Предисловие

Есть в человеческой памяти такие уголки, куда возвращаешься не с болью, а с глубокой, светлой благодарностью. Минуло столько лет, жизнь давно вошла в своё размеренное, привычное русло, но иногда — особенно в тихие утренние часы или перед сном — я вдруг ощущаю тот самый запах. Запах дикой полыни, хвои и ледяной, прозрачной воды Иссык-Куля.

Девяностые годы... Время, когда всё вокруг рушилось и создавалось вновь, а мы были молоды, полны сил и необъяснимого, гордого предчувствия свободы. Мне было всего двадцать четыре. До той точки, после которой началась моя взрослая, понятная и предсказуемая жизнь, оставались ещё несколько лет. Но именно тогда, на том знойном озёрном берегу, между величественными скалами Тянь-Шаня, судьба подарила нам маленькую вспышку — короткую, искреннюю и настоящую.

Этот текст — не попытка что-то вернуть или о чём-то пожалеть. Это лишь нежный, тёплый отблеск ушедшего девичьего лета на пороге старости. Моё светлое воспоминание о дружбе, о неожиданной нежности и о том последнем закате моей молодости, после которого каждый из нас отправился навстречу своей собственной судьбе...

*** *** ***

Наш приезд на Иссык-Куль в том далеком девяносто седьмом казался настоящим спасением от душной городской суеты. Мне едва исполнилось двадцать четыре — время, когда жизнь кажется бесконечной. До моей свадьбы было ещё несколько лет и я была свободна как ветер. Мы приехали вдвоём с Калыс. Ей было двадцать, яркая, стройная брюнетка с точёной фигурой.

Нам невероятно повезло: у родителей Калыс был свой уютный дом всего в километре от побережья, так что искать жильё или ютиться в шумных пансионатах не пришлось. Каждое утро начиналось одинаково: мы соответственно одевались вернее раздевались,  брали подмышки покрывала и не спеша шли пешком к воде по нагретой солнцем грунтовой дороге, дыша густым, сухим воздухом, пропитанным запахом полыни и озёрной свежести.

В тот день Иссык-Куль был удивительно умиротворённым и прозрачным, словно гигантское зеркало, в котором отражалось бездонное горное небо. Придя на наш привычный облюбованный пятачок берега, мы с Калыс сбросили лёгкие летние накидки и широкие шелковые шаровары, оставшись в открытых купальниках-бикини. Вода была прохладной, бодрящей, и мы долго плавали, резвясь как девчонки, выплывая на глубину и подставляя плечи ласковому солнцу.

Наплававшись вволю, мы вышли на берег и растянулись на раскалённом, золотистом песке. Вода мгновенно высыхала на разогретой коже, оставляя едва заметный след соли. Мы смеялись, обсуждали какие-то девичьи пустяки и жмурились от ярких бликов, когда неподалёку раздались уверенные мужские шаги и лёгкий, прохладный всплеск.

— Девчонки, вы так отчаянно ныряете и заплываете, будто тут каждый день спасатели на дежурстве! — раздался над нами густой, с лёгкой хрипотцой баритон.

Я приподнялась на локтях, откидывая мокрые каштановые волосы, и заслонила глаза ладонью от солнца. Рядом с нами стояли двое мужчин, явно местного закала, с золотистым загаром и той неторопливой, уверенной грацией, которая сразу привлекает внимание. Разговор завязался сам собой — легко, непринуждённо, без навязчивости. Ребята оказались невероятно обаятельными собеседниками. Спустя какие-то десять минут шуток и лёгкого флирта под палящим иссык-кульским солнцем мы уже знали их имена. Так и состоялось наше знакомство с Альбертом и Замиром. Два друга оба занимались в столице каким-то бизнесом. В те годы это было очень престижно заниматься куплей-продажей... вот и наши новые друзья были из таких. А сюда они приезжают по несколько раз за лето отдохнуть, поплавать.

Парни привлекали к себе внимание сразу. Альберту было тридцать два — высоченный, почти двухметровый брутал с темной двухдневной щетиной и широким размахом плеч. Замир, почти его ровесник — тридцатилетний коренастый азиат, чуть выше меня ростом, с абсолютно гладким словно у юноши лицом без усов и бороды, внимательными темными словно прищуренными глазами монгола и открытой улыбкой.

Общение завязалось как-то естественно словно мы были старые друзья и просто не виделись несколько лет, между Альбертом и Калыс буквально с первых минут вспыхнула мощнейшая химия. Это было видно невооружённым глазом: то, как он смотрел на неё сверху вниз, как она кокетливо поджимала свои пухлые губы и смеялась над его шутками. Они мгновенно нашли общий язык и словно перенеслись в свой собственный мир.

Мы с Замиром оказались «напарниками» в этой неожиданной компании. Сначала мы просто переглядывались с понимающими улыбками, наблюдая за быстро развивающимся спонтанным романом наших друзей, но постепенно, за лёгкими разговорами и шутками, искра начала проскакивать и между нами. Замир оказался очень внимательным, обаятельным и обходительным собеседником.

Парни тут же взяли нас в оборот, окружив чисто мужской заботой — принесли прохладительные напитки, расставили зонт и укрыли нас от палящего солнца. А под вечер, когда солнце стало клониться к горизонту, подсвечивая горные вершины золотом, Альберт с гордостью предложил:

— Девчонки, хватит вам топтать пыль пешком. Завтра мы везём вас в настоящее путешествие по местным красотам. Наша «машина» пройдёт где угодно! — было видно что парень просто фанат бездорожья.

Оказалось, они приехали на пляж на своей прокачанной, подготовленной к любым горным испытаниям «Ниве». Мы с Калыс переглянулись, и по её сияющим глазам я поняла — отказываться никто не собирается.

*** *** ***

Утро следующего дня встретило нас звонким, прозрачным воздухом. Озеро вдали казалось глубокой синей чашей, зажатой в ладонях гор. Когда у ворот дома родителей Калыс раздался басовитый, рокочущий звук мотора, мы уже ждали на крыльце. У ворот стояла вишневая «Нива» — не просто советская машина, а настоящая горная крепость: с высокой подвеской, массивными зубастыми шинами, дугами с фарами и экспедиционным багажником на крыше.

Альберт, выбравшись из кабины, словно заполнил собой всё пространство двора. Его широкая улыбка сквозь двухдневную щетину и тот особый, с поволокой, взгляд, которым он сходу одарил Калыс, задали тон всему дню. Замир же спрыгнул с пассажирского сиденья более сдержанно, но в его тёмных глазах светилось искреннее, очень теплое радостное внимание. Он тут же подскочил, чтобы помочь нам уложить вещи, аккуратно приняв из моих рук сумку и как бы невзначай касаясь моих пальцев своим сильным, шершавым запястьем.

Первые полчаса мы мчались по асфальту вдоль побережья, но затем «Нива» резко свернула вправо, прямо к подножию темнеющих гигантов.

Альберт гнал свою Ниву по дну одного из диких, глубоких ущелий, куда обычные отдыхающие на рейсовых автобусах или легковушках заглядывать даже не помышляли.

И началось наше долгое, встряхивающее всё тело восхождение. Дорога быстро превратилась в узкую грунтовую полоску, испещренную глубокими колеями, вымытыми весенними ручьями. Чем выше мы поднимались, тем жестче становилось бездорожье. Транспорт тут не ездил никогда. Машина то переваливалась с боку на бок, заставляя нас с Калыс на заднем сиденье взвизгивать и хвататься за поручни, то ревела мотором, преодолевая россыпи крупных валунов.

За рулем Альберт держался невероятно уверенно. Его мускулистые руки легко крутили тугой руль, а Калыс не сводила с него восхищенного взгляда. Каждая встряска, каждый резкий поворот только сближали их: она то и дело трогала его плечо, смущенно смеялась, а он, переключая передачу, как бы случайно оглядывался на неё.

Мы с Замиром сидели друг за другом. Мои пышные каштановые волосы растрепались от ветра, влетавшего в открытое окно, и их локоны били меня по щекам. Замир обернулся посмотрел на меня полным понимания взглядом но я в его взгляде заметила и ещё что-то, что было не просто вежливостью или игрой. Это был неприкрытый мужской интерес.

Мы пробирались сквозь ущелье почти полдня. Пейзаж за окнами менялся: сухие пристепные холмы сменились редкими Тянь-Шаньскими елями, а затем мы въехали в настоящий густой лесной коридор, где пахло хвоей, мокрым камнем и ледяной свежестью. Внизу, глубоко под нами, гремела и пенилась бурная горная река, несущаяся по валунам.

Наконец, к середине дня ущелье слегка расширилось, образовав уютную, закрытую со всех сторон скалами и высокими елями поляну прямо у спокойного затона реки.

— Ну всё, приехали, идеальное место! — объявил Альберт, глуша мотор. В наступившей тишине остался только шум воды и шелест ветра в кронах деревьев.

Вторую половину дня мы посвятили обустройству нашего лагеря. Это была приятная, неторопливая суета. Замир с Альбертом достали из багажника брезентовую палатку, и мы все вместе взялись ее ставить. Калыс подавала колышки, я расправляла растяжки, а парни вбивали их в мягкую, пахнущую прелыми иголками землю. Наша подсознательная сыгранность с Замиром удивляла: нам почти не требовалось слов, чтобы понимать друг друга. Когда мы вместе натягивали тент, наши руки то и дело соприкасались, и каждый раз этот короткий контакт отзывался приятным током где-то внизу живота.

Когда палатка встала, а спальники были разложены внутри, Альберт вдруг огляделся по сторонам, поправил ремень и, посмотрев на Калыс особым, потемневшим от желания взглядом, громко произнес:

— Так, надо бы сухих дров для костра припасти, а то ночью в горах дубак. Калыс, поможешь мне наверху, у скал? Там вроде сухостой видел.

— Конечно, с удовольствием! — тут же откликнулась она застенчиво хихикнув. Её щеки пылали румянцем, а черные глаза блестели так ярко, что всё становилось понятно и без слов.

Они ушли вверх по тропе, скрываясь за густыми ветвями елей. Какая уж там сухая древесина... Взаимное притяжение между двухметровым славянским бруталом и тоненькой брюнеткой-азиаткой за эти часы дошло до своего апогея, и было ясно, что «за дровами» они уйдут не очень далеко, но вернутся совсем не скоро.

Мы с Замиром остались у палатки вдвоем. Солнце уже начало медленно сползать за вершину скалы, отбрасывая на поляну длинные, прохладные тени, а воздух наполнялся вечерним горным свежим густым ароматом.

— Ну что, Наташа, напарница моя, давай готовить настоящий горный ужин? — с улыбкой сказал Замир, доставая из багажника тяжелый чугунный казан. — Семейный рецепт, дамлама с свежей бараниной. Без твоих красивых ручек я точно не справлюсь.

Он быстро сложил из острых камней очаг водрузил на него казан и чиркнул спичкой. Смоченная в бензине ветошь тут же пыхнула красным огнем, а следом затрещал и сухой хворост. Я присела рядом на раскладной стульчик, раскладывая на доске овощи: сочные помидоры, сладкий перец, лук и молодой картофель. Замир занялся мясом. Его движения были ловкими, уверенными — настоящими, мужскими. Он нарезал баранину крупными сочными кусками, укладывая их на дно разогретого казана, где уже шипел курдючный жир.

— Подашь лук? — попросил он, подняв на меня взгляд.

Я подошла к нему передавая нашинкованный лук. В этот момент Замир не выдержал: он поднялся во весь рост, оказавшись совсем близко. От него пахло дымом, горным воздухом и хорошим мужским парфюмом. Моя легкая летняя кофта едва защищала от вечерней прохлады, и Замир, заметив, как я слегка вздрагиваю, мягко взял меня за плечи. Его ладони были горячими.

— Тебе не холодно? — тихим, бархатным голосом спросил он, оглаживая мои плечи и спускаясь пальцами по спине, вдоль позвоночника.

— С тобой... нет, — ответила я, явно флиртуя с ним и снизу вверх глядя в его гладкие, темные, восточные глаза.

Замир чуть наклонился, его губы оказались буквально в сантиметре от моих. Он не спешил — давал мне время, смакуя момент, пока хворост тихо постреливал под казаном, а с гор веяло вечерней прохладой…

*** *** ***

В казане нежно шипело в курдюке мясо, отдавая первый сочный аромат, Замир убавил огонь, заложил поверх мяса ровные слои нашинкованного лука, моркови, сладкого перца и спелых иссык-кульских помидоров. Сверху он аккуратно укрыл всё целыми листьями капусты и плотно прижал тяжелой чугунной крышкой.

— Теперь главное — терпение, Наташа, — тихо сказал Замир, вытирая руки полотенцем. — Настоящая дамлама не терпит суеты. Она должна тихонько томиться в собственном соку. Как и всё хорошее в этой жизни.

Мы уселись рядом на раскладные стульчики у самого очага. Прохлада с гор опускалась всё заметнее, подбираясь к самой поляне. Вокруг нас возвышались величественные скалы ущелья Григорьевское — того самого Чон-Ак-Суу, о котором с таким восхищением еще в машине рассказывали парни. Воздух становился густым, пахнущим хвойной смолой Тянь-Шаньских елей, ледяной водой речки и дымком от костра.

Замир подкинул в костёр пару сухих веток, и языки пламени ярко осветили его спокойное, гладкое лицо. Разговор завязался сам собой — неторопливый, доверительный, какой бывает только в горах у огня, когда городская суета остаётся где-то далеко внизу.

— Ты здорово держишься в горах, — улыбнулся Замир, глядя на меня сквозь языки пламени. — Не каждая городская девушка выдержит такую тряску на Ниве.

— Мне нравится я люблю горы, — честно ответила я, поправляя выбившийся из прически локон. — Здесь всё такое... настоящее. Вольное.

Замир молча кивнул и вдруг на какое-то время задумался, крутя в руках деревянную лопатку. А потом, словно поддавшись моменту, мягко заговорил о себе. Без тени жалобы, с большим достоинством, но с лёгкой, затаённой печалью в голосе.

— Я ведь женат, Наташа, — тихо произнёс он, встречая мой взгляд. — Уже шесть лет. У нас трое детей... Дома меня всегда ждут, всё ухожено, тепло. Нас поженили родители — знаешь, у нас в селах так бывает, семейный уговор, что-то вроде династического брака между двумя уважаемыми родами. Я свою жену очень уважаю. Она прекрасная женщина, заботливая мать моих детей, я никогда не обижу её и пальцем. Но... пылкой любви, такой, от которой захватывает дух, между нами никогда не было. Просто живем хорошо, дружно. Как близкие люди.

Я слушала его, ощущая, как внутри отзывается эта невольная искренность. В 90-е когда в нас ещё говорило советское воспитание, такие истории казались какими-то особенно щемящими.

— А у меня... — я запнулась, смотря, как искры от костра улетают в темнеющее небо. — У меня есть парень. — Я имела ввиду уже Алика, хотя в голове всё равно ещё крутился мой вожатый татарин,   — Он долго, упорно осаждал мою крепость. Подарки, внимание, ухаживания... В общем, я сдалась. Любви как и у тебя тоже нет, но я дала свое согласие. До свадьбы ещё есть время но решение уже принято. Мы с ним свяжем жизни.

Замир пристально посмотрел на меня, и в его взгляде проскользнула едва уловимая нотка сожаления. На секунду между нами повисла тишина, полная несказанных слов. Он протянул руку и аккуратно, едва касаясь, заправил непослушную каштановую прядь мне за ухо. Его горячие пальцы задержались на моей щеке чуть дольше, чем требовала простая вежливость.

— Значит, мы с тобой оба в каком-то смысле уже связанные, наше будущее практически уже решено... — едва слышно проговорил он. — Тем ценнее эти дни на озере.

Мы сидели так близко, что я ощущала тепло его тела. Замир говорил на безупречном, чистом русском языке — без малейшего акцента, легко и грамотно, просто со своими восточными оборотами,  так что общаться с ним было невероятно легко. Мои-то познания в кыргызском ограничивались лишь парой банальных бытовых фраз вроде «саламатсызбы» да «рахмат байке», понимала то я хорошо, а вот ответить уже не могла, — стеснялась, так что его свободный русский абсолютно стирал любые барьеры.

Дамлама под крышкой томилась уже почти три часа, наполняя всю поляну сногсшибательным, густым ароматом тушеного мяса, специй и овощей, а Альберта с Калыс всё не было.

Они появились, когда густые сумерки уже окончательно накрыли ущелье. Из темноты леса донеслись шаги и взрыв громкого хохота. Альберт шёл твердой походкой, слегка придерживая Калыс за талию. Что бросилось в глаза сразу — в руках у них была лишь совсем скромная охапочка тонких сухих веток, которой едва хватило бы на десять минут горения.

Мы с Замиром переглянулись, и я не удержалась от легкой, понимающей улыбки. Замир лишь приподнял бровь и сдержанно ухмыльнулся. 

— Много же вы насобирали! — Дело, конечно же, было совсем не в дровах... Прическа Калыс была слегка растрепана, щеки горели ярким румянцем, а глаза сияли таким откровенным, сытым счастьем, что задавать лишние вопросы было бы просто преступлением.

Что интересно, возвращаясь на поляну, они оживленно переговаривались на кыргызском. Альберт, несмотря на свой брутальный вид славянского гиганта, говорил по-кыргызски удивляюще бегло и свободно. Калыс, конечно, владела русским идеально и без малейшего изъяна, но Альберт, видимо, из изощрённого мужского желания окончательно завоевать и пленить красивую азиатку, нарочито легко переходил на её родной язык. Это выглядело невероятно шармово и подкупающе.

— Ну вы и забрели, лесорубы! — снова поддел их Замир, поднимаясь на ноги. — Дамлама уже давно дошла до идеала, а вы всё дрова «собираете».

— Зато какие дрова, Зама, ты бы видел... нет брат хорошо что ты не видел...! — басом расхохотался Альберт, увлекая смущенную, но довольную Калыс к костру.

В тени от гор вечерело быстро. Чтобы осветить нашу стоянку, Альберт щелкнул тумблером, и Нива, стоявшая неподалеку, озарила поляну мягким, теплым светом своих мощных фар. Это придало нашему лагерю совершенно особый, кинематографичный уют. В лучах фар мягко струился пар от закипающего чайника и дымок костра.

Парни суетились вокруг нас, как настоящие кавалеры. Альберт достал из специального деревянного ящичка в багажнике напитки: для нас с Калыс они бережно привезли бутылку сладкого, ароматизированного местного вина, а себе налили в гранёные стопки знаменитый кыргызский коньяк «Кыргызстан» — плотный, с богатым дубовым и сухофруктовым ароматом.

Замир аккуратно снял тяжелую крышку с казана. Паровой столб с восхитительным запахом сочной баранины, чеснока и зелени поднялся к кронам елей. Он заботливо наложил мне самую лучшую, тающую во рту порцию.

Ужин получился волшебным. Мы сидели на покрывалах прямо перед светом фар, пили терпкое вино, ели горячую, истекающую соком дамламу и смеялись. Но за этим общим весельем отчетливо ощущалась густая, натянутая как струна чувственность.

Альберт практически не отводил глаз от Калыс, постоянно накрывая её ладонь своей огромной ручищей и шепча ей что-то на ухо, отчего та тихо ахала и прижималась к его плечу. А Замир... Замир сидел совсем рядом со мной. В свете фар и отблесках угасающего костра его тёмные глаза казались глубже ночного неба над Иссык-Кулем.

Каждое его случайное прикосновение — когда он подавал мне пиалу, когда заботливо накидывал на мои плечи свой плотный мужской свитер, защищая от горной прохлады — заставляло моё сердце биться чаще. От вина и его близости по телу разливалось сладкое, томительное тепло. Взрослые, но ещё достаточно молодые и всё понимающие люди, мы сидели на грани, смакуя каждую секунду этого нарастающего, электрического притяжения…

*** *** ***

Я сидела у догорающего костра, потягивая вино, и с лёгким притаенным волнением размышляла о том, как же мы все разместимся. Палатка-то у нас была всего одна, не очень то и просторная, брезентовая, но четверых...? Но наши влюблённые решили эту дилемму с удивительной естественностью.

— Мы, пожалуй, пойдём музыку в Ниве послушаем если что там и поспим, — с хитрой, сытой ухмылкой объявил Альберт, поднимаясь и увлекая за собой застенчиво улыбающуюся Калыс.

Оказалось, наш гигант заранее всё продумал: еще днем он полностью сложил заднее сиденье машины, сдвинул передние кресла максимально вперед и постелил там плотный мягкий спальник. Получилось роскошное, вполне комфортное спальное ложе.

Вскоре свет фар заметно потускнел — аккумулятору явно требовалась пощада иначе завтра утром нам придется всем вместе толкать нашу Ниву. Замир поднялся, подошел к машине и щелкнул тумблером. Фары погасли, и на наш лагерь мгновенно обрушилась непроглядная, бархатная горная темнота. Лишь миллионы колоссально ярких иссык-кульских звезд высыпали на чашу неба, да у подножия костра едва теплились алые угли под большим закопченным чайником.

Мы остались у угасающего огня вдвоем. Замир налил себе еще немного коньяка, а мне плеснул остатки терпкого вина. В слабых, красноватых отблесках углей его лицо казалось высеченным из темного камня. Никакой мягкости — резкие скулы, сильный подбородок, идеальная гладкость кожи без единого волоска. Несмотря на чисто монголоидные черты, в его облике проявлялась какая-то первозданная, дикая брутальность. Я поймала себя на том, что просто не могу оторвать от него взгляда.

— Знаешь, Замир... — тихо прошептала я, покачивая бокал и глядя, как он делает глоток. — Я вот смотрю на Альберта и Калыс... У них ведь вряд ли есть совместное будущее. У Калыс всё уже решено. Её родители — люди старой закваски, они уже засватали её за человека с юга республики, из Оша. Говорят, он из очень богатой и влиятельной семьи, прямых потомков древнего рода Шабдан-баатыра.

— Значит, Калыс просто... наслаждается последним годом своего девичества. Значит у неё есть знакомый доктор. — проронил Замир. 

— Именно так. — говорила я, — Это её последнее свободное лето, её маленькая бунт-вспышка перед тем, как надеть белое покрывало и уехать в чужой дом, — Замир посмотрел на меня очень пристально. — Жизнь бывает жестока к нашим желаниям — закончила я свою мысль.

Я помолчала, ощущая, как от его взгляда по телу бегут жаркие мурашки, а сердце начинает отбивать оглушительный ритм.

— Что ж... У меня ведь тоже, по сути, последние годы девичества. Я уже решила. Скоро я выйду замуж, — произнесла я, встречая его тёмный, горящий в полумраке взгляд. — Мне холодно, Замир. Пойдём... погреемся в палатке?

Он всё понял без единого слова. Понял тотчас же, глухо и глубоко вздохнув.

Мы поднялись. Проходя мимо «Нивы», я на секунду задержала взгляд на её тёмном силуэте. В салоне было абсолютно темно, сквозь тонированные стекла ничего не было видно, но машина едва заметно, ритмично покачивалась на своей высокой, жесткой подвеске, поскрипывая пружинами. Мы с Замиром лишь переглянулись в темноте, и этот молчаливый обмен взглядами окончательно сжег между нами остатки смущения.

Внутри брезентовой палатки пахло сухой тканью, хвоей и дурманящим ароматом горной ночи. Замир застегнул вход, отсекая нас от внешнего мира, и мы оказались в полной, интимной темноте. Замир включил маленький походный фонарик.

Здесь, на не широком спальнике, всё и произошло так, словно мы ждали этого весь этот длинный, знойный день. Замир притянул меня к себе. Его крепкие, сухие и горячие руки уверенно легли на мою талию, мгновенно прижав моё гибкое тело к своей плотной, коренастой груди.

— Наташа... — выдохнул он мне прямо в губы, и его дыхание обожгло меня вкусом терпкого коньяка и дикого меда.

Наш первый поцелуй был жадным, глубоким и требовательным. Его гладкая щека касалась моей кожи, а пальцы сплелись в моих пышных, густых каштановых волосах, удерживая меня, заставляя полностью раствориться в этом ощущении. Я застонала ему в губы, чувствуя, как моё тело полностью подчиняется его силе.

Замир действовал без суеты, но с невероятной, животной страстью. Его ладони скользнули под мою кофточку. Огладили бока и сжали грудь, на мне был простой пуш-ап который впрочем плотно сжимал мою молодую упругую грудь. Пара движений его рук и опытных пальцев и я сидела перед ним в одних брюках. Я сама подняла руки когда он стаскивал с меня кофточку. Замир с восхищением смотрел на мои налитые груди с торчащими чуть в разные стороны сосками. Каждое касание его горячих, шероховатых пальцев отзывалось во мне сладостной, пульсирующей тревогой. Я откинулась на локти, а он умело избавил меня от брюк, на секунду замерев и с откровенным мужским восхищением окинув в полумраке мои черные гипюровые трусики, тонкую талию и округлые бедра.

— Ты невероятная... Сумасшедшая, красивая... — с трудом переводя дыхание, шептал он смешивая русские и кыргызские слова, накрывая ладонями мою грудь и целуя меня в краешек губ.

Он на секунду отстранился чем то шелестя, лишь потом я догадалась что это была упаковка от презерватива. За это я была ему очень благодарна. Замир прижался губами к моей шее, спускаясь поцелуями ниже, к ложбинке между грудей, пока его руки сжимали мои бедра, притягивая всё ближе и ближе. Мои ноги сами обвили его плотную, мышцастую спину. Я ощущала всю твердость и откровенную силу его упакованного в латекс желания, упирающегося в меня. Когда он головкой нащупал влажное, горячее лоно, я судорожно выгнулась, подалась ему навстречу сжимая его плечи.

Замир вошел в меня медленно, но глубоко и беспощадно, заставив меня прикусить губу, чтобы не закричать на весь лесной массив. Его член был невероятно широким с большой как шляпка гриба обрезанной головкой. И если бы не скользкий латекс он в меня наверное и не протиснулся бы. Он заполнил меня полностью растянув моё влагалище словно чулок. Без остатка. В палаточном полумраке наши тела сплелись в едином, ритмичном танце. Слышалось лишь наше тяжелое, прерывистое дыхание, тихий шорох спальника под нашими телами и шёпот Замира, потерявшего всякую сдержанность от переливающейся через край страсти. Каждое его движение было точным, глубоким и невероятно физиологичным — он полностью владел мной, отдавая взамен всю свою накопившуюся, неизрасходованную нежность и мужскую дикую силу.

Кульминация накрыла нас одновременно — как взрыв, как срыв в глубокую горную пропасть, оставив нас обессиленными, мокрыми от пота и счастья, прижатыми друг к другу на спальных мешках под тихий шум горной реки...

*** *** ***

Утро в ущелье Чон-Ак-Суу встретило нас прохладным, звенящим горным воздухом и золотистыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь вершины Тянь-Шаньских елей.

Мы проснулись рано. Замир лежал рядом, укрыв меня полкой своего свитера, и его тёмные глаза смотрели на меня с удивительной, тихой нежностью. Никаких лишних слов, никаких фальшивых обещаний — лишь глубокая, взрослая благодарность за эту ночь, оставшуюся в тишине гор.

Завтрак получился по-особенному уютным. Вчерашняя дамлама, настоявшаяся и густая, разогретая на огне, казалась ещё вкуснее. Мы пили обжигающий, крепкий чёрный чай из эмалированных кружек, щурясь от яркого иссык-кульского солнца, и много улыбались. Калыс выглядела нежно-расслабленной, а Альберт — довольным но слегка задумчивым.

Сборы были быстрыми. Брезентовая палатка свернута, казан вымыт в ледяной реке, а спальные мешки уложены в экспедиционный багажник «Нивы». Каждая деталь этой поездки укладывалась на своё место, как страницы уже прочитанной, но прекрасной книги.

Вскоре нашей маленькой компании предстояло разъехаться в разные стороны, унося с собой эту иссык-кульскую сказку. Альберт отправлялся в Москву по срочным делам своего бизнеса 90-х, где его ждал совершенно иной, суровый ритм. Замир возвращался к своей привычной, размеренной жизни — к семье, уважению и трём детским голосам в доме где-то за Бишкеком. Калыс уезжала на юг, в Ош, навстречу предначертанной родителями судьбе и пышной свадебной церемонии. Я же возвращалась домой, в свой родной посёлок у самых Тянь-Шаньских гор.

Там, в посёлке, меня ждал Алик. Верный, надежный, упорно добивавшийся меня, но... так и не ставший любимым. Соглашаясь на его предложение, я словно ставила жирную точку на прежней юности. Старое предательство Рината — того самого татарского парня, бывшего вожатым в горном лагере, — всё ещё кололо где-то под сердцем. Выходя за Алика, я окончательно вычёркивала из своей жизни и того юного вожатого, и все наивные девичьи иллюзии о первой, неземной любви.

Чуть посаженный нами аккумулятор всё же провернул вал. «Нива» завелась с первого оборота, наполнив тишину ущелья ровным гулом. Мы сели в салон, глядя через стекло, как ущелье постепенно отдаляется, оставляя наше короткое, но яркое счастье там — среди вековых елей, скал и дикого горного ветра.

Конец.

Автор текста: Наташа@ 

Подготовка и публикация: Алик@ 

Литературное соавторство: Алик и Наташа Самарские@