у меня, шлюха.

Маша опустилась на колени, и мраморный пол был холодным сквозь тонкую ткань платья. Руки её уже работали — расстёгивали молнию, доставали его толстый, тёплый член. Она обхватила его губами, привычно, профессионально, и начала работать головой, а вокруг нарастал гул стонов и шлёпков — другие мужчины уже находили своих шлюх, и вечер превращался в то, чем он и должен был стать...