Я встал как обычно и направился к кофеварке — совершенно голый, — и в ту же секунду, как повернулся к ней спиной, услышал, как Валери быстро соскочила с матраса, волоча за собой простыню. Она всё это время не спала — лежала неподвижно, дожидаясь, пока я встану и отвернусь, чтобы выбраться из постели, не попадаясь мне на глаза.

Когда я обернулся с кофейником, она уже стояла в углу у ванной, натянув поверх ночной одежды мою старую рабочую рубашку и крепко скрестив руки на груди. И смотрела на меня. В её взгляде не было того униженного, испуганного вздрагивания, как в первую ночь, — там читалось нечто более холодное и отстранённое. Пока я стоял к ней спиной, она успела отгородиться от меня всем пространством нашей кабины и явно намеревалась эту дистанцию сохранить.

— "Кофе?" Спросил я дружелюбно.

Валери не ответила. Просто смотрела на меня — на то, как я, ничуть не смущаясь, стою в кухонном уголке, словно это было самое обычное утро. Я видел, как у неё сжались челюсти, как она в очередной раз решила промолчать. Она уже высказала всё накануне, в порыве дрожи выплеснула на меня свою боль; я стоял в темноте и шаг за шагом успокаивал её, пока она не позволила мне это сделать — и уснула, приняв моё утешение. Но сон всё вернул на круги своя. Всё, что я сумел выстроить в её душе за те часы, разрушилось, пока она спала, и теперь она вновь возвела вокруг себя стену, опираясь на суровую правду: настороженная до мозга костей, с опорой за спиной, она больше не желала притворяться ради меня, будто ничего не случилось.

Я рассчитывал, что к утру Валери немного оттает. Но этого не произошло.

Я мог бы снова усадить её и завести привычную, разумную шарманку — мол, ничего не порвалось, всё в порядке, я всё время тебя контролировал, — но я заранее видел, к чему это приведет: она бы кивала, лишь бы я замолчал, а стоило бы мне умолкнуть — тут же возвела бы стену. Я слишком сильно надавил на том пляже, потребовал слишком многого сразу, и теперь уже было не вытащить её из того состояния, в которое я её загнал. Не мне. И не сегодня.

Она оделась в ванной, заперев дверь — хотя раньше никогда не утруждала себя этим, — и вышла уже готовая к бассейну, в купальнике и шортах, не отрываясь от телефона и быстро стуча по экрану большими пальцами. Я успел заметить имя в верхней части экрана, прежде чем она отвернула его от меня. Алексис. Ну конечно. Единственным человеком на всем корабле, к кому она сегодня утром была готова подпустить кого-либо близко, была та блондинка с верхней палубы.

Я налил себе кофе и оставил Валери в покое. Что бы я ни натворил там, на пляже, исправить это было не в моих силах — я ясно это понимал и видел, что утешение она скорее найдет в телефоне, чем в моих словах. Так что либо это утешение придет от подруги, либо его не будет вовсе. И какая-то холодная, рациональная часть меня уже начала гадать, в каком именно ключе эта подруга будет её утешать: то ли убеждая держаться от меня подальше, то ли приучая к подобным вещам.

Бар в кормовой части работал дольше остальных заведений на корабле, и к одиннадцати часам посетителей там почти не осталось — одни мужчины. Передо мной стоял скотч, к которому я не притрагивался; через весь салон открывался прямой обзор на низкие диваны у темного окна, где сидели Валери и Алексис, склонившись над телефоном. Валери разулась, поджав одну длинную и сильно загорелую ногу под себя; подол платья задрался выше колена. Она не искала меня взглядом. Еще неделю назад она каждые пару минут отыскивала мое лицо в толпе, проверяя, здесь ли я. Теперь же она забыла о моем присутствии.

— "Та, что в синем — твоя."

Он занял стул через один от меня, не спрашивая разрешения. Я видел его во вторник в зале заседаний: стоило ему заговорить, как все внимание присутствующих устремлялось к нему — Чарльз Халлоран, региональный представитель; имя, которое люди произносили с осторожностью. Он поставил низкий стакан на стойку и заговорил, не глядя на меня. Его взгляд был устремлен туда же, куда смотрел я.

— "Они быстро нашли общий язык, " — заметил он.

— "Дня через два, наверное". — Мой голос прозвучал ровно. За полтора года я научился сохранять спокойствие, когда речь заходила о ней.

— "Хорошо. С подругой ей легче в поездке." — Он слегка наклонил стакан в сторону диванов. — "Алексис. Блондинка."

Алексис - блондинка с обесцвеченными солнцем длинными волосами, безумно загорелая, худая, спортивная и крайне надменная, похожая на богиню солнца, лета и океана— держала Валери за запястье, поворачивая ее руку, чтобы что-то показать; Валери смеялась, плотно сжав губы, чтобы скрыть брекеты — так она обычно и делала. Халлоран наблюдал за ними. Следил за Валери, когда она подалась вперед, к свету. Его взгляд медленно скользнул по ее фигуре сверху вниз, вернулся обратно и замер — это был не тот мимолетный взгляд, который мужчина бросает на ребенка друга, прежде чем отвернуться, а цепкий, пристальный взгляд мужчины, не желающий отпускать свою жертву.

— "С ней придется повозиться, "— сказал он внезапно. "Сколько лет вашей дочери?"

У меня мышцы на затылке напряглись. Он смотрел на Валери точно так же, как я: скользнул взглядом по горлу, по телу, вернулся к лицу... только он был чужим, она — моей дочерью, а смотрел он, стоя в каких-то тридцати сантиметрах от моего локтя. Рука потянулась к стакану со скотчем и замерла.

Я ответил ему, прощупывая почву.

"Так мало? Реально так мало?" Спросил он с внезапным удивлением. "Я думал, что она старше, гораздо старше".

Мне следовало бы отодвинуть стул. Когда отец слышит, как взрослый мужчина говорит «придется повозиться» о его дочери, глядя на нее так, как смотрел Халлоран, — отец отодвигает стул или пускает в ход кулаки. Но я остался сидеть. Убеждал себя, что дело в его должности, в том, что вокруг полно его людей. Но дело было не только в этом.

—"Первая поездка вдвоем?" — спросил он.

— "У жены был судебный процесс. Она судебный репортер — не могла передать дело другому." — Чистая правда, простой ответ; я повторял его раз восемь за неделю разным людям — те кивали и тут же забывали.

Халлоран кивнул — медленнее, словно у этого факта было какое-то продолжение. — "Хорошее дело — такая поездка, "— сказал он. — "Только вы двое, никаких лишних забот. Моя жена перестала ездить много лет назад". — Пауза, тяжелая, как пол под ногами. — "Всех устраивает."

Обычно так один отец говорит другому о хорошей поездке; человек не в теме слышит именно это, соглашается и заказывает следующую порцию. Но всё дело было в этой паузе и в том, как он наблюдал за моей реакцией, — и я отчетливо уловил скрытый подтекст. Поэтому я не стал цепляться за невинную трактовку. Не отшутился, не сказал: «Ха, ну да, подростки». Я позволил тишине сказать всё за меня. Это было первое, что я ему уступил.

Он повернул стакан на стойке бара на четверть оборота.

— "Алексис умеет ладить с застенчивыми, "— сказал он. — "Помогает им раскрыться."

Стакан с виски был уже на полпути ко рту. И замер. Слова казались безобидными — добрый отзыв о девочке, которая была ласкова с робкими детьми. Но он произнес их, глядя на меня, а не на девочек, — тем же ровным, тяжелым тоном, каким говорил обо всем остальном (о том, как его дочь держит мою за запястье в дюжине метров от нас). Я прекрасно понимал, что именно он вкладывает в слова «помогает им раскрыться», и у меня внутри все оборвалось — словно пол ушел из-под ног вместе со стулом.

Я поставил стакан, так и не сделав глотка. На другом конце комнаты Алексис все еще вертела в руках ладонь Валери, что-то шепча ей прямо на ухо; Валери кивала — она уже не смеялась, а слушала так, как слушала меня, когда я рассказывал ей какую-нибудь правду о мире.

Халлоран наблюдал за тем, как я воздерживаюсь от выпивки. Ему это было знакомо. Он точно знал, какая секунда наступает: та, когда мужчина либо отшучивается и до конца недели остается чужим, либо нет.

Я не стал отшучиваться.

Я позволил себе открыто посмотреть на Валери — так, как никогда не смотрел ни при ком другом: скользнул взглядом по ее длинной гладкой загорелой ноге, по задравшемуся подолу платья и обратно, медленно окинув ее всю целиком, — и позволил ему видеть, как я это делаю. Затем я перевел взгляд на Алексис, на мягкий, низкий живот под платьем — живот, который давно перестал быть девичьим, — и позволил ему видеть, что я это замечаю.

— "Моей до этого еще далеко, " — тихо сказал я.

Он улыбнулся своему стакану. Едва заметно. Кивнул в сторону Алексис — словно человек, закрывающий папку с документами.

— "Она тоже когда-то была такой, "— сказал он.

Через несколько минут Валери подошла сама — босиком, с туфлями, болтающимися в руке; Алексис следовала за ней в паре шагов, но остановилась, не доходя до стойки, и тут же снова уткнулась в телефон.

— "Пап, можно мне еще один коктейль без алкоголя? А то папа Алексис ни за что не попросит бармена сделать мне настоящий." — Валери бросила заигрывающий взгляд на Чарльза — легко и непринужденно, словно купаясь в сиянии этого вечера, совершенно не осознавая, в какой ситуации на самом деле оказалась. Но эта легкость исчезала, стоило ей взглянуть на меня. Она подошла лишь потому, что Алексис захотелось выпить, а номер, на который можно было записать счет, был у меня.

Чарльз не сводил с Валери своих глаз, пока она стояла рядом, и мне это не понравилось. Я слегка коснулся ладонью ее затылка — обычный отцовский жест, — и развернул ее обратно к Алексис. — "Иди, бери свой коктейль. Я найду тебя перед сном." — Валери напряглась под моей рукой и замерла, ожидая, пока я ее уберу.

Она ушла, заговорив с Алексис еще до того, как закончила разворачиваться — что-то о диджее, который играл во время обеда, — а я смотрел, как она возвращается к диванам, и чувствовал, как разговор снова смыкается над тем местом, где она только что стояла.

Он поднял два пальца, не поворачивая головы, и бармен принес ему еще один стакан, а заодно и мне — хотя я не просил. Заказать следующий круг — это как купить человеку немного времени, чтобы просто посидеть внутри происходящего.

—"Как давно?"— спросил он спокойно. Это не совсем был вопрос.

Я промолчал. Слова были последней преградой, и я не собирался преодолевать ее словами — ни вслух, ни сейчас. Он прекрасно понял мое молчание.

—"Неважно, " — сказал он. — "Ты в самом начале пути. Я вижу". — Он поводил стаканом по кругу, подбирая слово. — "У тебя всё на лице написано. Каждый раз, когда она проходит через комнату — это сразу видно." — Он сделал глоток. — "Это проходит. Перестаешь выдавать себя. А сейчас ты это даже от слепого не скроешь." На другом конце гостиной Алексис сидела, откинув голову на спинку дивана и положив телефон экраном вниз на колено; она что-то говорила, глядя в потолок, а Валери, подавшись к ней всем корпусом, слушала, затаив дыхание.

— "Моей дочери Алексис сейчас..". Халлоран назвал ее возраст, Алексис была всего лишь на год старше Валери — " Мы начали это делать, когда возраст Алексы был ещё однозначным"— Он произнес эту цифру так, словно называл дату начала какого-то отсчета. — "Её мать перестала ездить с нами много лет назад. Мигрени." — В его голосе слышались невидимые кавычки. — "Так всем удобнее."

Он смотрел, как дочь что-то говорит, глядя в потолок, и дал мне время переварить услышанное. Он никуда не спешил. Человек, прошедший такой долгий путь, не суетится.

— "Рано или поздно тебе придется пережить этот страх, " — сказал он. — "Тот самый месяц, когда у неё не начнутся месячные."— Он бросил на меня взгляд, проверяя, дошел ли смысл слов, и выражение моего лица подсказало ему, что дошел. —"Не теряй головы, когда это случится. Это самое обычное дело, и всё легко поправимо."— Пауза; он покрутил стакан в руке. — "Алексис через это проходила трижды."

Я впал в шок. Трижды. Алексис делала аборт уже три раза. Он произнес это так, словно называл свой счет в гольфе — обычная, вполне приемлемая цифра, ничего такого, от чего стоило бы вздрагивать.

—"Я сам даю ситуации немного развиться, когда это происходит." — Его взгляд вернулся к ней и задержался на ней — теплый, полный собственнического чувства. — "Мне нравится, когда это становится заметно: живот начинает расти, округляться, рубашки сидят плотнее. Мне нравится наблюдать за этим несколько недель, прежде чем мы едем всё уладить. В первый раз я струсил и отвез её к врачу сразу же, как узнал. Во второй раз подождал — и был рад, что поступил так." — Он сделал глоток. — "Со временем понимаешь, что тебе нужно. "— Поставил стакан на стол. — "Всего один день в клинике у нас в городе — и всё кончено; через неделю она снова прежняя.

Что-то внутри меня, в самой глубине, словно сорвалось с места и рухнуло вниз. Позже, сидя где-нибудь при дневном свете, я хотел бы назвать это чувство ужасом, но не смог бы. Я видел перед собой Валери — Валери осенью, Валери, ставшую тяжелой и округлившейся от того, что я в ней оставил; я видел, как ее живот выпирает под рубашкой — живот, который мне предстояло увидеть в последний раз, прежде чем всё закончится и начнется заново, — и мой член напрягся и уперся в край табурета посреди комнаты, полной людей, так что мне пришлось перенести вес тела на другое бедро.

Он уловил перемену в моем настроении. Конечно, уловил. Уголок его рта дрогнул.

— "Девочки сами разбираются с этим, " — сказал он. —"Страхи, как всё устроено, чего ждать — всё такое."— Он кивнул в другой конец зала, на них обеих. — "Алексис расскажет твоей всё, что нужно, и сделает это лучше, чем ты когда-либо смог бы. От подруги такие вещи воспринимаются легко. А от родного отца — только напугали бы её." — Он осторожно поставил стакан на стойку. — "Вот чем она там сейчас и занимается, если хочешь знать, на что смотришь. Приучает её к этой мысли. Посмотри на лицо своей девочки."

Я посмотрел. Валери замерла — так она замирала, когда ей объяснял что-то человек, которому она уже решила верить.

— "Она у тебя безумно красивая, безумно." — В его голосе внезапно появилась сильная похоть, которую он советовал мне скрывать, — только теперь она была направлена не туда: на моего ребенка. — "Она вырастет в красавицу, победителя любого конкурса красоты. Это хорошо." — Он позволил этим словам повиснуть в воздухе над стойкой. — "Мужчины, которые понимают суть дела, не жадничают друг с другом. Путь предстоит долгий. Впереди еще целая неделя ночей. Предлагаю нам обменяться дочерьми. Я отдам тебе Алексис на несколько ночей, делай с ней, что хочешь, вообще, что хочешь. Ты же отдашь мне Валери. Что думаешь?" — Он не стал договаривать. Да и не нужно было — он уже выложил всё это на стойку между нами и снова взял свой стакан.

Шею снова сковало напряжением — сильнее, чем в первый раз. Я положил ладонь на стойку. Мне хотелось всего, что было у него — этих портов, расписания, прожитых в море лет, всего этого, — и в то же время хотелось встать, заслонить собой дочь от этого его взгляда и увести её из зала в каюту, где никто на корабле, кроме меня, не смог бы её увидеть. Эти два желания тянули меня в разные стороны, и ни одно из них нельзя было осуществить, не обнажив свою душу до конца.

Он наблюдал за тем, как я сдерживаюсь. Сам он тоже когда-то сдерживался — давным-давно, еще до того, как перестал скрывать свои чувства.

— "Подумай об этом, посмотри, какая красавица Алексис, ты можешь иметь ее всю неделю, только отдай мне Валери" — сказал он. И всё. Он снова повернулся к своему стакану, оставив *это* лежать на стойке между нами — так лежит счет, когда ни один из двоих еще не решил, кто будет платить.

На другом конце зала Алексис сказала что-то, отчего Валери рассмеялась — с плотно сжатыми губами, прикрыв рот рукой, — а затем подалась вперед, желая услышать продолжение.

Я допил виски и встал, не дав ему продолжать свои объяснения. Ноги слушались плохо.

— "Я отведу свою дочь спать", — сказал я, внимательно следя за реакцией Халлорана.

Халлоран не отвернулся от окна. —"Конечно. Завтра трудный день." — Словно мы вместе обсуждали расписание. Он приподнял два пальца со стойки — не в знак приветствия, а словно отмечая место, куда собирался вернуться.

Я пересек гостиную. Ковер поглощал звук моих шагов, давая мне несколько мгновений понаблюдать за ними, прежде чем они меня заметили: светлая голова Алексис, склоненная к выцветшим от солнца волосам Валери; рука, лежащая на колене Валери — так прикасаются к тому, что уже считают своим и о чем решили заботиться. Валери кивала. Впитывала каждое слово.

—"Пора, милая."

Мой голос нарушил их уединение; Валери подняла взгляд — и на долю секунды на ее лице еще сохранялось то расслабленное, сияющее выражение, с каким она провела весь вечер, то самое выражение человека, застигнутого за тайным разговором с подругой. Потом она увидела, что это я, и лицо ее замкнулось. Не так глухо, как утром, но все же закрылось: быстрый, настороженный взгляд, скользнувший по моему лицу — проверка, кто я такой, — и возвращение к тому состоянию, в котором она пребывала всю неделю.

— "Пап, это Алексис."

Я видел ее всю неделю, но ни разу не присмотрелся по-настоящему: голова с копной волос пшеничного цвета, склоненная к Валери за обеденным столом; безумно загорелое и спортивное тело, силуэт на дальнем конце террасы — часть пейзажа, в котором то и дело растворялась моя дочь. Теперь я посмотрел на нее внимательно. Я протянул руку, она пожала ее — крепко, по-взрослому, уверенно и спокойно. Вблизи в ее глазах читалось то же, что и у отца: ровное, приятное, но совершенно пустое выражение. Так мало лет — а внутри уже пустота. — "Мы познакомились с твоим папой, " — сказал я. Алексис внезапно встала и сильно прижалась ко мне всей своей спортивной фигурой, теплая, влажная и посмотрела на меня с откровенным выражением на лице. "Вы говорили с моим папой? Вы согласны на его предложение?" Спросила меня Алексис низким и хриплым голосом. Валери в шоке посмотрела на нее.

"Я подумаю" сказал я, даже не вглядываясь, отметил про себя ее живот под платьем: то самое свидетельство, те самые три аборта.

— "Увидимся завтра, " — сказала она Валери, коротко сжала ей колено и отпустила.

Я положил руку Валери на плечо, чтобы направить ее к выходу, и всю дорогу до дверей чувствовал, как Халлоран провожает ее взглядом через весь зал — ощущал этот взгляд на ее спине, словно ладонь; челюсть у меня сжалась и не расслаблялась, пока мы не оставили зал позади.

В лифте она встала как можно дальше от меня — в самый угол, — не выпуская из рук телефон: даже сейчас, когда двери закрылись и мы остались вдвоем, она что-то строчила Алексис. Весь вечер на тех диванах она была совсем другой: сияла, смеялась, пряча брекеты за сомкнутыми губами, и льнула к плечу той блондинки, словно они выросли вместе. Но стоило нам выйти из зала, как та девчонка словно погасла — щелкнул выключатель. В лифте рядом со мной ехала уже та, утренняя: скрестив руки, глядя на сменяющиеся цифры и всю дорогу сохраняя осторожную дистанцию — футовую прослойку воздуха — между нашими руками.

Все идет от подруги. Халлоран был абсолютно прав, и я видел, как это началось сегодня вечером: Алексис целый час что-то шептала ей на ухо, и моя девочка впервые после пляжа рассмеялась. Только не надо мной и не рядом со мной. То, что вливала в нее блондинка, еще не добралось до той части души, которая вздрагивала при виде родного отца — пока нет, а может, и еще несколько дней не доберется. Но процесс пошел. Для начала этого было достаточно.

"Папа, что хотела от тебя Алексис?" Внезапно холодно спросила Валери. "О каком предложении идёт речь?" Я улыбнулся ей и сказал ласково "Мы с тобой обсудим это позже". Валери пристально посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Каюта. Единственная койка стояла там же, где и в первую ночь — неизменный атрибут этого помещения, который оно нам выдало и так и не забрало обратно. Валери переоделась в ванной за закрытой дверью и легла на свою сторону, вплотную прижавшись к стене — так далеко, как только позволяла койка. Я выключил свет и лег рядом с ней обнаженным — как делал теперь каждую ночь, — и почувствовал, как она напряглась, когда матрас прогнулся под моим весом; она оставалась скованной и расслаблялась лишь постепенно, убедившись, что я не вторгаюсь на ее половину.

Впрочем, Валери быстро уснула — сказывались ее возраст, день на солнце и всё то, чем ее напоила Алексис; всё это время она так и лежала, отвернувшись к стене.

Я лежал в темноте, перебирая в мыслях то, что оставил во мне Халлоран. Не порты, не списки грузов. Ее. Прекрасную Алексис — с отцовскими чертами лица и историей ее беременности за плечами; и ту, что шла по тому же пути — мою девочку: Валери осенью, Валери с округлившимся животом, этот твердый бугорок под натянутой рубашкой, на который я мог положить руку и за которым мог наблюдать, а потом — когда мне хотелось, чтобы всё это исчезло, — отправить ее прочь и начать всё сначала. Мой член налился кровью и уперся в бедро, но я не стал его унимать. На лодке спешить было некуда, вокруг — ни души, кроме нас да человека двумя палубами выше, который уже видел, к чему всё это ведет, и оставил дверь в это будущее открытой.

Рядом со мной Валери медленно дышала в подушку, отвернувшись к стене; даже во сне между нами сохранялась осторожная дистанция. Чтобы преодолеть этот разрыв, потребуется время — теперь, после сегодняшнего утра, я видел это совершенно ясно. Но у меня в запасе была целая неделя, а двумя палубами выше — друг, который уже взялся за эту работу. Я не стал к ней прикасаться и позволил ей спать.