От переводчика

Представляю вашему вниманию перевод рассказа «Born to Run Back» автора norafares. Эту и другие работы автора также можно найти на сайте Literotica.

Перевод дался довольно тяжело, но я однозначно буду ещё переводить работы этого автора – уж очень хорошо она пишет, хоть и сложно для перевода. Я постарался, где это возможно, сохранить различные авторские «украшения» (вензелёчки, сердечки, звёздочки и вот это вот всё), как часть авторского стиля. Извините, если у кого-то они не отображаются.

Этот рассказ уже оформлен в виде книги и доступен на моих страницах на Patreon и Boosty. Теперь все работы, которые я публикую здесь, будут появляться и там. Возможно немного раньше, но это зависит только от модераторов сайта BW. Ссылки оставлю в конце и клянусь, что никогда больше не буду упоминать о них в начале перевода.

Всем приятного прочтения.

Все персонажи в этом произведении, являются вымышленными. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мёртвыми, является случайным. Имена, персонажи, места, бренды, средства массовой информации и события являются либо плодом воображения автора, либо используются в вымышленном контексте без персонализации. Всем персонажам, участвующим в сексуальной активности в этом произведении, исполнилось 18 лет и более.

Рождённая вернуться

Вместе, Венди, мы справимся с этой грустью,

Я буду любить тебя со всем безумием моей души.

«Born to Run», Брюс Спрингстин [https://youtu.be/IxuThNgl3YA?list=RDIxuThNgl3YA]

✦ Венди ✦

Хасьенда-роуд, Пуэнте-Хиллз, 2:30 ночи, октябрь

Дворники счищали с лобового стекла плёнку октябрьского дождя, пока я вела машину по каньону, и их размеренный ритм оставался единственным звуком в беспросветной тьме. Я возвращалась из Риверсайда, и мои мысли всё ещё метались между квартальными отчётами и недописанной картиной, висевшей у меня в квартире.

Серые тона. Синие. Мучительная пустота. И что-то ещё – то, чему я пока не могла дать названия.

Извилистая дорога впереди выпрямилась, и хотя я тогда ещё не знала этого, вся моя жизнь вот-вот должна была повиснуть на волоске и оказаться сжата до тридцати семи минут, которые изменят меня навсегда.

Иногда в такие таинственные и ненастные ночи – когда никто вокруг ничего не замечает – время замедляет ход. Останавливается, замирает и сбивается в груди, словно пропущенный удар сердца.

Но я заметила. Я всегда замечала.

В слепящей дымке лунного света, пробивающегося сквозь дождь, сверкнуло серебро. Там, где должно было стоять ограждение, металлические обломки валялись на земле. От перевёрнутого спорткара поднимался пар, похожий на дыхание в морозном зимнем воздухе. Я резко нажала на тормоз, мою «Хонду» слегка занесло, и шины взвизгнули по мокрому асфальту. Внизу, в овраге, лежал перевёрнутый белый «БМВ». Его фары были направлены прямо в небо, словно взывая к небесам о помощи.

На секунду я сжала руль так крепко, что костяшки пальцев побелели. В следующую секунду я уже выскочила наружу. Дверь распахнулась – мой брючный костюм зашуршал, каблуки застучали по асфальту, – и раньше, чем успела сообразить, что делаю, я уже мчалась вниз по насыпи, на ходу прижимая телефон к правому уху.

— На Хасьенда-роуд авария. Мильный столб... — Я огляделась, ещё не понимая, как эти цифры будут преследовать меня всю жизнь. —.. .восемнадцать. Перевернулась машина, одна. Пожалуйста, пришлите помощь, скорее!

Голос диспетчера казался очень далёким, словно из другого мира. Казалось, мы опустились под воду – слишком глубоко в бездну, чтобы помощь успела вовремя добраться до нас. Я опустилась на колени у пассажирского окна, вглядываясь внутрь сквозь паутину треснувшего стекла. В темноте появилось лицо – девушка как минимум лет на десять моложе меня, а то и больше. Ей было едва за двадцать, а может, и вовсе подросток, и… она была в полном ужасе. Глаза широко распахнуты, по лбу струилась кровь.

— С тобой всё будет хорошо, — услышала я собственный голос, хотя и не была до конца уверена, правда ли это. — Помощь уже едет. Можешь сказать, как тебя зовут?

— Д-Делани, — вытолкнула она из себя, словно слова ломались у неё в горле. — Бек. С ним всё в порядке?

Не успела я заглянуть в салон со стороны водителя, как позади раздался плеск шагов по лужам.

✦ Тео ✦

Бессонница овладела мной, затянувшись на шее подобно шёлковой петле. Пытаясь избавиться от бесконечного беспокойства, которое, словно зуд, не давало мне покоя, я уже больше часа колесил по этим горным дорогам. Повороты на дороге требовали предельной концентрации – а именно в ней я сейчас нуждался больше всего. Мне нужно было отвлечься от бесконечной стопки непроверенных работ на кухонном столе и от жгущей боли в груди, которую я всё ещё не был готов признать.

И от телефонного звонка сестры, на который я так и не ответил.

Но когда впереди показались красные стоп-сигналы и тёмно-серая «Хонда Сивик», брошенная на обочине, всё изменилось.

Я резко затормозил, съехал на обочину и, пока дождь заливал меня со всех сторон, достал из багажника аптечку. Спустившись по насыпи в овраг, я разглядел в темноте силуэт хрупкой, худой, словно рельс, женщины в промокшем брючном костюме, который будто прилип к её телу. Она подняла взгляд, и даже в тусклом лунном свете я увидел в её глазах что-то, что заставило меня двигаться быстрее.

— Я прошёл медицинскую подготовку, — произнёс я, опустившись на колени рядом с водительской дверью.

Мой взгляд скользнул сквозь разбитое окно: молодой парень судорожно хватал воздух, а его кожа приобрела болезненный, пугающий мертвенно-бледный оттенок. Дверь машины намертво заклинило, так что выломать её силой было невозможно. Всё, что я мог сделать, – это осторожно убрать оставшиеся осколки разбитого стекла.

Женщина кивнула, в её тёмных глазах читалась тревога:

— Девушка в сознании, но ранена. Не знаю, что с водителем. Я... я не вижу его сквозь разбитое стекло.

Я уже проверял пульс и оценивал состояние его шеи. Бек – так его постоянно звала девушка на пассажирском сиденье. Ему было едва за двадцать. У него было лицо, подходящее для съёмки в лучах «золотого часа», созданное сиять в мягком, угасающем, медовом свете заката – но не для такой ситуации.

Он дышал, но в звуке его дыхания слышалось что-то зловещее, от чего у меня сжималось сердце.

Вдали завыли сирены.

✦ Венди ✦

Отчаяние зависло в воздухе: тяжёлое дыхание водителя и его стоны боли заполняли звенящую тишину каньонов – ту самую, которую я так полюбила с тех пор, как переехала на Запад. Городская девчонка, ходившая в школу в тени нью-йоркских небоскрёбов, я оказалась здесь – в маленьком городке, где никому никогда не понять, каково это: дышать смогом, поднимающимся из вентиляционных шахт, есть хот-дог с запахом расплавленного асфальта посреди улицы в изнуряющий зной, жить среди вечного шума, бесконечных толп и круглосуточных пробок и... всего остального. Много остального.

А теперь? Теперь кругом было лишь… ничего.

И мне это даже нравилось, пусть даже из-за этого я толком ни с кем не общалась, кроме коллег и клиентов. Одиночество стало частью меня, въелось в натуру – никаких загадок, никаких секретов.

«Здесь покоится Венди Мартин. Она была одинока». Вот что было бы написано на моём надгробии. И этого хватило бы, чтобы описать меня. Более чем.

А прямо напротив, глядя на меня с ужасом в печальных голубых глазах, стояло зеркальное отражение моего собственного одиночества. Мужчина с аптечкой. Его руки ловко останавливали кровотечение, а на решительном лице застыл нескрываемый… страх.

Он был напуган ничуть не меньше меня. Я – самый обычный человек, и он, судя по всему, тоже. Никто из нас не был готов к подобному. К этой дикой, беспощадной жестокости. К душному зловонию, к открытым ранам, к ужасу и боли, разрывающим рассудок в клочья.

Это было почти невыносимо. Почти.

Мы работали молча и слаженно, двигаясь так, словно занимались этим каждый день и спасать студентов из разбитых всмятку машин для нас – привычное дело. Я сжимала ладонь Делани через разбитое окно, пока он делал всё возможное для того парня – для Бека. Дождь почти прекратился и превратился в мелкую морось, но мы заметили это лишь спустя время. Существовал только этот момент – жуткая, почти интимная близость того, что мы были первыми, кто стал свидетелем трагедии.

Я ещё не знала, что этот момент станет началом конца и для меня самой.

Вскоре приехали медики: рации оглушительно трещали, а голоса врачей звучали тревожно. Мы с мужчиной отошли назад, наблюдая, как профессионалы берут всё в свои руки. Гидравлические кусачки, носилки, суета, эхо переговоров. Вся эта отлаженная машина спасательных служб.

Мы присели на уцелевший обломок ограждения, пока эвакуатор вытягивал белый спортивный «БМВ» из оврага. Дорожные рабочие сметали асфальтовую крошку и стекло. Всё это время мы молчали. Пока...

— Не смотри, — сказал он, сидя рядом со мной, глубоким, тихим и напряжённым голосом.

Я не послушалась. Я повернула голову и с ужасом наблюдала, как полицейские застёгивают чёрный мешок для тел. Бек. Ещё мгновение назад он был жив, стонал от боли, крепко зажмурив глаза – будто если не смотреть на этот кошмар, то его и не было в реальности.

Но ничто не могло остановить кровопотерю. И теперь его не стало – совсем молодого парня, у которого вся жизнь была впереди.

Раздирающие душу крики Делани прорезали густую тишину ночного воздуха, когда медики погрузили её на носилках в машину скорой помощи. Но через несколько секунд двери скорой захлопнулись, а ещё через минуту остался только затихающий вдалеке звук двигателя.

Вся выдержка, всё самообладание, которое я с трудом сохраняла, разлетелось вдребезги. Слёзы хлынули по моим щекам, легко смешиваясь с каплями дождя, но ничто не могло скрыть отчаянный, ужасный стон, вырывавшийся из моей груди.

Это несправедливо.

Он ведь был совсем ребёнком.

Это, блядь, несправедливо.

Рядом со мной мелькнула тень: в туманной дымке блеснула тёмная куртка, и крупная, мозолистая ладонь крепко обхватила моё запястье, рывком поднимая на ноги. Не успела я опомниться, запротестовать или спросить, какого чёрта он делает, как он крепко прижал меня к себе, заключив в обжигающие, защищающие объятия.

И моё заледеневшее от ужаса сердце растаяло.

✦ Тео ✦

Я уже знал, чем всё закончится. Я чувствовал угасающее биение его пульса, слышал хрип в его груди, видел всю эту кровь вокруг.

Так. Много. Ёбаной. Крови.

Парень умирал, и я ничего не мог сделать, чтобы это остановить. Абсолютно, блядь, ничего.

Да, я догадался об этом заранее и был хоть как-то готов увидеть чёрный мешок с телом на асфальте – но женщина рядом со мной оказалась не готова. Её отчаянный стон звучал страшнее, чем крики тех ребят, и я никак не мог понять почему. Он не должен был пугать сильнее – но пугал. Будто последняя опора, удерживавшая меня на ногах, внезапно разлетелась вдребезги, и теперь мне оставалось только упасть в пропасть.

Но я не собирался падать. Я сопротивлялся.

Не задумываясь, я поднялся – глаза жгло, грудь сжало так, что я чудом не рухнул обратно, – и резко поднял её за запястье, без слов прижимая к себе. Одной рукой обнял её за плечи, а вторую небрежно запустил в её густые тёмные волосы. От неё пахло дождём, штормом, сбивающим с ног градом – настоящая стихия ростом в полтора метра. И ещё я уловил другой аромат, что-то сладкое. Ваниль, кажется.

Она была намного ниже меня, а её фигура – ещё более хрупкой, чем мне показалось тогда, в овраге. Но то, как она бросилась на помощь, как утешала ту девушку... в тот миг она казалась настоящим гигантом. На самом деле она была миниатюрной, но удивительно стойкой.

Она уткнулась лицом мне в грудь и зарыдала.

Я позволил ей.

— Я знаю, — прошептал я, хотя на самом деле сам ни черта не знал. Просто в тот момент мне казалось, что её необходимо обнять. Что это единственное верное решение.

Она не отстранилась. Могла бы, наверное, даже должна была, но не стала.

✦ Венди ✦

Мы так и стояли, цепляясь друг за друга.

Не думаю, что я хоть раз в жизни совершала что-то настолько безумное: обнимала незнакомого человека с таким чувством, будто мои внутренности вываливались наружу и только он способен это остановить. От него пахло мятной жвачкой и пряным лосьоном после бритья, его грудь казалась крепкой, но податливой – он позволял мне буквально вжаться в него, пока я выплакивала всё своё глупое сердце, будто мне снова пять лет и я упала на детской площадке, разодрав колено.

— Всё в порядке, — пробормотал он. Его ладонь лежала у меня на голове, и пальцы мягко массировали кожу под волосами.

Делал ли кто-нибудь со мной хоть когда-то что-то настолько интимное? Разумеется, я спала с мужчинами, а иногда и с женщинами, но то физическое обнажение не имело ничего общего с этой душевной наготой. Казалось, меня вскрыли живьём, растянув в стороны кожу и мышцы, вскрыв череп, обнажив и мой мозг, и всю душу перед этим незнакомцем, чьего имени я даже не знала.

И это меня нисколько не пугало. Что меня по-настоящему пугало, так это то, что всё закончится, что придётся отпрянуть. Потерять его и вернуться к своему привычному, одинокому существованию.

Со мной никогда прежде такого не было. Я ведь никогда и не стремилась ни к чему, кроме одиночества. Одиночество – это уверенность. Одиночество – это безопасность.

И всё же я ясно представляла, как мы идём в поход по этим самым каньонам: его крупная ладонь сжимает мою тонкую ручонку, выводя меня сквозь скалы из красного песчаника. Я ни разу не слышала его смеха, но уже почти могла представить, как он смеётся – низкий, убаюкивающий гул в его груди. В уголках его глаз собирались бы лучики морщинок, и ничто – абсолютно ничто – не смогло бы вырвать меня из его орбиты. Сама земная гравитация работала бы на то, чтобы удержать меня рядом с этим мужчиной.

Его сердце билось часто-часто. Я слышала его – ровный, мощный стук прямо у своей щеки. Это я заставила его так нервничать? Или вся эта дерьмовая ситуация давала о себе знать?

Я не знала. Я больше ничего не знала.

✦ Тео ✦

Мы стояли так, пока полицейские не окликнули нас – пока мир снова не потребовал подписей, подробностей, фактов и точной фиксации того, как две жизни изменились навсегда.

Я даже не был уверен, чьи именно две жизни имелись в виду.

Мы давали показания по отдельности разным полицейским, задававшим одни и те же вопросы. Когда я отвёл взгляд от подписанного протокола, её машины уже не было. Я даже не спросил, как её зовут.

Оставшись в одиночестве у своего старого, тёмно-зелёного «Субару Форестер» и глядя, как эвакуатор скрывается за поворотом, я ощутил что-то, чему никак не мог дать названия. Не скорбь – я ведь не знал этих ребят. Не облегчение – да, я помог, но этого оказалось недостаточно.

Связь. Тепло. Яркий луч света во тьме.

По словам полицейских, весь этот кошмар занял ровно тридцать семь минут. И все эти тридцать семь минут я не оставался один на один с грузом случившегося. Кто-то ещё понимал меня и разделил со мной эту тяжёлую ношу.

Для человека, привыкшего к постоянному одиночеству, это значит невероятно много. До этой ночи мне были знакомы лишь бессонница и одиночество. И дождь, который всё лил и лил – даже когда светит солнце.

Я вырос здесь, в Пуэнте-Хиллз, и прожил в городке, где невозможно пройти и десяти шагов, не встретив кого-то из знакомых, и всё же... и всё же.

Я был один.

И был один очень, очень долго.

Дождь прекратился. Фары моего автомобиля освещали пустую дорогу, и лучи света преломлялись в редких осколках стекла, которые пропустили дорожные рабочие. Я ехал домой сквозь мир, который казался изменившимся. Другим. Я не мог сказать, как именно.

В 4:37 утра я лежал в постели, уставившись в потолок, и вспоминал, каково это – держать её в объятиях. Эта женщина стала моим якорем. Зацепила меня – а ведь я давно привык свободно дрейфовать по течению.

И в её глазах я увидел то, чего никогда прежде не видел ни в одном другом человеке: самого себя. Пустоту. Боль. Уютную безопасность одиночества.

Я не знал её имени. Но помнил тепло её хрупкого тела в моих объятиях, звук её дыхания, мягкий ванильный аромат её волос. Я ощущал всё это так же чётко, как стук собственного сердца, и почему-то это казалось одновременно и тревожным, и значимым – словно секрет, который ни в коем случае нельзя забывать.

Нет, я её точно не забуду в ближайшее время. Думаю, я всё равно не смог бы, даже если бы попытался изо всех сил.

✦ Венди ✦

Два дня спустя. Четверг, вторая половина дня.

Поворачивая на Хасьенда-роуд и сжимая руль сильнее, чем требовалось, я убеждала себя, что мне просто любопытно посмотреть на место аварии. Я с привычной лёгкостью маневрировала на крутых поворотах горных дорог – к этому возрасту вождение стало для меня второй натурой. Порой мне нравилось забывать, насколько сильно я уже постарела: годы неумолимо подкрадывались ко мне, сковывая тяжестью, будто цепями, от которых я вряд ли смогла бы освободиться сама. Тридцать шесть лет. Преждевременная седина на висках, сеточка мелких морщинок вокруг глаз и губ. Возраст залёг на дне живота тяжелым камнем – его невозможно было игнорировать, но при этом так легко закрывать на него глаза.

«Просто любопытство», — снова подумала я, плавно ведя свою «Хонду» по дороге. В моей голове это оправдание звучало вполне убедительно: хотелось увидеть всё при дневном свете, хотелось понять, что на самом деле произошло той ночью. Это ведь вполне естественное желание, разве нет? После всего, что случилось?

Эта ложь отдавала на языке металлическим привкусом свежей крови.

Я припарковалась ровно на том же месте, где оставила свою «Хонду» той ночью, и замерла, не выключая мотор и всматриваясь вниз, в овраг. В лучах позднего солнца всё выглядело иначе. По-другому. Как-то мельче, обыденнее. Развороченная земля в том месте, где лежал спорткар, казалась самым обычным шрамом на склоне холма. Практически незаметным для обычного прохожего.

Но перед моими глазами всё ещё стояла та картина. Пар, поднимающийся от обломков. Его руки – такие умелые и уверенные, пока он оказывал помощь. Его тяжесть, когда я прижалась к его груди, рыдая, как последняя дура.

Я заглушила двигатель и сидела в полной тишине, выжидая сама не знаю чего. Может, какого-то знака. Хоть какого-то намёка на то, что та ночь не была сном и имела значение.

Цветы, которые я купила в «Павильонс», уже привяли на пассажирском сиденье. Белые розы и гипсофилы, завёрнутые в целлофан, который шуршал при каждом моём чёртовом вздохе. «Для пострадавших», — твердила я себе, хотя даже для меня самой эти слова звучали фальшиво. До той ночи я никогда не встречалась ни с Беком, ни с Делани. Я даже не знала, выжила ли Делани.

Зато я помнила, как он прошептал «Я знаю» прямо мне в волосы, а от его дыхания пахло мятной жвачкой. Я помнила ритм его сердца у моей щеки – мощный, бьющий через край. Это был саундтрек ко всем моим недавним мечтам.

Такой ровный. Такой сильный. И всё же такой, блядь, сломанный, как и я сама.

Мои пальцы сжались вокруг букета, и целлофан снова зашуршал этим мерзким, въедливым хрустом. Я подошла к ограждению; каблуки слегка проваливались в размякшую после дождя землю. Именно здесь мы сидели после всего, наблюдая за работой спасателей, и молчали, потому что сказать было абсолютно нечего. Я почти физически ощущала призрачное тепло его тёмной куртки, на фоне которой ночью так отчётливо были видны его бледные черты лица. Светлые волосы, ниспадающие на глаза – нереально, пронзительно-голубые, самые печальные из всех, что я видела в жизни.

Цветы в моих руках выглядели откровенно нелепо – слишком броские и яркие на фоне приглушённых красок каньона после недавнего дождя. Но я всё равно спустилась по насыпи и бережно положила их на то самое место, где в ту ночь замерла машина. Этот жест казался одновременно и необходимым, и совершенно абсурдным – всё равно что молитва богу, в существовании которого ты до конца не уверена.

Замерев там в тишине, я ждала, что на меня снизойдёт хоть какое-то умиротворение. Покой, чувство завершённости или хотя бы понимание. Вместо этого в груди осталась лишь ноющая, болезненная пустота от чего-то недосказанного, как песня, оборванная на полуноте.

Я не знала его имени.

Я вообще ничего о нём не знала, кроме того, как он двигался, кроме уверенности в его голосе, когда он сказал про медицинскую подготовку, и мягкого прикосновения его руки к моим волосам, пока меня колотила дрожь. Должно же было хватить этой безымянной связи, этого мгновения общего, немого человеческого единения?

Но этого оказалось недостаточно.

Возвращаясь к машине, я поймала себя на том, что пристально всматриваюсь в дорогу в поисках хоть каких-то следов того, что он, возможно, тоже приезжал сюда. Следы шин, которые могли принадлежать его «Субару». Хоть какого-то знака, что не я единственная, кто, блядь, не может всё это просто взять и отпустить.

Но вокруг не было ничего. Только я, мои подвявшие цветы и растущая убеждённость в том, что я стремительно и окончательно схожу с ума – шаг за шагом, с каждым «тщательно обоснованным» оправданием за раз.

Дорога обратно к моей квартире почему-то заняла куда больше времени, чем обычно. Наверное, потому что я поймала себя на том, что плетусь по городским улицам вместо скоростного шоссе – как будто скорость могла хоть как-то разбавить то, что я чувствовала внутри. Как будто что-то вообще, блядь, способно было с этим справиться. На красном светофоре в Даймонд-Бар я взглянула на своё отражение в зеркале заднего вида: осунувшееся лицо, запавшие глаза, рассеянный взгляд. Типичная женщина, которая покупает цветы не тем незнакомцам по совершенно нелепым причинам и на полном серьёзе считает это нормой.

Два дня. Прошло всего два дня, а я не могу выбросить из головы мужчину, чьего имени даже не знаю.

Боже, это было так не похоже на меня. Я никогда так не поступала. Я не привыкла привязываться к людям – тем более к незнакомцам. Я не придавала никакого смысла случайным встречам со случайными прохожими на улице. Всю свою взрослую жизнь я выстроила на строгом соблюдении дистанции, на том уютном и предсказуемом покое, который дарит одиночество.

Но та ночь сломала во мне что-то – то, что, как мне казалось, я намертво запечатала ещё много лет назад. И вот теперь я стою в бакалейном отделе магазина, покупая цветы для погибшего парня, и убеждаю себя, будто это лишь гражданский долг и банальная человеческая эмпатия, хотя на самом деле…

На самом деле всё это было из-за того, как именно он меня обнял. Будто я была чем-то драгоценным. Чем-то, что искренне стоит спасать.

И из-за этой пугающей, кошмарной, но непреодолимо прекрасной мысли: а вдруг он прямо сейчас стоит в каком-то магазине где-то на другом конце города и тоже думает обо мне?

✦ Тео ✦

Пятница, 3:29 утра.

Сон стал для меня чем-то абстрактным – чем-то, чем занимались другие люди, пока я лежал в постели, уставившись в звукопоглощающую плитку на потолке съёмного дома, и считал крошечные дырочки, пока глаза, блядь, не начинали гореть. Прошло три дня с момента аварии, а мне так и не удалось поспать дольше часа подряд. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова всплывало лицо того парня – Бека – и то, как совершенно неправильно звучало его дыхание: хрипло, тяжело и влажно. Как бился его пульс под моими дрожащими пальцами – слишком быстро, слишком, блядь, безнадёжно.

Но хуже всего то, что я видел её.

Женщину, которая стояла на коленях рядом со мной под проливным дождём и чьего имени я так и не узнал. То, как она сломалась, когда они застёгивали этот чёртов мешок для тел – будто внутри неё развалилось что-то, державшееся долгие годы. То, как она ощущалась у меня в руках: настоящая, осязаемая и такая важная, что я до сих пор, спустя три ночи, не мог найти этому объяснения.

Я окончательно бросил попытки уснуть, натянул поношенные джинсы и университетскую толстовку с капюшоном. Ключи в руке казались тяжёлыми, словно якорь, пока я шёл к машине. Октябрьский воздух обжигал лёгкие прохладой, заставлял дрожать. Я убеждал себя, что еду просто проветрить голову – отговорка, к которой я прибегал годами во время бессонных ночей. Горные дороги для этого отлично подходили: достаточно тёмные, чтобы отвлечь меня от глупых мыслей, и достаточно извилистые, чтобы не отвлекаться.

Но руки сами повернули руль в сторону Хасьенда-роуд – мышечная память вела меня обратно к восемнадцатому мильному столбу.

Ограждение ещё не починили: на обочине, где сорвался «БМВ», отсутствовала полоса блестящего металла. В земле всё ещё отчётливо виднелись следы – тёмные шрамы, прорезавшие кустарник. Я припарковался там же, где в ту ночь стояла её «Хонда», и просидел в машине дольше, чем смог потом вспомнить, прислушиваясь к пощёлкиванию остывающего двигателя.

Это было безумие. Да господи, блядь, боже, я же учитель истории в старшей школе! Мне тридцать четыре года, я взрослый, здравомыслящий человек. Я не вытворяю подобных вещей, не езжу на места ДТП в три часа ночи, гоняясь за призраками и воспоминаниями о слезах незнакомой женщины.

И всё же я вышел из машины. Не знаю, зачем, но вышел.

Ночь оглушала тишиной – лишь откуда-то издалека доносился гул ночного трафика с шоссе 60 и шелест ветра между стенами каньона. Я подошёл к месту, где мы сидели на обломках ограждения, почти надеясь увидеть хоть какой-то её след, хоть какой-то знак того, что я не один такой сумасшедший, который не может всё это отпустить.

И тут я заметил белые цветы. Они аккуратно лежали у подножия насыпи – точно там, где в ту ночь перевернулся «БМВ». Розы и гипсофилы. Целлофановая обёртка отражала лунный свет, вспыхивая множеством ярких бликов, словно миллион разбросанных бриллиантов. Они уже подвяли, но пролежали здесь, наверное, всего несколько часов.

Моё сердце в груди сделало дикий кульбит – смесь облегчения, страха и отчаянной надежды, от которой мои руки задрожали, когда я доставал сигарету. Она была здесь. Сегодня, скорее всего. Женщина, которая держала за руку ту девушку, пока я пытался спасти парня, которому уже нельзя было помочь.

Я стоял там, затягиваясь дымом – да, это пиздец как отвратительно, я знаю, – и уставившись на эти цветы, пока сигарета не обожгла мне пальцы. Она вернулась, точно так же, как и я. Мы оба кружили вокруг этого места, словно планеты вокруг умирающей звезды, притягиваемые силой, от которой не смогли бы уйти, даже если бы захотели.

Рациональная часть моего мозга – та самая, что отвечала за мою карьеру учителя, проверяла работы, посещала педагогические совещания и вела предельно обыденную, скучную жизнь, – прекрасно понимала: это нездорово. Навязчивая идея. Из-за подобного поведения нормальные люди обращаются к психологу.

Но стоя там, в чернильной тьме, и глядя на её подвявшие цветы, я ощущал связь с другим человеком сильнее, чем за все последние годы. С тех самых пор, как... ну, с тех самых пор.

Она была где-то там и, скорее всего, лежала без сна, как и я, вспоминая ту ночь. Вспоминая тяжесть трагедии и странную, невольную близость, рождённую общим горем, которого никто из нас не ожидал. То, как слаженно мы действовали без единого слова – двое незнакомцев, которых связывала лишь отчаянная потребность откликнуться на крик о помощи.

Я затушил сигарету и подошвой втёр окурок в землю, после чего вернулся обратно к машине. Но я не стал заводить двигатель сразу. Вместо этого я остался сидеть в темноте, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти каждую деталь. Изгиб дороги, густой аромат шалфея и омытых дождём скал, точное место, где она положила этот скромный букет, каждый лепесток которого словно тянулся во тьму, будто снова пытаясь нащупать утраченную связь.

Я всё понимал. Я тоже отчаянно нуждался в ней.

Завтра меня ждало составление планов уроков, проверка контрольных, возвращение к нормальной жизни и рутине, где нет места полуночным бдениям на месте смертельных аварий. Но сидя там перед рассветом и наблюдая, как белые цветы мерцают в серебристом лунном свете, я твёрдо знал: я вернусь.

Мы оба вернёмся.

Дорога домой напоминала пробуждение от долгого сна: привычные улицы моего квартала внезапно показались чужими после величественной пустоты гор и красных каньонов. Я заехал на подъездную дорожку у дома и долго сидел там, не вынимая ключей из замка зажигания, пытаясь удержать нить, которая уже начинала выскальзывать из рук.

В доме я налил себе бурбона на три пальца и сел за кухонный стол, уставившись на стопку контрольных по всемирной истории, к которым не прикасался целую неделю. Османская империя. Промышленная революция. Мёртвые цивилизации и далёкие войны, не имевшие ничего общего с запахом свежего дождя и воспоминанием о волосах с ароматом ванили.

Я не мог сосредоточиться. Ни на чём. Всё, о чем я мог думать, – это о том, с какой нежностью и трепетом она положила те цветы, сколько благоговения было в этом простом жесте. И о том, что, возможно, – всего лишь возможно, – где-то на другом конце этой бескрайней долины она тоже лежала без сна и думала обо мне.

Я медленно сходил с ума – ночь за ночью, без сна. И знаете, что было самым странным и самым пугающим?

Я не хотел, чтобы это прекращалось.

✦ Венди ✦

Три недели спустя. Вторник, 2:16 утра.

Ложь, которую я сама себе внушала, развивалась и с каждым днём становилась всё более изощрённой. Я не была одержима – вовсе нет. Я просто... переваривала случившееся. Я не преследовала призрачное воспоминание, а исцелялась, пытаясь отыскать во всём этом хоть какой-то смысл. И стопка распечаток на кухонной стойке была не доказательством нездоровой одержимости, а вполне ответственным исследованием аварий на горных дорогах. Исключительно в целях безопасности, разумеется. В образовательных целях. Абсолютно разумные цели, не имевшие ничего общего с тем, как мой пульс учащался от малейшего намёка на запах мятной жвачки или как я стала выстраивать маршрут домой после встреч с клиентами. Маршрут, который совершенно случайно вёл меня к Хасьенда-роуд.

Маршрут, который совершенно случайно проходил мимо восемнадцатого мильного столба.

От всего этого в первую очередь страдала моя работа. Только за эту неделю я провалила три дедлайна: просто сидела в офисе, тупо уставившись в квартальные отчёты, пока мои мысли сами собой уносились к тому повороту на Хасьенда-роуд, к тому самому углу, под которым изуродованный металл застрял в бурой земле. Мой ассистент стал стучать в дверь всё настойчивее, и в его голосе проскальзывала та осторожная интонация, с которой обычно говорят с людьми с психическими отклонениями.

Что ж, может, я и правда, блядь, сходила с ума.

Наброски были, пожалуй, самой устрашающей частью. Позже я находила их разбросанными по столу – словно следы ночного лунатизма. Быстрые, резкие штрихи углём, передающие жестокую геометрию катастрофы. Разбитое стекло. Изувеченное ограждение. Пар, поднимающийся над перевёрнутым седаном. Моё подсознание, видимо, обладало идеальной памятью на травмирующие события и воспроизводило каждую тошнотворную деталь с точностью эксперта-криминалиста.

Я убеждала себя, что это катарсис. Арт-терапия, так сказать. Здоровый способ пережить увиденный кошмар.

Но я знала правду. Каждый раз, обманывая себя, я всё прекрасно понимала.

Поиски в интернете начинались вполне безобидно. Просто проверяла, нет ли новостей о пострадавших или каких-нибудь подробностей о том, что стало причиной аварии той ночью. Но невинный поиск перерос в тщательное расследование, а тщательное – в навязчивое. И теперь я знала вещи, которые не имели никакого отношения к «закрытию гештальта», но исключительно подпитывали ту ноющую пустоту в груди, что росла и росла, словно какое-то чудовище, которое я не могла прогнать обратно во тьму.

Делани Льюис, девятнадцать лет. Студентка факультета искусств в Калифорнийском государственном университете в Фуллертоне. Её Инстаграм всё ещё оставался активным, но его поддерживали лишь её друзья: пока она оплакивала свою трагедию, они выкладывали совместные воспоминания и оставляли бесконечные эмодзи-сердечки под каждым постом. Бенедикт «Бек» Фостер, двадцать два года. Студент подготовительного медицинского факультета в Калифорнийском университете в Риверсайде. В его некрологе упоминались младшая сестра и родители, иммигрировавшие из Канады в девяностые.

Я распечатала их снимки – школьные выпускные фотографии с лучезарными улыбками и будущим, простирающимся бесконечно вдаль, без малейшего намёка на грядущую трагедию. Я приклеила их к зеркалу в ванной, и каждое утро, пока я чистила зубы, они смотрели на меня своими молодыми, полными надежд лицами.

Я отдавала себе отчёт, что это ненормально. Так ведёт себя человек, окончательно потерявший контроль над своей жизнью.

Но я не могла остановиться.

— Ты звучала ещё более уставшей, чем обычно, милая, — повторяла мама по телефону. Я избегала её звонков по Фейстайму, как чумы.

— Просто завал на работе, — отвечала я заученной отговоркой.

— До налогового периода ещё далеко, Венди, — подал голос папа на заднем плане. — От чего ты могла так вымотаться?

Действительно, от чего же?

Вторник, 2:30 ночи. Это время стало для меня сакральным ритуалом, священным паломничеством, отмеченным в календаре красным маркером наравне с любыми важными делами. Однажды я попыталась его пропустить – заставила себя остаться дома, чтобы разорвать этот жуткий порочный круг, пока он не поглотил меня целиком. Я продержалась ровно до 2:49. Секунду спустя я уже натягивала одежду и на пределе скорости мчалась по пустым, безжизненным улицам. Сердце колотилось в груди так, словно я опаздывала на какое-то жизненно важное событие – более важное, чем сон, здравый смысл и любые привычные рамки нормальной жизни.

А сегодня? Всё повторилось снова. Я припарковалась на том же самом месте. Фары моей «Хонды» освещали всё тот же привычный пейзаж: чахлый кустарник на изрытой красно-бурой земле. Цветы, которые я привезла две недели назад, уже исчезли – их или разметал ветер, или убрали работники дорожных служб. Зато камни остались лежать на месте. Кто-то аккуратно и с душой выложил композицию из гладкой речной гальки рядом с тем местом, где замер перевёрнутый седан.

Кто-то ещё приходил сюда. Кто-то ещё всё понимал.

У меня дрожали руки, когда я заглушила двигатель, а пульс зашкаливал от странного электрического предвкушения, которого я не испытывала с самого детства – с тех пор, как переживала этот кошмарный и одновременно прекрасный трепет, гадая, ответит ли взаимностью тот парень или девчонка, которые мне нравились. Вот только это был далеко не школьный роман. Это было нечто совершенно иное – куда более мрачное, отчаянное и безмерно опасное.

Я гналась за этим чувством, словно наркоман за кайфом.

Где-то в глубине той рациональной части моего мозга, что с каждым днём становилась всё меньше и меньше, я прекрасно понимала, что всё дело в нём. В мужчине, который удержал меня, когда я разваливалась на части. Чьё хладнокровие и уверенность стали единственным островком реальности в ту ночь, полную сюрреалистического ужаса, пара, крови и душераздирающих криков девчонки-подростка в темноте. Я просто использовала этих бедных ребят как повод, чтобы найти его, чтобы удержать хоть какую-то нить, связывающую меня с единственным человеком, который стал свидетелем моего краха и не отвернулся.

Он остался рядом – и только это имело значение.

Но, боже мой, чувство вины было почти невыносимо. Не настолько, чтобы заставить меня остановиться, но от этого оно не становилось менее невыносимым.

Я выбралась из машины и подошла к каменной пирамидке. К аккуратной горке речной гальки я добавила свой гладкий камушек – прихватила его с парковки у своего дома и покрыла прозрачным лаком для ногтей, чтобы он лучше отражал лунный свет и, может быть, привлёк бы его внимание своим блеском. Откровенно говоря, это был глупый, отчаянный жест, но для меня это выглядело почти как диалог. Это был способ оставить записку человеку, с которым не было другого способа общаться.

Замерев в темноте, я позволила себе представить, как он делает то же самое. Приезжает сюда глубокой ночью, ведомый той же необъяснимой потребностью, что обвила мои рёбра, словно колючая проволока. Может быть, он тоже мучается от бессонницы? Может быть, он тоже прокручивает в голове события той ночи, снова и снова, точно так же, как и я, пытаясь понять: как тридцать семь минут, проведённых с незнакомым человеком, способны полностью перечеркнуть всё, что ты знал о себе?

Может быть, он тоже до сих пор помнит, какой я ощущалась у него в руках – маленькой и слишком хрупкой, истощённой, с отчаянной благодарностью цепляющейся за него, словно за спасательный круг.

Может быть, он тоже гадает, как меня зовут – так же, как я гадаю, как зовут его.

Эта фантазия одновременно пьянила и пугала меня до чёртиков. Настоящий горячечный бред, казавшийся куда реальнее моей настоящей жизни. Я могла часами представлять в голове разговоры, которых у нас никогда не было, прогулки, на которые мы никогда не ходили, мгновения той самой простой человеческой близости – пусть и выстроенной на фундаменте общей трагедии, который вряд ли сможет выдержать настоящие отношения.

Но стоя там, пока прохладный октябрьский ветер вызывал мурашки на моих руках, а покрытый лаком камушек призывно блестел на вершине пирамидки из других камешков, мне было глубоко плевать на этот чёртов фундамент. Мне было плевать на логику, на личные границы и на голос в голове, который странным образом напоминал голос моей матери, и всё чаще твердил, как опасно с ходу привязываться не к тем людям.

Единственное, что имело значение – это призрачная надежда. Надежда на то, что где-то там, в этой огромной, затерянной в пустынных горах долине, он тоже, возможно, не спит, лежит, уставившись в потолок, и думает о женщине, чьего имени он так и не узнал. О женщине, чьи слёзы промочили его куртку в самую ужасную ночь в их жизни.

Каждый вторник ровно в 2:30 ночи мне казалось, что я слышу, как по каньону приближается его машина.

Но он так и не появился.

✦ Тео ✦

Вторник, 13:42, тот же день.

— Паровая машина произвела настоящую революцию в транспорте и промышленности, коренным образом изменив социальный уклад... — Я застыл на полуслове, уставившись на доску, где своим привычным крупным печатным почерком написал: «Промышленная революция: ключевые инновации». Маркер ощущался в руке как чужеродный предмет – будто я держал чужой инструмент и жил не своей жизнью.

Двадцать шесть пар глаз смотрели на меня с разной степенью внимания. Большинство моих студентов по курсу продвинутой всемирной истории – отличные ребята. Мотивированные, любознательные, из тех, кто действительно читает первоисточники. Но сегодня эти подростки со смартфонами, спрятанными под партами, и яркими мечтами о колледже в глазах казались мне совершенно чужими. Когда я упустил момент, перестал видеть в них живых людей и начал воспринимать лишь как очередной пункт в списке удручающих обязанностей, которые просто нужно тупо выполнить?

Что, блядь, со мной происходит?

— Мистер Гарнер? — Лус Родригес подняла руку, и на её лбу проступила тревожная складочка. — С вами всё в порядке?

Я моргнул, осознав, что простоял так уже около минуты с занесённым маркером, точно дирижёр перед невидимым оркестром. Изгиб Хасьенда-роуд наложился на стены класса, а восемнадцатый мильный столб мерцал на периферии зрения, точно аура перед приступом мигрени.

— Простите, я просто... ушёл в себя, прокручивал хронологию. — Я повернулся к доске и вывел: «1804 – первый действующий паровоз». Почерк вышел куда более дрожащим, чем обычно. — Как я и говорил, усовершенствования парового двигателя Джеймса Уатта вызвали эффект домино во всём...

Но я думал вовсе не о Джеймсе Уатте, не об эффекте домино и не о какой-либо другой части темы урока, который за последние годы провёл как минимум дюжину раз. Я думал о гладких, блестящих камнях, о волосах с ароматом ванили и о жуткой, тяжёлой близости, возникающей, когда на твоих глазах умирает человек. Я думал о белых розах, уложенных с почти ритуальной трепетностью, и о растущей уверенности в том, что я теряю рассудок – шаг за шагом, ночь за бессонной ночью.

Я думал о ней.

— Суть в том, — продолжил я, хотя уже сам с трудом понимал, в чём именно заключается эта суть, — что прорывы часто рождаются... из неожиданных моментов. Из случайных встреч, которые меняют всё.

Мои студенты переглянулись. Кевин Парк, обычно один из самых активных и вовлечённых учеников, уставился на меня так, будто я заговорил на древнеарамейском.

Я откашлялся и попытался взять себя в руки:

— Я имею в виду, что Промышленная революция – это не только история о станках и железе. Это о том, как люди справлялись с кризисом, как они... — Голос запнулся, и мне пришлось сделать глоток остывшего, еле тёплого кофе из кружки, стоявшей на моём столе ещё со второго урока.

...как они держались друг за друга, когда весь мир рушился вокруг них.

— Мистер Гарнер, может, перейдём к следующей главе? — подала голос Эшли Робертс. Её мама работала медсестрой, и сама Эшли обладала той особой подростковой эмпатией, что позволяла насквозь видеть любую взрослую фальшь. — А социальные последствия разберём завтра?

Я кивнул, безмерно благодарный этой девчонке:

— Хорошая идея. Устроим вместо этого самостоятельную работу. Достаём по листку бумаги.

Дружный стон класса прозвучал знакомо и даже как-то подбодрил. Пока они шелестели тетрадями, рылись в рюкзаках и ворчали, что не готовились, я отошёл к своему столу, пытаясь вспомнить, какие вообще вопросы планировал задать по Промышленной революции.

Вот только в голове крутились совсем другие вопросы – те, что я так и не задал: как её зовут? Живёт ли она одна? Думает ли о той ночи так же часто, как и я, словно о песне, поставленной на бесконечный повтор?

Остаток урока пролетел в тумане из полузабытых фактов и выдуманных на ходу вопросов. Едва прозвенел звонок, ученики высыпали из класса с той особенной резвостью, которая бывает лишь у вырвавшихся на волю подростков. Впрочем, несколько человек задержались у моего стола.

— Мистер Гарнер? — снова спросила Эшли, на этот раз совсем тихо и мягко. — Мама говорит, что учителя иногда выгорают. Может, вам стоит с кем-то поговорить?

Искренняя сочувственная интонация в её тихом, нерешительном голосе едва не выбила у меня землю из-под ног. Эти ребята... Боже, когда они успели стать такими чуткими? Когда они начали заботиться обо мне, а не наоборот?

— Всё в порядке, — ответил я, и эта ложь была горче, чем остывший кофе. — Просто устал. Но всё равно спасибо, Эшли. Для меня это правда важно.

Когда они ушли, я остался один в пустом классе, посреди привычного учительского хаоса: стопок непроверенных работ, мотивационных плакатов об историческом мышлении и карты мира с булавками, отмечавшими места, где я мечтал побывать, но уже вряд ли когда-то побываю. Косые лучи дневного света пробивались сквозь окна, подсвечивая пылинки, кружившие в воздухе, словно ускользающие воспоминания.

У меня окончательно поехала крыша.

Хотя, если честно, она поехала ещё в ту дождливую ночь, в овраге, воспоминания о которой мне никогда не удастся оставить позади.

В дверях появилась моя коллега Джессика – с кофейной кружкой в руках с безупречным маникюром, и явной тревогой на лице. Мы работали в соседних кабинетах уже шесть лет: вместе дежурили на обеденных перерывах, ходили на педсоветы и делили то особое истощение, которое накатывает, когда изо дня в день пытаешься заставить подростков искренне заинтересоваться прошлым. Ну или хотя бы выучить его настолько, чтобы сдать экзамен.

— У тебя всё в порядке? Ребята, похоже, волнуются за тебя.

Я поднял взгляд от стопки свежих самостоятельных работ, которые делал вид, что разбираю:

— Дай определение слову «в порядке».

Она вошла в кабинет, плотно прикрыла за собой дверь и повернула защёлку.

— Поговори со мной, Тео. Ты уже несколько недель сам не свой. Рассеянный. На днях ты прочитал одну и ту же лекцию одной и той же группе дважды за один урок.

Неужели я правда это сделал? В последнее время дни слились в один сплошной бесконечный серый день – монотонный круговорот уроков, бессонницы и этого непреодолимого притяжения к восемнадцатому мильному столбу. Я не помнил, что преподавал вчера, не говоря уже о прошлой неделе.

— Просто плохо сплю, — буркнул я, и это, по крайней мере, было правдой. — Сама знаешь, как оно бывает.

Но Джессика смотрела на меня точно так же, как только что Эшли – с той же смесью сочувствия и глубокого понимания. С таким выражением люди обычно смотрят на человека, тонущего у всех на глазах. Такой же взгляд застыл на лице той женщины в ту ночь, когда полицейские застёгивали чёрный мешок для трупов с умершим парнем.

Женщины, которую я не мог выбросить из головы, как бы, блядь, ни старался.

— Когда ты в последний раз брал полноценный выходной? — спросила Джессика. — Не больничный, который проводишь за проверкой тетрадей, а настоящий выходной?

Я не помнил. Точно до аварии. До того, как увяз в этом безумном ритуале с ночными поездками, подношением камней и отчаянной надеждой хоть как-то, хоть на миг увидеть её снова.

— Со мной всё в порядке, Джессика. Правда.

Она долго и пристально смотрела на меня, затем пожала плечами:

— Ладно, если ты так говоришь… Но если что-нибудь понадобится – подменить на уроке или просто поговорить – ты знаешь, где меня найти.

Когда она ушла, я на автомате собрал свои вещи, сгребая бумаги в сумку и даже не глядя на них. Дорога домой казалась сюрреалистичным сном: я будто управлял машиной дистанционно, наблюдая со стороны, как веду её по знакомым улицам, пока все мои мысли были намертво прикованы к тому участку горной дороги, где всё изменилось.

Дома я налил себе бурбона – раньше обычного, но кому до этого было дело? – и сел за кухонный стол, уставившись на горку гладких камней, которые я собирал последние несколько недель. В основном речная галька из ручья за школой, где я гулял во время обеда. Господь свидетель, но я не мог заставить себя проглотить ни единого чёртового кусочка, и всё время убеждал себя, что делаю это просто для того, чтобы занять чем-то руки.

Но я знал правду.

Сегодня вторник. Ночью – возможно, сразу после полуночи – я снова буду стоять у восемнадцатого мильного столба, чтобы положить ещё один камень в наш странный, безмолвный диалог. Ещё одно подношение на алтарь того странного, совершенно неестественного… чего-то, что происходило между нами – будь то искренняя связь, чистое безумие или что-то, что находилось где-то посередине.

Бурбон обжёг горло, но так и не смог заглушить внутренний голос в моей голове, который всё сильнее напоминал мне голос моей сестры: нормальные люди не занимаются такой хернёй. Нормальные люди не возводят святилища незнакомцам, не забывают поесть, потому что слишком заняты изучением статистики ДТП, и не лежат в кровати без сна, глядя в потолок и считая минуты до очередного паломничества к придорожному мемориалу.

Это, блядь, вообще ненормально, Тео.

Она впервые бросила мне это четыре года назад, вскоре после того, как меня окончательно одолела бессонница. Вскоре после того, как умерла наша мама. Вскоре после того, как всё пошло к чертям.

Но я ведь и не был нормальным, правда? Я не был нормальным задолго до того, как эта сломленная женщина рухнула мне на грудь, рыдая, будто наступил конец света – потому что для неё… он, по сути, и наступил. Наблюдать, как умирают совсем молодые ребята, сломает кого угодно.

Я не был нормальным тогда. Да и в тот момент, когда осознал, что держать её в объятиях – самое важное, что я когда-либо делал и, наверное, когда-либо сделаю, – я тоже не был нормальным.

Я – учитель истории, забывший, как преподавать историю. Человек, всю жизнь выстраивавший жёсткие границы, а теперь безвольно тонущий в опасной пучине безымянного влечения.

Тоски.

И знаете, что самое паршивое? Самое, мать его, паршивое – то, что я всё ещё не хотел, чтобы это прекратилось.

Даже если это сведёт меня в могилу.

✦ Венди ✦

Понедельник, 23:47, через четыре недели после аварии

Вода в душе остыла ещё пятнадцать минут назад, но я всё равно стояла под струями, позволяя холоду пробрать меня до костей и вернуть себе хоть какое-то подобие чувств. В последнее время моя квартира напоминала гробницу. Слишком тихо. Слишком пусто. Она была наполнена призраками несостоявшихся разговоров и фантомной тяжестью рук, которые обнимали меня всего один-единственный раз.

Четыре недели.

Четыре недели с тех пор, как я в последний раз чувствовала хоть что-то, похожее на человеческое тепло, и моё тело начинало бунтовать против этой чёртовой изоляции. Одиночество обрело физическую ощутимость, как голод или жажда – нечто, что грызло меня во время встреч с клиентами, преследовало по дороге домой и каждый вечер въедалось в мысли вместе с отравляющим сигаретным дымом.

Густое. Отвратительное. Вызывающее привыкание.

Я наконец выключила воду и завернулась в полотенце, пахнувшее лавандовым кондиционером для белья и той особой, беспросветной тоской, что царит в доме человека, который большую часть своей жизни прожил в одиночестве. Из зеркала на меня смотрела женщина с западавшими, темными кругами под глазами и почти прозрачной кожей. Типичная сумасшедшая, которая покупает цветы для мёртвых незнакомцев и называет это скорбью – хотя на самом деле лишь цепляется за любой повод ощутить что-нибудь, – что-нибудь – отдалённо напоминающее смысл жизни.

Едва переставляя ноги, я прошла в спальню, натянула огромную футболку и забралась под простыни. Они оставались холодными и странно скользкими, сколько бы я на них ни лежала. Циферблат будильника на тумбочке светился 11:52 обвиняющим кроваво-красным светом. Через два часа я снова оденусь и поеду по вымершим улицам к восемнадцатому мильному столбу, чтобы положить очередной камень в наш безнадёжный, бессмысленный, невозможный диалог.

Наш.

Как будто между нами вообще могло быть хоть какое-то «наше». Как будто тридцати семи минут общей трагедии достаточно, чтобы создать нечто настоящее, прочное – нечто, существующее за пределами горячечного бреда моего съезжающего с катушек воображения.

Конечно, мне хотелось оставить свой номер. Хотелось нацарапать хоть какую-то записку с простым признанием: «Да, я тоже это чувствую». Но меня всегда что-то останавливало. Может, банальный стыд. Или страх, что человек, приносящий те камни, – вовсе не он. Вдруг это кто-то из родственников или друзей погибшего парня? Вдруг это Делани неделя за неделей возвращается на место, где потеряла всё?

Я ни черта не знала, поэтому предпочитала не позориться лишний раз. Я держала свои бредовые мысли при себе, заперев их на замок вместе со своим бурным и испорченным воображением. Да и вообще, мне не следовало думать о нём. Никогда.

Это нездорово.

Но, лёжа в темноте, я всё равно позволила своим воспоминаниям унести меня к нему. Твёрдое тепло его груди у моей щеки. То, как его ладонь касалась моих волос, а пальцы перебирали влажные пряди с нежностью, которая казалась такой чужой и одновременно до боли знакомой. Запах его лосьона после бритья – пряный и свежий – смешивался с дождём и жарким, сладковатым дыханием у моего виска, когда он прошептал: «Я знаю».

Рука двинулась сама собой, скользнув под мягкий хлопок моей футболки. Пальцы очертили изгиб ключицы и медленно спустились ниже, поглаживая затвердевшие в темноте соски. Я никогда не любила сложные, замысловатые фантазии. Секс всегда оставался простой, практичной потребностью – чисто физиологическим актом с умелыми партнёрами, которым хватало ума догадаться, что после им лучше уйти.

Но сейчас всё было иначе. Это казалось опасным.

Я закрыла глаза и позволила себе представить его руки вместо своих. Крупные ладони, с мозолями от работы, которой он занимался, когда не стоял на коленях в овраге, пытаясь спасти умирающего парня. В ту ночь я ощутила их силу – то, как крепко он держал меня, когда всё внутри меня разрывалось на части. Теперь я представляла, как они опускаются ниже, обводя каждую грань того одиночества, что я носила в себе так долго, что успела забыть, каково это – когда к тебе прикасаются с нежностью и страстью.

Желание. Потребность.

Боль. Страсть.

Фантазия распускалась медленно, намеренно. Его голос прямо у уха – тот самый бархатный шёпот, удерживавший меня в реальности, когда она становилась слишком невыносимой. «Я знаю», — снова скажет он, только теперь эти слова будут значить что-то другое. На этот раз он с первого прикосновения угадает оттенок моей страсти, найдёт необходимую силу давления, чтобы заставить меня забыть – хотя бы ненадолго, – что я лишь женщина, которая живёт лишь в собственной голове.

Мои пальцы касались горячей, влажной плоти, скользя по нежной, гладкой коже. Дыхание сбилось, став прерывистым и отчаянным. В темноте за закрытыми веками он уже не был незнакомцем. Он превратился в нечто куда более опасное – в присутствие, до тонкостей понимавшее ту особую пустоту, что я носила в себе. В силу, знавшую, как травма способна выпотрошить тебя изнутри, пока от тебя не останется лишь оболочка, натянутая на обнажённое желание.

Я представляла его над собой: эти невыносимо, до боли грустные голубые глаза, полностью сосредоточенные только на моём лице и читающие на нём карту моей дикой, неистовой благодарности. Я представляла его вес – осязаемый и настоящий, каким ничто в моей жизни не было уже очень и очень давно. И я представляла, как он двигается во мне с той же бережной чуткостью, что он проявил той ночью, с той же надёжностью, которая не дала мне окончательно кануть в небытие.

А затем, прежде чем я успела себя остановить, в голову ворвалась дикая мысль: каково это – если бы он трахнул меня. Жёстко. Быстро. Грубо. С тем самым отчаянием, вырывающимся из самых глубин нас обоих.

Оргазм, когда он наступил, принёс одновременно и освобождение, и опустошение. Всё тело ломило от собственных прикосновений, удовольствие накатывало штормовой волной, оставляя меня задыхающейся, разбитой и почему-то ещё более одинокой, чем когда-либо прежде.

А потом – просто потому, что я, видимо, была полна решимости мучить себя всеми возможными способами, – я заплакала.

Это были не те драматические, громкие рыдания, что вырвались той ночью в овраге, а нечто тихое, куда более постыдное. Слёзы женщины, которая только что кончила от воспоминания о доброте незнакомца. Женщины, которая превратила тридцать семь минут общей человеческой трагедии в нечто извращённое, жуткое и совершенно жалкое.

Я отдёрнула руку, словно обожглась, и сжалась в комок под холодными и скользкими простынями. Удовлетворение уже превращалось в отвращение, а тёплое послевкусие сменялось знакомым ледяным холодом ненависти к самой себе. Вот кем я стала: сумасшедшей, которая создаёт близость из чужой трагедии, путает сострадание со связью, ласкает себя в темноте и притворяется, будто руки незнакомого мужчины всё ещё удерживают её от падения в бездну.

Но, боже, помоги мне, как же это было охуенно приятно. Это казалось настоящим – настолько настоящим, каким ничего не было уже дольше, чем я готова была себе признать. И это осознание было, пожалуй, самым ужасающим из всего.

Я лежала в этой отвратительной тишине после бури, наблюдая, как красные цифры на будильнике ползут к 2:30. Я знала, что всё равно поеду. Вновь промчусь по безлюдным улицам, добавлю ещё один свой покрытый лаком камушек к нашему «разговору», снова встану на том самом месте, где он обнимал меня, и буду врать себе, что камни и цветы способны поддержать… что бы это ни было между нами.

Потому что альтернатива – признать, что его нет, что те тридцать семь минут – это всё, что у меня когда-либо будет, – была немыслима.

Даже если это убивало меня – ночь за ночью, без сна.

В конце концов слёзы высохли, оставив солёные следы на щеках и привкус горького стыда во рту. Я натянула простыню до самого подбородка и попыталась убедить себя, что это лишь очередной этап, ещё один болезненный способ пережить горе, который со временем сменится чем-то более терпимым.

Но я знала правду.

Я влюблялась в призрак. А призраки по определению не умеют любить в ответ.

✦ Тео ✦

Вторник, 4:30 утра. Всего несколькими часами позже.

Камни лежали на пассажирском сиденье – гладкие, холодные, никогда не знавшие жизни, мёртвым грузом вжавшиеся в кожаную обивку. Вчера днём я снова собирал их у ручья за школой, выбирая каждый с той въедливой тщательностью, с какой обычно готовился к урокам – во всяком случае, в прежней жизни.

Размер имел значение. Вес имел значение. То, как они ощущались в моей мозолистой ладони – весомые, настоящие и каким-то образом наполненные смыслом, который я и сам себе не мог объяснить, – всё это имело значение.

Сегодня ночью – четыре камня. Больше, чем обычно. Но мне снова снился тот самый сон: её лицо растворялось в паре и тенях как раз в тот миг, когда я протягивал к ней руку, и я просыпался с бешено колотящимся сердцем в груди и привкусом дождя и ванили во рту. Камни были подношением, немой молитвой тем богам, что отвечают за случайные встречи и невозможные, обречённые связи.

Я припарковался на том же месте, где в первую ночь стояла её «Хонда». В ноябрьской тьме пощёлкивал и остывал на свежем пустынном воздухе двигатель. У этого ритуала появился собственный ритм – священная литургия, которую я случайно создал, даже не задумываясь.

Сначала я сидел в машине ровно пять минут, давая глазам привыкнуть к темноте и вслушиваясь в каждый шорох, который мог бы означать, что, может быть, – всего лишь может быть, – я всё-таки не один.

Затем я собрал камни и неспешно приблизился к растущей пирамидке, которую мы выкладывали вместе. Камень за камнем, неделя за неделей, закладывая фундамент для... чего-то. Я искренне на это надеялся.

Но этой ночью всё ощущалось иначе. Воздух буквально искрил от напряжения. Как перед грозой во время летней засухи – густой, тяжёлый, наполненный невидимым потенциалом и обещанием скорого дождя.

Цветы были свежими – снова белые розы, чьи лепестки светились в тусклом лунном свете. Она была здесь совсем недавно, возможно, даже сегодня вечером, всего пару часов назад. От этой мысли в груди пробил разряд тока, отозвавшийся знакомой, отчаянной потребностью.

Надеждой.

Мы всё так же кружили друг вокруг друга, как планеты: никогда не пересекаясь, но скованные одной силой притяжения, прикованные аномальной гравитацией к этой священной земле, где всё изменилось.

Я уже никогда не стану прежним. И единственный человек, способный это понять, – женщина, которая тоже уже никогда не будет прежней.

Я опустился на колени у нашего мемориала, раскладывая камни с почти фанатичным трепетом. Каждый из них обязан был лечь идеально, обязан был высказать то, что я не мог выразить вслух. Гладкий серый камушек лёг в основание – прочная, надёжная опора. Кусочек крапчатого гранита замер чуть в стороне, словно безмолвный страж. И речная галька, отшлифованная почти до зеркального блеска, ловила лунный свет и отражала его, рассеивая во тьму.

Мои руки были твёрже, чем за все последние недели. Здесь, в этом ритуальном пространстве, которое мы создали без единого слова, я снова почувствовал себя собой. Не учителем-неудачником, потерявшим нить общения с учениками, не сумасшедшим, страдающим бессонницей, заглушающим одиночество ночи бурбоном и тупо таращащимся в потолок до рассвета. А просто мужчиной, который стал свидетелем чего-то сакрального и пытался почтить это единственным известным ему способом.

Последний камень отличался от других. Меньше, темнее, пронизанный кварцевыми прожилками, мерцавшими, точно запертый звёздный свет. Я нашёл его вчера днём, наполовину зарытым в грязь на илистом берегу, откуда ушла вода, и что-то в нём заставило меня затаить дыхание. «Он похож на её слёзы, — подумал я. — Кристаллизованная скорбь, прекрасная, жуткая и безупречная».

Я водрузил его на самую вершину нашей каменной пирамидки – в качестве краеугольного камня нашего невообразимого собора, нашего места отчаянного, безумного поклонения.

Застыв в тишине, я закрыл глаза и позволил себе отдаться воспоминаниям. Я вспоминал не только саму аварию – ту ночь я прокручивал в голове тысячу раз, а то и больше, – но и то, что последовало за ней. Ощущение её тяжести в моих объятиях, то, как она доверила мне свою боль, звук её дыхания, постепенно успокаивавшийся у меня на груди. В течение этих тридцати семи минут я не чувствовал себя таким одиноким.

Это должно было иметь значение. Должно было хоть что-то значить!

Когда я открыл глаза, мемориал казался другим. Каким-то завершённым. Как будто этот последний камушек оказался тем самым недостающим кусочком пазла, который я собирал всю свою жизнь, даже не подозревая об этом.

И тогда я понял, что именно мы возводили здесь неделя за неделей. Не просто придорожное святилище умершего, а храм самого человеческого единения. Храм той пугающей и прекрасной надежды на то, что две разбитые души способны отыскать друг друга во тьме и создать из своей общей боли нечто близкое к святости.

Возвращаясь к машине, я не стал оглядываться. В этом не было необходимости. Я спиной чувствовал всю весомость нашего творения – прочного, вечного и настоящего. Завтра я вернусь к своей обычной рутине: к планам уроков, педсоветам и пытке наигранным благополучием. Но сегодня ночью... сегодня ночью я создал нечто поистине важное.

Нечто, принадлежавшее только нам с ней.

Даже если она никогда об этом не узнает.

✦ Венди ✦

Вторник, 2:32 ночи, неделю спустя

Фары осветили ограждение, когда я входила в знакомый поворот, а пульс начал привычно учащаться от этого рефлекторного, павловского предвкушения.

Восемь недель. Восемь недель этого ритуала, этой священной хореографии из потребности, камней и растущей, въедливой уверенности в том, что я либо окончательно схожу с ума, либо участвую в самом важном разговоре в своей жизни.

Но сегодня ночью что-то изменилось.

Асфальт на моём привычном месте парковки всё ещё блестел от свежих следов протекторов – тем влажным блеском, который говорит скорее об уехавшей машине, чем о приехавшей.

Здесь кто-то был. Совсем недавно. Буквально только что.

Руки задрожали, когда я заглушила двигатель, и тишина мгновенно заполнила салон, как вода тонущую лодку. В свете фар мемориал выглядел иначе: больше, сложнее. Знакомые камни оставались на месте, включая тот тёмный, с кварцевыми прожилками, что появился однажды ночью и сразу стал моим любимым – тот, что я назвала «Звёздным светом» на тайном языке своего помутневшего разума.

Но этой ночью всю композицию полностью переделали. Перестроили. Как будто он простоял здесь на коленях целый час, а может и больше, трепетно выкладывая каждый камушек с усердием монаха, возводящего обитель.

Я замерла, не в силах оторвать взгляд от следов его присутствия. Отпечатки шин были ещё достаточно влажными, чтобы отражать свет фар, а это означало... минуты. Я разминулась с ним всего на какие-то считаные минуты.

Минуты.

Это слово отразилось от моего черепа, как чёртова пуля. Минуты означали, что я могла бы его увидеть. Минуты означали, что если бы я вышла из квартиры в 2:10, а не в 2:20, если бы не застряла, дважды меняя футболку, если бы не простояла в прихожей целых шесть минут, собираясь с духом, чтобы взять с кухонной стойки тот самый покрытый лаком камушек...

Спустившись по склону на негнущихся, дрожащих ногах, я подошла к пирамидке и опустилась перед ней на колени, едва касаясь пальцами переложенных камней. Некоторые из них всё ещё сохраняли тепло. Не от солнца – на улице стоял декабрь, почти три часа ночи, – а от человеческих рук. От его рук. Его больших, тёплых, мозолистых, прекрасных рук.

Боль в груди ощущалась физически – настолько остро, что у меня перехватило дыхание. Оказаться так близко, разминуться буквально на считаные мгновения... это казалось подлой насмешкой космического масштаба.

Три минуты. Может, пять. Если бы я ехала быстрее, если бы выбрала автомагистраль вместо этих дурацких городских улиц, если бы не просидела в машине на парковке у дома, рыдая и вспоминая, как его руки гладили мои волосы, пока сил не осталось даже на то, чтобы повернуть ключ зажигания...

Мысли закрутились по знакомой спирали – привычный срыв в арифметику одержимости. Уже не первую неделю я просчитывала наши «почти встретились», чертила карту из бесконечных «почти» и «а что, если», ставших для меня куда реальнее самой жизни. В таблице, надёжно спрятанной на моём ноутбуке, выстроились столбцы: время прибытия, время отбытия, погода, точное расположение камней и цветов. Доказательство того, что мой разум перешагнул невидимую черту между безумием и горем – и пошёл дальше.

Я почти видела его силуэт периферическим зрением – тень, исчезающую за поворотом, и запах мятной жвачки и пряного лосьона, растворяющийся в морозном воздухе пустыни. Наваждение казалось настолько осязаемым, что я резко повернула голову, а сердце заколотилось ещё чаще от отчаянной надежды, что, может быть, на этот раз... хоть в этот-то раз...

Но вокруг была лишь пустая тьма. Лишь резкие порывы ветра, проносившиеся по каньону, и давящая, невыносимая тяжесть моего одиночества. Я снова осталась одна.

Я прижала ладонь к асфальту там, где только что стояла его машина – будто пыталась впитать хоть какой-то его след, доказать себе, что всё это не какой-то изощрённый самообман сходящей с ума женщины, которая потеряла себя той холодной дождливой ночью в этом самом овраге. Асфальт под пальцами всё ещё хранил тепло. Настоящее, неопровержимое доказательство того, что прямо сейчас где-то в этой бескрайней долине однотипных торговых центров и пригородов, он едет домой и, скорее всего, думает о женщине, которая вот-вот найдёт его послание.

Если бы он только знал. Если бы только я знала.

Мы оба могли бы остаться той ночью.

Но я оставалась лишь женщиной, чьего имени он до сих пор не знал. Женщиной, оказавшейся слишком жалкой, чтобы оставить хоть какую-то ёбаную записку!

Женщиной, ставшей ужасной трусихой…

✦ Тео ✦

Пятница, 2:57 утра, та же неделя

Альбом крутился на повторе весь последний час поездки. Голос Спрингстина заполнял пустой салон машины, как дым, как молитва, как призрак каждой мечты, от которой я отказался по пути. «Born to Run» – Господь всемогущий, когда эта песня успела стать саундтреком к моему неторопливому сползанию в безумие? Вступительные аккорды фортепиано заглавного трека разрывали грохочущие динамики, и я поймал себя на том, что давлю на педаль газа всё сильнее, гонясь по пустым горным дорогам за чем-то – или кем-то, – до чего не в силах дотянуться.

Брюс пел о том, как вырваться из ловушки, о бегстве...

Ирония ситуации не ускользнула от меня. Тридцатичетырёхлетний учитель старшей школы мчит в полном одиночестве почти в три часа ночи, свято веря в то, что бежит навстречу чему-то, а не убегает от всего на свете.

Но музыка почему-то идеально подходила под моё состояние. Отчаяние в голосе Брюса вторило бешеному стуку моего пульса и перекликалось с тем отчаянием, с которым мои пальцы вцепились в руль – будто это единственное, что связывало меня с реальностью.

Впрочем, может, так оно и было.

Когда я вывернул из-за поворота к восемнадцатому мильному столбу, впервые с той самой ночи, когда произошла авария, всё изменилось.

Задние фары. Красные, светящиеся, они исчезали за очередным изгибом дороги, словно ночное видение, словно ответ на каждую молитву, которую я боялся произнести вслух. Сердце замерло, а затем снова забилось о рёбра с такой дикой силой, что я едва не потерял сознание.

Это была она. Это точно должна быть она.

Из динамиков вырвался саксофон – дикий, неистовый, неукротимый, – и моя нога вжала педаль газа в пол. Стены каньона проносились мимо, сливаясь в сплошную полосу: я заходил в повороты на грани фола, пренебрегая безопасностью и здравым смыслом, гонясь за исчезающими огнями, словно одержимый. Музыка пульсировала в ушах в такт с безумным ритмом моего пульса, и я хотел, чтобы мне было больно. Хотел, чтобы этот звук разрывал меня на части, пока не останется ничего, кроме этой опасной, безнадёжной и прекрасной агонии очередного... «почти».

Но дорога выпрямилась передо мной, и вдруг я разглядел древний универсал с блестевшими в лунном свете деревянными панелями на кузове.

Это не она.

Я позволил красным огням задних фар растаять в темноте и вдали.

Развернувшись, я припарковался там, где ждал наш мемориал. Мои руки мелко дрожали, пока я глушил двигатель. Во внезапно нахлынувшей, почти вакуумной тишине голос Спрингстина прозвучал как обвинительный приговор – как эхо каждого упущенного шанса, каждой минуты, на которую я опоздал.

Конченый псих. Вот кто я, блядь, такой. Сломанный настолько, что это даже невозможно описать словами, гоняюсь за призраками по каньонам в три часа ночи и возвожу алтари женщине, чьего имени, возможно, никогда не узнаю.

Камни на пассажирском сиденье ещё никогда не казались мне настолько тяжёлыми.

✦ Венди ✦

Вторник, 2:30 ночи, четыре месяца после аварии

Мемориал постепенно превратился в нечто совершенно иное. В нечто, что до смерти напугало бы меня, наткнись я на него в любом другом месте, при свете дня, будь оно возведено кем-то другим, а не нашими руками.

Камни, выложенные концентрическими кругами наподобие мандалы. Белые цветы, вплетённые между камней: теперь уже не только мои привычные еженедельные розы и гипсофилы, но и белые лилии с веточками эвкалипта, наполнявшими воздух терпким, чистым ароматом. Кто-то вырезал на выброшенной коряге инициалы: «Б. Ф.» и «Д. Л.».

Бек Фостер. Делани Льюис.

Он узнал их имена. Разумеется, он узнал их имена.

Но от других деталей у меня сдавило грудь так, что каждый вдох давался с огромным трудом – превратился в настоящую пытку.

Заламинированная фотография ночного неба. И не просто случайного ночного неба, а именно октябрьского – с теми самыми созвездиями, что молча взирали на нас, стоявших на коленях под проливным дождём.

Маленький стеклянный флакончик, наполненный жидкостью, похожей на дождевую воду.

Гладкие камни, расписанные символами, значения которых я не знала, но каким-то образом безошибочно понимала: спирали, знаки бесконечности, два переплетённых между собой круга.

Боже мой, он высказал так много, не проронив ни единого звука.

Это больше не было просто скорбью. Это стало настоящим религиозным служением. Таким изощрённым, сложным ритуалом, к которому прибегают люди, когда реальность истончается настолько, что больше не способна их удержать.

Мы оба сходили с ума. В этом я была уверена наверняка. Мы возводили этот безумный алтарь в память о тридцати семи минутах – в то время, когда нам следовало спать, залечивать душевные раны и жить дальше, как и поступают любые нормальные люди, ставшие свидетелями ужасной трагедии.

Но стоя там, во тьме, посреди явных свидетельств нашего общего помешательства, я ощущала связь с другим человеком сильнее, чем... пожалуй, за всю свою жизнь.

Всё это время мы состояли в отношениях. Безмолвных, опасных, построенных на камнях, цветах и жуткой близости двух параллельных, зеркально отражавших друг друга душевных надрывов.

Кошмары лишь усилились. Лицо Бека, искажённое агонией. Звук его прерывистого, хриплого дыхания – тот влажный, ненормальный хрип, преследовавший меня во снах до тех пор, пока я вовсе не бросила попытки уснуть. Три, от силы четыре часа за ночь – если, конечно, повезёт. Всё остальное время я варилась в собственных мыслях или же торчала... здесь.

Вновь и вновь проживая тот единственный миг, когда я наконец-то почувствовала себя нужной.

✦ Тео ✦

Четверг, 3:15 утра, та же неделя

Я вычислил её расписание ещё несколько недель назад – как бы жалко это ни звучало даже для меня самого. Ночи вторников, ровно в 2:30, как по расписанию. А это означало, что если я приеду в любой другой день недели, то смогу увидеть, что она снова оставила, не рискуя столкнуться с ней лицом к лицу – хотя этой встречи я жаждал больше, чем воздуха.

Трус. Вот кто я такой.

Стоя там и глядя на цветы, которые она разложила с истовым благоговением священника, готовящегося к причастию, я до мельчайших подробностей осознал, насколько сильно она сломлена.

Настолько же, насколько и я.

На самом деле это осознание должно было раздавить меня. Но вместо этого я ощутил странное облегчение, будто всё стало на свои места. Будто я вернулся домой – в место, где я никогда не был, но которое искал всю свою жизнь.

Наш мемориал разросся в нечто такое, что до смерти напугало бы любого туриста, которому не повезло бы случайно наткнуться на него во время дневной прогулки по горам. Слишком вычурный. Маниакальный. Настоящий храм безумцев, окончательно потерявших связь с реальностью.

Но я не мог остановиться. Господи, блядь, Боже, я просто не мог остановиться!

Панические атаки начались три недели назад. Внезапные, яростные приступы: грудь как будто сдавливало в тисках, земля уходила из-под ног, и я в два часа ночи валялся на кухонном полу, жадно хватал ртом воздух и судорожно рвал на груди рубашку, уверенный, что у меня инфаркт. Мой врач хотел выписать мне таблетки от тревожности, но разве я мог ему объяснить, что единственное, чего я хочу, единственное, что действительно помогает мне – это... это самое место. Быть здесь. Оберегать это священное место, которое мы воздвигли из нашей общей трагедии.

Ведь именно в этом и заключалась суть, правда? Не просто в скорби по погибшему парню, а в чём-то куда более глубоком. В первобытном ужасе остаться один на один с тем, что нам довелось пережить. В том, как пульс Бека трепыхался и с каждым ударом затухал под моими пальцами. В крике, который вырвался из груди Делани, когда её грузили в карету скорой – в том пронзительном, заупокойном вое, что до сих пор эхом преследует меня в кошмарах.

Нас обоих преследовали кошмары.

Обоих мучила бессонница. Оба выстраивали сложные защитные механизмы, в которых любой здравомыслящий человек сразу же распознал бы патологию.

Но стоя здесь, среди явных свидетельств её истовой преданности – среди белых роз, разложенных с тем же священным трепетом, с каким скорбящий ухаживает за могилой, – я осознал нечто, от чего мне следовало бы прийти в неописуемый ужас:

Я больше не хотел быть нормальным.

Я хотел быть сломленным точно так же, как сломлена она; хотел соединить воедино её безумие со своим, пока мы вместе не превратимся в нечто новое. В нечто, способное существовать лишь в пространстве между незаживающей раной и исцелением – в пустынные предрассветные часы, когда весь мир спит, оставляя нас один на один с нашими призраками и демонами.

Я мог бы приехать в ночь на вторник. Мог бы наконец снова встретиться с ней лицом к лицу, назвать её по имени, будь она готова его назвать. Но неделя за неделей я трусливо выбирал другой день, соблюдая дистанцию: просто наблюдал за её работой, не рискуя завязать разговор, способный разрушить всё то, что мы возвели за последние месяцы.

А что, если реальный я разочарует её, когда она увидит меня? Что, если тридцати семи минут общей трагедии слишком мало для фундамента тех прекрасных воздушных замков, что я выстроил у себя в голове?

Трус. Мы оба были трусами.

Мы выложили это замысловатое любовное послание из камней, цветов и нашей общей бессонницы, но до смерти боялись поставить свои подписи под ним.

Завтра ночью я, скорее всего, снова вернусь сюда. А в следующий вторник вернётся она.

С каждой неделей наш сад будет разрастаться – становясь всё больше, вычурнее, прекраснее, страшнее и безумнее.

Пока что-то не сломается. Пока один из нас наконец не сломается.

Или не наберётся смелости заговорить.

Я не знал, что из этого лучше, а что хуже. Я уже ничего не знал.

✦ Венди ✦

Вторник, 2:30 ночи, февраль, четыре месяца после аварии

Четыре месяца ночей по вторникам воздвигли этот памятник безумию, сложенный из камней, цветов и мелких безделушек, которые могли что-то значить только для нас двоих. Это должно было приводить в ужас, и, пожалуй, отчасти так оно и было.

Но сегодняшняя ночь ощущалась совершенно иначе. Воздух буквально искрил электричеством – как перед ударом молнии.

Я заглушила двигатель и осталась сидеть в темноте. Пульс бешено стучал под обнажённой шеей. Что-то было не так – или, может быть, наконец-то всё встало на свои места.

В свете фар мемориал выглядел по-другому. Потревоженным. Словно кто-то совсем недавно стоял здесь на коленях, перекладывая камни с той же маниакальной тщательностью, с какой я совершала этот ритуал все последние месяцы.

Это был он. Это мог быть только он.

На мокром асфальте блестели свежие следы шин. Скорее всего, ещё тёплые. И ещё...

Звук другого двигателя. Позади меня.

Я замерла. Сердце на мгновение замерло, а затем заколотилось с такой сокрушительной силой, что я чудом удержалась в водительском кресле. В зеркале заднего вида медленно и уверенно приближались фары – так водит человек, точно знающий свой маршрут.

Человек, бывавший здесь уже бесчисленное количество раз.

Автомобиль остановился рядом с моим: тёмный «Субару», в темноте казавшийся то ли зелёным, то ли чёрным. И на мгновение мы просто застыли – двое незнакомцев, которые на самом деле давно перестали быть незнакомцами, разделённые лишь металлом, стеклом и четырьмя месяцами невыносимой тоски.

Мои руки тряслись так чертовски сильно, что я едва сумела нащупать ручку двери.

Он уже вышел из машины – высокая фигура, вырисовывающаяся на фоне горной тьмы. И хотя я толком не могла разглядеть его лица, моё тело безошибочно узнало его. Эти движения, широкие плечи, то, с какой осторожностью он приблизился к нашему памятному месту – словно переступал порог храма.

— Я... — Мой голос сорвался, превратившись в едва слышный шёпот. Я сделала ещё одну попытку: — Я не думала, что ты...

— Я знаю. — Тот самый голос, что стал моей опорой в ту страшную ночь. Теперь он звучал глубже, сорванный месяцами бессонницы и всем тем, чего стоила ему эта тайна. — Я знаю.

Мы замерли по разные стороны нашего сада камней – этого замысловатого любовного послания, написанного без единого слова. И я кожей ощутила всю невыносимую тяжесть каждой ночи вторника, каждого расписанного камушка, каждого цветка, возложенного с ритуальной преданностью.

— Я Венди, — выговорила я, и собственное имя отозвалось на языке чужим привкусом, будто я представляла незнакомку.

— Тео.

Тео.

Он шагнул ближе – настолько близко, что я смогла разглядеть его лицо в тусклом лунном свете. Осунувшееся, измученное призраками, прекрасное той особой красотой, какой могут обладать лишь разбитые вещи.

— Венди.

То, как он выдохнул моё имя – словно молитву, словно клятву, словно что-то, что он месяцами бережно хранил у себя в груди, – заставило мои колени подогнуться.

— Ты приезжал... — Я беспомощно указала на мемориал, на живое свидетельство нашего общего, зеркального безумства. — Всё это время.

— Каждую неделю, — прозвучал едва слышный ответ. — Иногда и чаще.

И в следующее мгновение мы шагнули навстречу друг другу – притягиваемые непреодолимой силой, как два магнита, как двое тонущих порознь людей, которые наконец-то нащупали что-то, за что можно ухватиться. Его ладони коснулись моего лица, бережно обхватив мои щёки с такой нежностью, что слёзы сами проступили на глазах. Месяцы вымученной дистанции растаяли от этого единственного прикосновения.

— Ты снилась мне, — прошептал он, оглаживая большим пальцем изгиб моей скулы. — Каждую ночь.

— Я знаю. — Я прижала ладони к его груди, ощущая мощный, гулкий стук сердца сквозь плотную шерсть куртки. — Ты мне тоже снился.

✦ Тео ✦

Она ощущалась такой же, какой я её запомнил, – маленькой, крепкой и настолько идеальной, что всё остальное в мире просто переставало существовать. Её тёмные волосы отросли и теперь спадали до середины спины, а тёплые карие глаза отражали лунный свет, словно глубокая вода.

Красивая. Ошеломляющая. Настоящая.

— Венди, — повторил я, потому что её имя отдавалось на моих губах вкусом спасения.

Она вцепилась пальцами в мою куртку, притягивая ближе, и я вдохнул тот самый аромат ванили, преследовавший меня во снах все эти месяцы. Но под ним скрывалось нечто новое: отчаяние, острая потребность и тот первобытный голод, который накатывает после слишком долгого голодания.

— Я пыталась забыть, — выдохнула она мне в шею. — Пыталась жить дальше.

— Я тоже, — мои пальцы зарылись в её волосы, перебирая шелковистые пряди, как я представлял тысячи раз. — Но не смог.

— Я ласкаю себя, думая о тебе. — Признание вырвалось само собой, рваное, обнажённое и откровенное. — Мне снились твои руки. То, как ты обнимал меня. То, как твои руки...

Это признание ударило меня, словно настоящий физический удар, и желание накрыло с такой сокрушительной силой, что мне пришлось сжать её крепче, чтобы не упасть.

— Венди...

— Я сломана, — продолжила она, и её голос опасно надломился. — Я настолько, блядь, сломана, Тео. Я хожу на могилу Бека. Я маниакально копаюсь в подробностях той аварии. Я уже несколько месяцев схожу с ума.

— Я знаю. — Я слегка отстранился, вглядываясь в её лицо и видя в её глазах отражение собственного безумия. — Я тоже. Панические атаки. Бессонница. Я едва справляюсь со своей работой.

— Мы оба сошли с ума.

— Полностью.

И тут она потянулась ко мне, или я к ней – я не успел понять, кто из нас сделал первый шаг. В следующую секунду её губы уже накрыли мои, и месяцы отчаянной тоски взорвались между нами, словно прорвавшая плотину река. Её губы были мягкими и страстными, с солоновато-горьким привкусом слёз, жгучей страстью и чем-то непередаваемо сладким. Я ответил на её поцелуй с жаждой, накопившейся в течение четырёх месяцев, сотен бессонных ночей, проведённых в бесплодных грёзах об этом самом моменте, об этом воплощении похоти и боли.

Она всхлипнула сквозь стон прямо мне в губы и прижалась теснее, всем телом вдавливаясь в меня – словно пыталась раствориться, исчезнуть во мне. Я чувствовал, как она дрожит, а может, дрожал я сам. Или мы оба дрожали.

— Ты нужен мне, — задыхаясь, прошептала она между влажными, обжигающими поцелуями. — Ты нужен мне так сильно, что это убивает меня.

Я прижал её спиной к кузову «Хонды», пока мои руки жадно блуждали по её телу. На ней были джинсы и плотный свитер. Слишком много преград между нами, но я не мог ждать ни секунды дольше. Не мог думать ни о чём, кроме слепого желания войти в неё, забрать себе то, что принадлежало мне с той самой первой кошмарной ночи под проливным дождём.

Её тонкие пальцы уже лихорадочно дёргали мой ремень, нащупывая пряжку в темноте.

— Здесь, — хрипло прошептала она. — Прямо здесь.

— Ты уверена? — Даже задавая этот вопрос, я уже стягивал с неё джинсы, сгорая от нетерпения коснуться обнажённой кожи, почувствовать её влажный жар.

— Уверена на все четыре месяца. — Она коротко рассмеялась – дико, надрывно. — На все четыре месяца моего сумасшествия.

Я расстегнул пояс, сдёрнул её джинсы вниз по бёдрам вместе с хлопковыми трусиками под ними. Она уже была мокрой, готовой, её тело изнывало от желания не меньше моего. Когда я скользнул пальцами между её ног, протяжный крик разорвал ночную тишину, и её голова запрокинулась назад, ударившись о стекло машины:

— Тео, пожалуйста...

Я без труда подхватил её гибкое тело и усадил на капот «Хонды». Её ноги инстинктивно обхватили мою талию, пока я торопливо пытался избавиться от джинсов. Металлическая пряжка обожгла холодом её бедро, но Венди, казалось, даже не обратила на это внимания. Ничто в мире больше не имело значения, кроме этого.

Наконец-то... Наконец-то я прикасался к ней наяву – так, как прежде мог только мечтать.

Когда я вошёл в неё, мы оба на секунду замерли, ошеломлённые осязаемостью настоящей физической близости после долгих месяцев бесплодных фантазий. Она была невероятно узкой, горячей, безупречной – её тело приняло моё так легко и естественно, словно мы были рождены только для этого момента.

Рождены, чтобы стремиться к этому.

Рождены, чтобы бежать.

— О боже... — шумно выдохнула она, впиваясь ногтями сквозь плотную ткань куртки в мои плечи. — О боже, да...

Сперва я попытался двигаться медленно, давая ей привыкнуть к моим размерам и упиваясь ощущением её влажного, скользкого жара. Но она сама требовала большего, подгоняла меня, вскидывая бёдра навстречу моим с яростным нетерпением, которое я прекрасно понимал.

Потому что я тоже его чувствовал.

Голод. Дикий, отчаянный, ненасытный голод.

— Я люблю тебя, — сорвалось с моих губ прямо в изгиб её шеи; эти слова вырвались из самой глубины груди. — Я даже не знаю тебя, но я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Теперь она плакала, слёзы катились по её щекам, пока я толкался в неё всё глубже и сильнее, снова и снова впечатывая её бёдра в капот этой чёртовой «Хонды». — Я так сильно люблю тебя, что мне страшно.

Наш общий ритм нарастал – бешеный, неумолимый. Месяцы сдерживаемой страсти вырывались на волю здесь, в священном месте, которое мы выстроили вдвоём. Она кончила первой: её тело выгнулось подо мной, и моё имя сорвалось с её губ сдавленной, рваной молитвой. Судорожная пульсация её сжимающихся мышц, железные тиски её взрывного оргазма… Боже, это окончательно меня уничтожило. Спустя считаные секунды я кончил следом за ней, изливая месяцы отчаянной жажды в её отзывчивое, податливое тело.

Я смотрел на неё сверху вниз: на её пылающие щёки, на подрагивание густых ресниц, на тяжело вздымающуюся грудь и тонкие, хрупкие пальцы, вцепившиеся в мою куртку. Волосы разметались по капоту машины, и в этот момент, клянусь, она выглядела... как ангел. Как неземное создание, спустившееся с небес ради моего спасения.

Господи, как же я хотел, чтобы меня спасли.

И я больше не собирался сидеть сложа руки, безвольно глядя, как жизнь проходит мимо меня. Как там пел Спрингстин? Эта строчка набатом гремела в моей чёртовой голове – снова и снова.

Что-то о бегстве. О том, что мы рождены для этого.

Только на этот раз я бегу не прочь, а обратно. Я вернулся за ней, так же как она вернулась за мной.

Я выбрал её.

Она выбрала меня.

И этого было более чем достаточно.

✦ Венди ✦

Наступившая следом тишина была оглушительной.

Мы простояли, вцепившись друг в друга, секунд тридцать – тяжело дыша и дрожа, как испуганные чихуахуа. А затем реальность обрушилась на нас, словно поток ледяной воды. Февральский ночной воздух больно обжигал голую кожу там, где задрался свитер. Металл капота «Хонды» леденил бёдра. Я чувствовала на себе его взгляд – он не отводил глаз, не отступал, и вдруг всё происходящее показалось... сюрреалистичным сном.

Что мы, блядь, только что натворили?

Я первой прыснула от смеха – нервного, слегка истеричного смешка, поднявшегося из самой глубины груди:

— О боже... — выдохнула я, закрывая ладонями своё глупое лицо. — Господи, мы только что...

— Занялись сексом на капоте твоей машины, — подсказал Тео; в его голосе тоже пробивались нотки нервного смеха. — Возле придорожного мемориала. Почти в три часа ночи.

— И при этом едва знаем, как друг друга зовут, — добавила я, пока волны осознания всей абсурдности этой ситуации возвращали меня в реальность. Мы четыре месяца были одержимы друг другом, возводили изощрённые святилища, не спали ночами – чёрт, буквально сходили с ума! – и когда наконец встретились, всего через пару минут начали трахаться, как животные.

Он осторожно вышел из меня; мы оба тихо вздохнули от потери тепла и контакта. Я поспешно натянула джинсы, внезапно почувствовав острый стыд и уязвимость из-за своей наготы. Руки дрожали так сильно, что я никак не могла застегнуть пуговицу.

Тео протянул руку, мягко отвёл мои дрожащие пальцы и сам застегнул мои джинсы. Я лишь заворожённо смотрела на него, безнадёжно цепляясь взглядом за каждую мелочь, за каждое его движение.

— Это было... — начала я и запнулась, потому что сама не знала, как это назвать. Безумие? Прелесть? Худшая ошибка в моей жизни? Или единственное настоящее событие с момента той жуткой аварии... а может, и за куда более долгий срок?

— Невероятно, — отозвался Тео, застёгивая молнию на своих джинсах руками, дрожавшими так же сильно, как и мои. — Это было, блядь, невероятно.

Мы застыли в неловкой тишине: я прислонилась к машине, он стоял в шаге от меня, и оба мы смотрели куда угодно, только не в глаза друг другу. В темноте мемориал словно стал ещё больше, и все эти бережно уложенные камни были будто молчаливые свидетели того, что мы только что сотворили. Осквернили ли мы нечто святое или наконец наполнили это место тем смыслом, который и закладывали в него?

— Нам стоит... — Я прочистила горло и попробовала ещё раз: — Нам, наверное, стоит как-нибудь выпить кофе. Ну, как нормальные люди.

Слова прозвучали натянуто, чопорно и откровенно нелепо после всего, что мы только что сделали. Как нормальные люди? А как вообще выглядит эта «нормальность»?

— «Нормальные люди», — повторил он, и я услышала в его низком голосе те же нотки растерянности. — Точно. Кофе. Нормально.

— В смысле, если ты хочешь, — торопливо добавила я, чувствуя, как внутри зарождается паника. А вдруг всё дело было лишь в наваждении? Вдруг теперь, когда мы прикоснулись друг к другу, эти чары развеются? — Мы, ну, не обязаны. Я... я пойму, если всё это было просто...

— Венди, я хочу, — так же быстро ответил он, делая шаг ко мне. — Господи, да, я очень хочу. Просто... я не знаю как. В смысле, я не умею…

— Я тоже. — Я попыталась достать телефон из кармана джинсов; руки по-прежнему мелко дрожали. — Номера? Нам, наверное, стоит обменяться номерами. Так ведь поступают нормальные люди, да?

— Да, точно. — Он достал свой телефон, и свечение экрана осветило его красивое лицо в темноте. Тео выглядел ничуть не менее растерянным, чем я: светлые волосы растрёпаны после моих пальцев, а глаза широко распахнуты и полны неуверенности.

Мы ввели номера в телефоны друг друга, и это рутинное действие показалось мне почему-то куда страшнее, чем секс. Теперь всё стало настоящим. Осязаемым. Больше никаких фантазий, призраков или иллюзий – лишь двое людей, которые, скорее всего, совершили чудовищную глупость и теперь понятия не имеют, что делать дальше.

— Что ж, — произнесла я, убирая телефон обратно в карман. — Значит, кофе.

— Кофе, — кивнул он. — Завтра? Или... наверное, уже сегодня днём.

— Сегодня днём. — Я распахнула дверцу машины, сгорая от внезапного желания сбежать и переварить случившееся в безопасности собственной квартиры – там, где меня не будет сбивать с толку присутствие Тео и то, насколько он, блядь, неприлично привлекателен.

Блядь.

— Я напишу тебе, — только и смогла выдавить я, пока по венам горячей волной снова растекалось желание. Я снова отчаянно хотела его. Хотела кончить прямо на его толстом, твёрдом, пульсирующем от возбуждения члене...

Нет. Нет. Нет.

Езжай домой, Венди.

— Договорились. — Он уже пятился к своей машине, двигаясь дёргано и неловко. — Будь осторожна за рулём.

— И ты тоже.

Я села в «Хонду». Всё тело до сих пор приятно ныло и гудело от ощущений, от одного воспоминания о том, как он заполнял меня собой, выбивая из моей головы последние крохи рассудка. Но стоило завести мотор и тронуться прочь от места наших встреч, как в душу туманом закрались сомнения.

Что мы только что наделали? Было ли это началом чего-то настоящего или финалом прекрасного помешательства, которое мы взращивали четыре мучительных месяца? Будем ли мы в ярком свете наступающего дня смотреть друг на друга как на незнакомцев? Обернётся ли разговор в кофейне неловким молчанием и горьким осознанием того, что общая трагедия – это вовсе не то же самое, что совместимость?

В зеркале заднего вида блеснули его фары: он следовал за мной до выезда из каньона. Грудь сдавило от гремучей смеси ужаса и... надежды.

Вот во что вылились четыре месяца одержимости: отчаянный секс на капоте машины и дрожащие руки, вбивающие номера в телефоны, словно у подростков после случайного перепихона на пьяной вписке.

— Нормальные люди, — повторила я, глядя на своё отражение в зеркале заднего вида. Как будто, блядь, хоть один из нас имеет малейшее понятие о том, что это значит.

✦ Тео ✦

Люминесцентные лампы в «Брюд Эвэйкенинг» гудели с тем специфическим тоскливым гулом, который обычно присущ государственным заведениям, заливая всё вокруг резким, стерильно-белым светом. Я пришёл на пятнадцать минут раньше и занял угловой столик, откуда было удобно наблюдать за входной дверью, сжимая в руках стаканчик с чёрным кофе навынос, который уже успел остыть.

Это было ошибкой. Я понял это в ту самую секунду, когда проснулся в 6:30 утра, всё ещё чувствуя её вкус на своих губах, а все мышцы в теле ныли, недвусмысленно напоминая о том, чем мы занимались на капоте её «Хонды». При дневном свете, пробивавшемся сквозь окна моей спальни, всё это казалось историей, произошедшей с кем-то другим. Бредовым сном, порождённым четырьмя месяцами бессонных ночей и непомерным количеством чёртова бурбона.

Но в 9:15 от неё пришло сообщение:

«Всё ещё хочешь выпить кофе? Тут на бульваре Даймонд-Бар открылось новое место — «Брюд Эвэйкенинг».

И я ответил:

«Да. В 15:45?»

А теперь, сидя в этой стерильной новенькой кофейне под безликий джаз и нескончаемое шипение рожковой кофемашины, я с трудом мог вспомнить, какого чёрта вообще решил, что это хорошая идея. Мужчина, прижимавший её к себе под дождём, шептавший её имя, словно молитву, пока двигался внутри неё, – тот мужчина казался выдумкой. Я был всего лишь Тео Гарнером, учителем истории в старшей школе, в мягкой фланелевой рубашке и джинсах, от которых всё ещё едва уловимо пахло полынью и её ванильными духами.

Когда она переступила порог, я едва её узнал.

Куда-то исчез неземной образ из нашего залитого лунным светом святилища – женщина, чьи объятия казались вечным спасением. Передо мной стояла... обыкновенная женщина. Красивая – да, очень красивая, – но вместе с тем совершенно обыкновенная, какой дневной свет делает абсолютно любую вещь на свете. Тёмные джинсы, свитер кремового оттенка, коричневые сапоги для верховой езды до колен, волосы собраны в хвост, подчёркивавший острые скулы и линию подбородка. Она выглядела уставшей. Напряжённой. Словно пришла на свидание вслепую без особых иллюзий и энтузиазма.

Она заметила меня через весь зал, коротко махнула рукой и сначала направилась к стойке. Я наблюдал, как она делает заказ – чай-латте с дополнительным шотом эспрессо, как она сказала бариста, – и почувствовал первый укол чего-то до боли похожего на разочарование. Я и понятия не имел, что она любит чай-латте. Я вообще ничего о ней не знал – кроме того, как она стонала, когда кончала, и того, что её слёзы были солёными и горькими на вкус.

— Тео, — сказала она, опускаясь на стул напротив меня и держа стаканчик с латте обеими руками, словно щит. — Привет.

— Привет. — Я попытался выдавить улыбку, но бросил эту затею. Выходило слишком фальшиво, натянуто. — Как дела?

— Нормально. Хорошо. Немного устала, если честно. — Она заправила за ухо выбившуюся прядь тёмно-каштановых волос; жест, который должен был казаться милым, почему-то сбил меня с толку ещё сильнее. — А у тебя?

— То же самое.

Между нами повисла тяжёлая пауза, заполненная лишь привычным белым шумом кофейни: гулом разговоров за соседними столиками, звоном кофейных чашек и прочей посуды, настойчивым звонком чьего-то телефона. Всё ведь должно было оказаться проще, разве нет? Мы уже перешагнули через самую интимную черту, какую только можно представить. Мы признались друг другу в любви в порыве страсти.

Но сидя здесь, в этой агрессивно-обычной обстановке, я не мог выдавить из себя ни единого чёртова слова.

— Значит... — наконец заговорила она, нервно теребя картонный термопоясок на стаканчике. — Ты упоминал в сообщениях, что преподаёшь историю.

— Ага. В школе Рузвельта. В основном углублённый курс всемирной истории. — Я сделал глоток и постарался не поморщиться. — А ты бухгалтер?

Она кивнула; её хвостик качнулся из стороны в сторону:

— По большей части занимаюсь налоговыми декларациями. Иногда консультирую малый бизнес. — Короткая пауза. — Клянусь, это не так уныло, как звучит.

Но ведь это было уныло, правда? Женщина, возводившая причудливые каменные мемориалы и расписывавшая гальку сакральными знаками, проводила свои дни за электронными таблицами и квартальными отчётами. Этот контраст был… шокирующим. Как будто ты внезапно понял, что твоя любимая песня – это всего лишь примитивный рекламный джингл или что-то в этом роде.

— Тебе это нравится? — поинтересовался я, потому что именно такие вопросы задают нормальные люди на нормальных свиданиях за чашкой кофе.

— Нормально. По крайней мере, позволяет оплачивать счета. А в свободное время я ещё рисую.

Ну, конечно. У всех должно быть творческое хобби, которое выставляют напоказ, пытаясь доказать, будто они глубже, чем кажутся со стороны. Наверное, мне следовало попросить показать её работы, проявить вежливый интерес, но вместо этого я уткнулся в экран телефона и принялся бездумно листать новости, лишь бы смотреть на что угодно, кроме её лица.

✦ Венди ✦

Это была чистая пытка.

Сидя напротив Тео в безжалостном дневном свете, я отчаянно выискивала хоть какие-то следы того мужчины, который шептал моё имя, словно молитву, и заставил меня почувствовать себя центром вселенной на те тридцать семь безумных минут. Но сидевший передо мной мужчина – этот вполне милый, совершенно обычный и привлекательный мужчина, цедивший чёрный кофе и поддерживавший дежурный разговор о работе, – казался мне абсолютно чужим.

Кем он, в сущности, и являлся.

— А что ты пишешь? — поинтересовался он, и в его голосе отчётливо слышалось усилие – так обычно звучат люди, когда пытаются заткнуть неловкую паузу в разговоре.

— В основном абстракции. Иногда пейзажи. — Я решила не упоминать о набросках с места аварии, о тех яростных рисунках углём, которые с тревожной одержимостью чертила все последние месяцы. Они принадлежали той женщине, которая ласкала себя в темноте, думая о нём, которая воздвигала святилища погибшему студенту и упрямо звала это любовью. — Ничего особенного.

— Хотелось бы как-нибудь взглянуть на них, — произнёс он, но в этих словах слышалась скорее пустая вежливость, а не подлинный интерес.

Снова повисло молчание. Я поймала себя на том, что разглядываю других посетителей кофейни, завидуя их непринуждённому смеху и естественным разговорам. За соседним столиком молодая пара обсуждала планы на выходные; их реплики подхватывали друг друга в том естественном, уютном ритме, который свойствен людям, действительно знающим друг друга. Людям, у которых есть свои внутренние шутки, общие интересы и целая куча воспоминаний, не зацикленных на одной страшной ночи, переломившей их жизни пополам.

И им не приходилось выжимать из себя каждую ёбаную фразу, чтобы поддержать разговор.

— Всё это жутко странно, да? — не выдержала я, потому что дальше делать вид, что всё нормально, стало чертовски невыносимо.

Плечи Тео слегка расслабились – первая искренняя реакция, которую я увидела от него с момента нашей встречи:

— Да. Ужасно странно.

— В смысле, мы же почти не знаем друг друга. — Я попыталась выдавить из себя смешок, но он вышел слишком горьким и вымученным. — Я даже понятия не имею, какой ты пьёшь кофе.

— Чёрный. Всегда чёрный. — Он указал взглядом на мой стакан: — Чай?

— Обычно да. Иногда беру вьетнамский со льдом, когда хочется чего-то необычного. — Такие обычные мелочи. Наверное, именно из них и складываются настоящие отношения, а не из того горячечного бреда, в котором мы до сих пор жили. — Боже, мы ведь действительно ничего друг о друге не знаем, да?

— Я знаю, что ты покрываешь свои камни лаком для ногтей, чтобы они блестели в лунном свете, — негромко произнёс он, и на краткий миг между нами словно проскочила искра. Тень той связи, казавшейся такой осязаемой, такой значимой этой ночью. Но люминесцентные лампы кафе будто вспыхнули ещё ярче, выжигая любое промелькнувшее волшебство.

— Верно. — Я крепче обхватила стаканчик обеими руками, пытаясь успокоиться и прийти в себя. — Камни.

Мы оба уставились на свои стаканчики с напитками. Тяжесть четырёх месяцев одержимости легла между нами почти физическим барьером. Все эти ночи по вторникам, все эти аккуратно уложенные камни, все сны, фантазии и ночные поездки к нашему тайному алтарю – вот к чему всё это привело. Двое незнакомцев в кофейне, с опозданием осознавшие, что влюбились в призраков.

— Может, нам просто... — начала я и осеклась, не зная, как закончить фразу и не показаться жестокой.

— Нужна была вчерашняя ночь, — сразу продолжил он, мгновенно поняв, о чём я. — Чтобы поставить точку.

— Да. — В моём голосе прозвучало нескрываемое облегчение, и я увидела его отражение в его печальных голубых глазах. — Наверное, именно так. То, что нужно было нам обоим, чтобы двигаться дальше.

Он кивнул:

— Обычная защитная реакция на травму. Вполне логично.

— Абсолютно логично. — Я уже поднялась из-за стола, сгорая от нетерпения вырваться из этого люминесцентного чистилища и добраться до машины, где смогу в тишине и без свидетелей пережить это сокрушительное разочарование. — Спасибо, что выбрался выпить кофе.

— Спасибо тебе... за всё. — Он тоже встал. На секунду мы неловко замерли, не зная, как принято прощаться в подобных случаях. Рукопожатие казалось нелепым. Объятия – ложью.

— Береги себя, Тео.

— А ты себя, Венди.

Я вышла из «Брюд Эвэйкенинг», ощущая одновременно странную лёгкость и давящую тяжесть. Иллюзия окончательно развеялась, наваждение разбилось в прах о беспощадную реальность дневного света, банальных тем и непреложной истины: общая пережитая травма не имеет ничего общего с совместимостью.

Но сидя в машине и глядя сквозь стекло витрины кафе на Тео, уткнувшегося в свой телефон, я никак не могла избавиться от подступающего чувства, что мы только что совершили ужасную, чудовищную ошибку.

Что в этой отчаянной спешке стать нормальными мы своими руками выбросили на помойку то, за что, возможно, стоило бороться до последнего.

Пусть мы, блядь, даже и не понимали, что это было.

✦ Тео ✦

Пятница, 23:30, неделю спустя

На четвёртой порции бурбон обжигал горло уже не так сильно – наверно, это означало, что пора завязывать. Но я всё равно потянулся к бутылке: руки оставались на удивление твёрдыми, несмотря на то, что вся остальная моя жизнь с треском разваливалась на куски.

Паническая атака накрыла меня на третьем уроке, прямо посреди объяснения причин Первой мировой войны. Пришлось отпустить класс пораньше, невнятно бормоча что-то про пищевое отравление, пока грудь сдавливало невидимым железным кулаком.

Джессика из соседнего кабинета снова меня подменила. Она делала это куда чаще, чем я готов был признать.

Сейчас я должен был проверять тетради. Планировать урок на понедельник по Русской революции. Вместо этого я сидел за кухонным столом и пялился в экран телефона, раз за разом перечитывая те самые три сообщения, которыми мы с Венди обменялись после той катастрофы в кофейне – нашего... свидания? Блядь, я даже не знал, как это назвать.

«Ещё раз спасибо, что выбрался выпить кофе, Тео».

«И тебе. Береги себя».

«Ты тоже».

Пиздец какая увлекательная беседа, знаю.

Но я не мог перестать думать о ней, не мог выбросить её из головы. И не ту зажатую женщину в кремовом кашемировом свитере, что заказала чай-латте и вежливо поддерживала светскую беседу о работе. А другую. Ту, что обвила ногами мою талию и выкрикивала моё имя в морозный февральский воздух. Ту самую, в объятиях которой я одновременно обрёл дом и окончательно лишился рассудка.

Я прокручивал эту сцену в голове столько раз, что она начала казаться каким-то мифом – став куда реальнее всего, что произошло после. Тот самый звук, сорвавшийся с её губ, когда я впервые коснулся её, взяв её прекрасное лицо в ладони. То, как её ногти впивались мне в плечи сквозь плотную шерсть куртки. Насколько узкой, влажной и идеальной она была, принимая меня так, словно мы родились ради этого единственного момента.

Рождены бежать...

Рука двинулась сама собой, скользнув по животу вниз, чтобы обхватить пах через плотную ткань джинсов. Я уже был наполовину твёрдым – от одного лишь воспоминания, от бурбона, позднего часа и отчаянной потребности ощутить хоть что-то, кроме этого звенящего, пустого разочарования.

Я закрыл глаза и позволил себе вспомнить её лицо в холодном лунном свете – пылающее и жаждущее; её тёмные волосы, разметавшиеся по капоту «Хонды», словно на какой-то ёбаной картине эпохи Возрождения. То, как она двигалась подо мной, отвечая на каждый толчок с яростью, балансирующей на опасной грани между пороком и потребностью.

Разрядка, когда она наступила, принесла с собой и облегчение, и стыд. После я сидел на стуле – липкий и жалкий, уставившись в потолок и пытаясь осмыслить, как один и тот же человек может казаться одновременно настолько жизненно необходимым и настолько чужим.

✦ Венди ✦

Воскресенье, 14:18, та же неделя

Новое надгробие Бека оказалось меньше, чем я представляла. Простая гранитная плита в ровном ряду точно таких же гранитных плит; трава вокруг ещё не успела подняться после зимы и росла проплешинами.

Бенедикт Фостер

2002–2024

Любимый сын и брат

Кто-то оставил искусственные цветы – ярко-жёлтые, чем-то напоминающие маргаритки. На фоне серого камня они выглядели слишком кричаще, почти нелепо.

Я приехала сюда, даже не планируя поездку, – как, впрочем, делала абсолютно всё в последнее время. Бессмысленно колесила по незнакомым кварталам, мимо школ и кофеен – куда угодно, лишь бы не оставаться в своей квартире с её давящей, оглушительной тишиной и фантомным запахом перечной мяты, въевшимся, казалось, во все мои вещи.

— Прости меня, — прошептала я, глядя на надгробие, хотя сама не до конца понимала, за что именно извиняюсь. За то, что не сумела его спасти? За то, что превратила его смерть в причудливый повод завести самые странные в мире отношения с совершенно чужим человеком? Или за то, что занималась диким, отчаянным сексом с незнакомцем буквально в шести метрах от места, где оборвалась его жизнь?

После той встречи в кофейне навязчивое желание собрать больше информации об аварии лишь обострилось. Я часами вычитывала протоколы аварии, листала старые страницы Бека в соцсетях, заучивая наизусть крупицы чужой жизни, к которой не имела никакого отношения вплоть до самой последней её минуты.

Он мечтал стать детским хирургом. Играл на гитаре, причём, судя по всему, весьма неплохо. Встречался с Делани, которая теперь словно исчезла. Но моя тщательность позволила выяснить, что с ней стало.

Психиатрическая клиника в трёх городках отсюда. Вот где она сейчас.

И это было настоящим горем. А не та извращённая фантазия, которую я по ошибке приняла за любовь.

Но даже сидя здесь, раздавленная тяжестью настоящей утраты, я не могла выкинуть из головы образ больших ладоней Тео, блуждающих по моему телу. То, с какой лёгкостью он подхватил меня и уложил так, как хотел сам. То, как он ощущался внутри меня – толстый, ненасытный и настолько идеально подходящий, что всё остальное в мире просто... растворилось.

Телефон коротко завибрировал. Сообщение от мамы: спрашивает о планах на Пасху, смогу ли я выбраться в Нью-Йорк хотя бы на выходные. Я тупо уставилась на экран, не разбирая ни единого слова. Привычная реальность упорно пыталась прорваться в мою жизнь, требовала, чтобы я принимала участие в праздничных ужинах, рабочих созвонах и прочих рутинных обязанностях, которые казались мне абсолютно невозможными, когда весь твой мир схлопнулся до тридцати семи минут и воспоминания о прикосновениях незнакомца.

После той злополучной встречи в кофейне я трижды кончала от собственных пальцев, не позволяя воспоминаниям угаснуть. Трижды – думая о его тяжести, о жадности его движений и о том надрывном звуке, который сорвался с его губ, когда он кончил в меня.

И каждый раз накатывал всё тот же удушающий стыд, всё та же леденящая уверенность, что я безнадёжно тону в чём-то нездоровом, маниакальном и совершенно оторванном от реальности.

Потому что реальность – это тот вежливый, отстранённый мужчина, который с трудом поддерживал разговор за чашкой кофе. Потому что реальность в том, что мы – двое незнакомцев, спутавших рождённую шоком травматическую привязанность с подлинным человеческим теплом, а отчаянный секс посреди места катастрофы – с душевной близостью.

Реальность заключалась в том, что я сидела на корточках посреди кладбища и разговаривала с могилой погибшего парня, потому что это казалось честнее всего остального в моей ёбаной жизни.

— Я не понимаю, что со мной творится, — едва слышно призналась я надгробию Бека. — И я не знаю, как это прекратить.

Искусственные маргаритки лишь тихо колыхались на полуденном ветру, не давая никаких ответов.

✦ Тео ✦

Пятница, 19:56, три недели после встречи в кофейне

Эти строчки крутились в моей голове уже несколько дней: та самая фраза из песни «Born to Run», которая играла на повторе, словно мозг заклинило на самой депрессивной в мире заезженной пластинке. Что-то о жизни с вечной печалью и безумной любви... Точные слова всё время ускользали от меня, но сам смысл с каждым разом врезался в грудь всё глубже.

И её имя. Господи Иисусе, её зовут Венди! Почему из всех возможных имён в мире – именно Венди?! Словно Спрингстин каким-то образом написал эту песню специально для нас, для того вида безумия, в котором я тонул все эти месяцы.

Пустая бутылка из-под бурбона стояла на кухонном столе, но я даже не помнил, когда допил её. Если честно, я и большую часть вчерашнего дня не помнил. Школьная неделя смазалась в бесконечную череду ночных попоек и мыслей о волосах с ароматом ванили и о том крике, который сорвался с её губ, когда я...

Входная дверь распахнулась без стука.

— Теодор Майкл Гарнер, что, на хрен, с тобой не так?

Энди. Голос сестры рассёк туман в голове, как лезвие: в нём звенела та особенная ярость, на какую способны лишь самые близкие люди. Она застыла в дверях, держа в руках запасной комплект ключей, о которых я уже давно забыл, что сам отдавал их ей. Её платиновые волосы обрамляли лицо, на котором сквозь отвращение проступала тревога, а голубые глаза смотрели холодно и… сердито.

— Энди... — Я моргнул; одеревеневший язык во рту едва слушался меня. — Что ты здесь делаешь?

— Судя по всему, устраиваю интервенцию. — Она шагнула на кухню, окинув взглядом пустую бутылку из-под бурбона, стопку непроверенных тетрадей, валявшуюся на столе больше недели, и ту общую зону бедствия, в которую превратилась моя жизнь. — Ты когда в последний раз мылся? Или нормально ел?

Я не помнил. Дни начали сливаться воедино примерно тогда, когда разочарование после встречи в кафе переросло во что-то куда более мрачное.

— Со мной всё в порядке, Энди.

— Пиздёж. — Она выдвинула стул и села напротив меня. Выражение её лица смягчилось, сменившись чем-то пугающе похожим на жалость. — На прошлой неделе ты пропустил праздничный ужин в честь папиного дня рождения. Не ответил ни на один мой звонок. А по словам Джессики – да, я написала твоей коллеге на «Фейсбуке», – ты уже несколько месяцев едва справляешься со своими обязанностями на работе.

— Джессика не имела права...

— Она за тебя переживает, Тео. Мы все переживаем. — Энди подалась вперёд, и её голос дрогнул от нежности: — Поговори со мной, братишка. Что с тобой случилось?

Вопрос повис в воздухе между нами, придавленный неподъёмным грузом месяцев накопившейся боли. Что со мной случилось? С чего вообще начать? С той аварии? С женщины, чьё имя в точности совпало со строчкой из въевшейся в мой мозг песни? С изощрённого святилища, которое мы выстроили в припадке взаимного безумия?

— Была одна женщина... — наконец выдавил я, и слова отозвались во рту чужим привкусом.

— Хорошо, — выражение лица Энди не дрогнуло. — Расскажи мне о ней.

И я рассказал ей всё. Рассказал про аварию, про то, как держал незнакомку, пока она захлёбывалась слезами, про месяцы ночных поездок к каньону, подношения из камней и отчаянную веру в то, что те тридцать семь минут общей трагедии свяжут нас навечно. Рассказал про безумный секс на капоте её машины, про последовавшую за ним встречу в кафе и про сокрушительное осознание того, что фантазии и реальность порой не имеют между собой ничего общего.

— Господи, Тео... — Энди долго молчала, переваривая услышанное. — Ты ведь понимаешь, что дело вообще не в ней?

— О чём ты?

— Вся эта одержимость, этот сложный ритуал... Дело не в любви к какой-то незнакомке. Ты просто бежишь от всего остального. — Она обвела рукой кухню, указывая на следы моего медленного сползания в безумие. — Ты ведь так и не смог отпустить маму? По-настоящему принять её смерть?

Её слова ударили больнее пощёчины. Прошло четыре года с тех пор, как рак забрал её у нас, и я с головой погрузился в работу, в рутину – во всё, что позволяло не замечать зияющую пустоту, оставшуюся после мамы.

— Ты использовал ту женщину, чтобы сбежать от реальности, — продолжила Энди мягко, но безжалостно. — Точно так же, как сейчас пытаешься заглушить всё алкоголем. Но знаешь что, Тео? Ты не сможешь вечно бегать от горя.

Я опустил глаза на свои руки, на обручальное кольцо, которое всё ещё носил на правом мизинце – последний подарок мамы перед тем, как морфин окончательно лишил её возможности говорить.

Энди была права. Алтарь, наваждение, маниакальная попытка обожествить Венди... Всё это было куда проще, чем признать: я по-прежнему остаюсь тем самым растерянным тридцатилетним ребёнком, который беспомощно смотрел, как его мать медленно угасает на больничной койке.

— Мне нужна помощь, — хрипло прошептал я; признание обожгло горло, сильнее, чем самый крепкий алкоголь.

— Да, нужна. — Энди протянула руку через стол и крепко сжала мою ладонь. — Но признать это – уже первый шаг.

Она оставалась рядом, пока я звонил доктору Пробсту – психотерапевту, к которому она безуспешно пыталась отправить меня последние несколько лет. Она была рядом, когда я выливал остатки выпивки в раковину и когда наконец осознал: то, что я нашёл в том каньоне, было лишь иллюзией двух сломленных людей, принявших общую трагедию за душевную близость и любовь.

Подлинное исцеление, понял я, должно начаться с меня самого.

✦ Венди ✦

Суббота, 14:45, та же неделя

Центр психического здоровья «Риверсайд» выглядел именно так, как и должен был выглядеть: медицинское учреждение, стерильное, напрочь лишённое эмоций. Бежевые стены, люминесцентные лампы и тот специфический запах дезинфицирующего средства и безысходности, который, казалось, намертво въедается в стены подобных мест, куда люди попадают, когда хотят исчезнуть.

Я трижды звонила заранее, чтобы уточнить и перепроверить, разрешены ли Делани Льюис свидания по выходным и достаточно ли стабильно её состояние, чтобы с кем-то общаться. Администратор спросила, не родственница ли я, и я солгала, не задумываясь ни на секунду.

— Двоюродная сестра, — сказала я, и эти слова отозвались на языке горечью пепла. — Приехала из другого штата.

Сидя в комнате для свиданий среди разномастных стульев и мотивационных плакатов об исцелении и надежде, я задавалась вопросом: какого чёрта я здесь вообще делаю? Чего я рассчитывала этим добиться?

Делани вошла в сопровождении медсестры, и я едва её узнала.

На смену яркой, улыбчивой девятнадцатилетней девушке со снимков в «Инстаграме» пришла тень: она двигалась так, словно пробиралась сквозь толщу воды, ступала медленно и тяжело, а её взгляд был устремлён в никуда. Она сильно похудела – слишком сильно, – а тёмные волосы сальными безжизненными прядями обрамляли молодое лицо. Шрам после той ночи никуда не делся – тонкая белая нить пересекала лоб и терялась у корней волос.

— Делани? — Я поднялась на ноги, сердце глухо заколотилось о рёбра. — Я... я Венди. Я была там в ту ночь. Когда...

Её тёмно-карие глаза сфокусировались на мне с внезапной, пугающей ясностью:

— Ты была там. — Это был не вопрос, а сухая констатация, сказанная голосом, выдохшимся, как вчерашняя открытая банка газировки.

— Да. — Я опустилась обратно на стул, пока она садилась напротив; медсестра отошла в сторону, оставив нас наедине. — Я хотела узнать, как ты. Проведать...

— Бек погиб. — Она произнесла это так, словно между делом упомянула о погоде. Буднично. Без малейших эмоций. — Ты в курсе?

— Да, я знаю. Мне очень жаль.

— Правда? — Она склонила голову набок, изучая меня с такой пронзительной пристальностью, что по коже пробежали мурашки. — А я ведь помню тебя. Ты держала меня за руку в ту ночь.

— Да, держала.

— А потом ушла. С тем мужчиной. — Её голос остался неизменным, не выдав ни единой эмоции. — С тем, который пытался спасти Бека.

Грудь стиснуло тисками:

— Мы давали показания полиции...

— Мне нет дела до полиции. — Впервые в глубине её тёмных глаз что-то шевельнулось. Не гнев, нет – нечто более холодное. Более мёртвое. — Но мне есть дело до того, что вы возводите памятники моему погибшему парню.

Эти слова ударили меня, как пощёчина:

— Откуда ты...

— У меня есть друзья. Они иногда присылают мне фотографии с места аварии. — Она подалась вперёд, не сводя с меня глаз. — Все эти камни. Все эти цветы. Очень мило. Очень изощрённо.

Я не могла вымолвить ни слова. Не могла даже вздохнуть.

— Знаешь, что я вижу, когда закрываю глаза? — продолжала Делани всё тем же ровным, жутким, безжизненным голосом. — Я вижу его лицо. То, каким оно стало, когда из него ушла жизнь. Я слышу скрежет сминающегося металла. Чувствую запах бензина. Чувствую привкус крови во рту.

Слёзы текли по моим щекам, но она никак на это не отреагировала.

— Я больше не могу рисовать. Ты знала об этом? Я училась на художественном факультете. А теперь даже кисть в руках удержать не могу так, чтобы пальцы не дрожали. — Она подняла правую руку, и я увидела мелкую, но непрекращающуюся дрожь. — Врачи говорят, это реакция на травму. ПТСР. У них полно всяких умных слов, чтобы описать, что человек просто сломан.

— Делани, я…

Она оборвала меня:

— Так скажи мне: кого именно ты оплакивала? Потому что явно не Бека. Ты даже не знала Бека. И, очевидно, не меня – ведь до сегодняшнего дня ты ни разу не приходила ко мне.

Вопрос повис в воздухе – тяжёлый, удушливый. Кого я оплакивала? Ответ лежал на поверхности, настолько постыдный, что я не посмела бы произнести его вслух.

Я оплакивала то утраченное ощущение собственной нужности. Тот короткий миг, когда я что-то значила для другого человека – пусть даже совершенно чужого. Я оплакивала вынужденное возвращение в свою пресную, пустую жизнь, где ничьё выживание не зависело от моих решений или хотя бы от моего присутствия.

— Мне кажется, — еле слышно произнесла Делани, — ты оплакивала саму себя. Своё одиночество. И воспользовалась нашей трагедией, чтобы возвести себе алтарь и почувствовать себя значимой.

— Это не... — Я осеклась, потому что это было чистейшей правдой. Абсолютной, беспощадной правдой.

— А тот мужчина, — продолжила она, поднимая взгляд прямо мне в глаза. — Тот, что пытался спасти Бека. Ты ведь влюблена в него, правда?

Я молча кивнула, не в силах разжать губы.

— Только потому, что он был рядом. Потому что видел, как ты побыла храброй сколько – полчаса? — На её губах появилась жуткая, пугающе пустая усмешка. — Но это не любовь. Это просто... скорбь, надевшая маску.

Мы долго сидели в тишине; тяжесть её слов опустилась на меня словно могильный саван. Вокруг нас другие посетители вполголоса переговаривались со своими искалеченными близкими, но я слышала лишь звук собственного прерывистого дыхания.

— Мне пора идти, — наконец прошептала я.

— Да, — согласилась Делани. — Пора.

Я поднялась на негнущихся ногах, глядя сверху вниз на эту девушку, которая пережила то, что должно было убить её, и каким-то чудом смогла разглядеть меня и всю мою фальшь.

— Прости. Мне жаль, — выдавила я. — За всё.

— Я знаю, — впервые за всё время черты её лица слегка смягчились. — Но чувство вины ничего не исправит. А возведение алтарей не возвращает мёртвых к жизни.

*ੈ✩‧₊˚༺☆༻*ੈ✩‧₊˚

Дорога домой пролетела в сплошном тумане из слёз и всепоглощающего отвращения к себе. Я захлёбывалась такими уродливыми рыданиями, что вести машину было попросту опасно, но мне хотелось одного: поскорее вернуться в свою квартиру и спрятаться от всего мира. И всё же я дважды съезжала на обочину: сначала, потому что меня тошнило всю дорогу, и меня вырвало в туалете на заправке, а затем – потому что сидела на пустой парковке и рыдала, крича от отвращения к себе, пока горло не стало саднить от боли.

К тому времени, когда я добралась до своей квартиры, солнце уже садилось, заливая гостиную оттенками красного и оранжевого. Они слишком сильно напоминали мне стоп-сигналы, мигалки спасателей и всё то, что я так отчаянно пыталась вычеркнуть из памяти.

Я застыла в дверях, глядя на вещественные доказательства своего медленного сползания в безумие. Протоколы аварии были разбросаны по кухонному столу. Распечатанные фотографии Делани и Бека, приклеенные скотчем к стенам. Чёрные угольные наброски искорёженного металла и битого стекла покрывали каждую свободную поверхность.

А в углу темнела горка гладкой речной гальки, которую я методично покрывала лаком, готовясь к ночам по вторникам – ночам, которые больше никогда не повторятся.

Я превратила собственную квартиру в подобие мавзолея, в алтарь незаживающей раны, которую по ошибке приняла за исцеление. Но для исцеления требовалось посмотреть правде в глаза, а правда оказалась куда уродливее всего, в чём я прежде готова была себе признаться.

Я не оплакивала Бека Фостера. Я оплакивала ту версию себя, которая наконец-то стала для кого-то важной – пусть даже всего на тридцать семь минут. Я оплакивала утраченное ощущение собственной нужности, значимости, саму возможность существовать за пределами привычной, уютной тюрьмы моего одиночества.

И Тео.

Господи, Тео. Я выплеснула все свои романтические грёзы, всю жалкую жажду тепла и близости на чужого человека, проявившего ко мне доброту в самый кошмарный момент моей жизни. Я приняла порождённую шоком травматическую привязанность за любовь. Приняла его глухое отчаяние за настоящую преданность.

Истерика, когда она наступила, разительно отличалась от той ночи в крепких объятиях Тео. На этот раз некому было поймать меня, когда я рухнула на дно пропасти. Не было твёрдой груди, в которую можно было уткнуться и выплакать всю боль; не было нежных мозолистых рук, готовых гладить мои волосы и баюкать шёпотом о том, что всё будет хорошо.

На этот раз я разваливалась на части в абсолютном, глухом одиночестве, свернувшись калачиком на ковре в гостиной среди обломков своих прекрасных, но безумных иллюзий. Я плакала по Беку, чья жизнь оборвалась слишком рано. По Делани, которая выжила, но всё равно потеряла себя. По Тео, заслуживавшему куда лучшей участи, чем стать чьей-то защитной реакцией на шок.

И наконец... наконец я плакала по самой себе. По одинокой женщине, которая так отчаянно искала хоть какой-то близости, что воздвигла изощрённую фантазию вокруг тридцати семи минут общей трагедии.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, бросив меня в темноте наедине со слезами, жгучим стыдом и страшной, но неотвратимой задачей: заново учиться быть одной.

Быть одной, не возводя алтарей, не принимая чужую жалость за любовь и не цепляясь за чужие трагедии ради того, чтобы почувствовать себя живой.

Это была самая тяжёлая задача в моей жизни.

Но впервые за долгие месяцы, а может, и годы, я почувствовала, что наконец-то поступаю правильно.

✦ Тео ✦

Вторник, 2:25 ночи, девять недель после встречи в кофейне

Холщовый мешок оттягивал руки, пока я стоял на коленях перед тем, что мы возвели вместе в нашем прекрасном обоюдном безумии. Шесть месяцев истового служения раскинулись передо мной сегодня ночью в серебре лунного света.

Концентрические круги разукрашенных камней.

Сухие мёртвые цветы, вплетённые между камней, словно подношения богам, которых мы сами выдумали в порыве отчаяния.

Доктор Пробст был непреклонен на последнем сеансе: «Тебе пора попрощаться с этим, Тео. Со святилищем, с иллюзиями, со всем тем, за чем ты прятался от своего подлинного горя».

Шесть недель психотерапии дали мне точные определения тому, что мы с Венди здесь творили. Травматическая привязанность. Замещённое горе. То, как я спроецировал всю непережитую боль утраты на незнакомого человека и наивно назвал это любовью. Смерть мамы, собственное удушающее одиночество, панический страх, что меня наконец-то кто-то заметит – я обернул всё это в шлейф ванильных духов и тридцать семь минут пережитого шока, свято уверовав, будто это судьба.

Но сидя здесь, среди живых свидетельств наших зеркальных душевных надломов, я понял то, чего сухой врачебный язык доктора Пробста не мог и никогда не смог бы до конца передать. Это место оставалось священным – пусть даже едва не уничтожило нас обоих. Мы вложили души в эти раскрашенные камни, даже если наши сердца были слишком изранены, чтобы осознать их истинный смысл.

Я принялся бережно разбирать наше святилище. Каждый раскрашенный камень ложился на дно мешка с чувством, похожим на благоговение, – не ради сохранения нашей одержимости, а в дань уважения всему тому, что оно значило. Этой отчаянной потребности быть нужным. Этой мучительной жажде тепла. Тому, как двое чужих людей сумели отыскать друг друга во тьме и сотворили нечто прекрасное из общего ужаса.

Пусть даже это был неверный шаг, продиктованный совершенно неверными причинами.

Звук приближающегося автомобиля заставил моё сердце сбиться с ритма. Знакомое мурлыканье мотора «Хонды» я узнал бы где угодно. На мгновенье по нервам снова полоснул знакомый электрический разряд – опасное, пьянящее притяжение. Но следом зазвучал голос доктора Пробста – спокойный, ровный и уверенный: «Чувства – это не факты, Тео. Ты волен признавать их, но не обязан идти у них на поводу».

Её фары осветили склон каньона, словно восходящее солнце, когда машина вывернула из-за поворота. Я наблюдал, как она паркуется на своём привычном месте – там же, где стояла её машина в ночь аварии, а затем и во время нашей встречи недели спустя. Но на этот раз она долго сидела неподвижно, глядя прямо перед собой, и лишь потом заглушила мотор – словно набираясь смелости перед тем, что должно было произойти.

Перед встречей со мной.

Когда она наконец вышла наружу, я увидел, что не только я подготовился сегодня ночью. Картонная коробка. Рабочие перчатки. Практичный инвентарь человека, пришедшего к тому же непростому решению, что и я.

— Здравствуй, Тео.

В её голосе не осталось и следа той дикой, наэлектризованной муки, сквозившей в каждом нашем прежнем разговоре. Вместо этого в нём слышалось нечто, чего я никогда раньше от неё не слышал: умиротворение. Усталость – да, но такая, какая бывает после тяжёлой работы, а не от бессонницы и навязчивых идей.

— Венди. — Я медленно поднялся на ноги; в моих ладонях лежали разукрашенные камни, отражавшие лунный свет и сиявшие, словно крошечные звёзды. — Похоже, мы подумали об одном и том же.

Она подошла ближе – с той сдержанной, изящной грацией, которая возвращается к человеку, заново научившемуся ходить после долгих месяцев падений. В серебристом свете луны было видно, что она выглядела... по-другому. Здоровее. Словно наконец-то начала нормально спать по ночам, есть здоровую пищу и жить при дневном свете, а не скитаться по горным по дорогам в три часа ночи.

— Мы оба ведь тонули, верно? — мягко спросила она, обводя взглядом мемориал, выложенный нашими руками камень за камнем.

— Совершенно верно. — Я бросил в мешок ещё горсть камней, чувствуя, как с каждым глухим ударом о дно мешка от груди отступает боль. — Та ночь... всё, что между нами произошло... дело ведь было совсем не в нас.

— Совсем не в нас, — согласилась она и принялась бережно складывать в коробку высохшие цветы с тем же благоговением, с которым я убирал камни, словно мы оба осознавали, что это не разрушение, а освобождение. — Всё дело в паническом страхе остаться наедине с тем, что нам довелось увидеть. Нас сплотила трагедия, а не взаимные чувства.

Истина опустилась между нами, словно мягкий утренний свет, освещая всё то, что мы не способны были разглядеть прежде в слепом отчаянии. Мы работали в уютном, тёплом молчании, разбирая наш алтарь по кусочкам, и наши движения стали настолько слаженными, что казались до боли привычными и одновременно совершенно новыми. На этот раз не было ни нервной спешки, ни лихорадочного накала. Просто двое людей, вместе выполняющих необходимую работу и наконец-то ясно понимающих, с чем именно они прощаются навсегда.

✦ Венди ✦

Шесть недель усердной работы с психотерапевтом научили меня видеть грань между искренним проживанием горя и подкармливанием ненасытного призрака одержимости.

— Ты можешь хранить память о том, чему стала свидетельницей, — мягко, но твёрдо повторяла Лорен, — не выстраивая вокруг этой трагедии всю свою жизнь, Венди.

Двигаться рядом с Тео в залитой лунным светом тьме казалось давно отрепетированным танцем, движения для которого мы бессознательно заучивали месяцами. Вот только на этот раз это был танец освобождения, а не накопления боли; готовность отпустить, а не судорожная попытка удержать. Дикий, наэлектризованный надрыв, сквозивший в каждом мгновении, что мы были рядом, уступил место чему-то более тихому, более честному. Более настоящему.

— Я навещала Делани, — произнесла я, бережно заворачивая ламинированную карту звёздного неба – ту самую, с созвездиями прошлого октября, немыми свидетелями того, как мы стояли на коленях под проливным дождём и изо всех сил пытались помочь двум молодым ребятам, которые попали в страшную аварию. — В клинике, где она сейчас находится.

Тео замер, отложив очередной камень, и его пронзительные голубые глаза встретились с моими над полуразобранным алтарём:

— Как она?

— Сломана. Но она предельно честна с собой – так, как я сама долго не решалась быть. — Я опустила звёздную карту в картонную коробку, намереваясь позже отправить её посылкой вместе с письмом с извинениями, которое переписывала уже не одну неделю. — Она разоблачила меня. Сказала, что я использовала их трагедию, чтобы возвести себе святилище, лишь бы почувствовать собственную значимость.

Тео задумчиво нахмурился, глядя на меня:

— Она была права?

— Да. — Горькое признание показалось мне глотком свежего воздуха – признание, в котором больше не осталось места стыду. — Думаю, я оплакивала собственное одиночество куда сильнее, чем смерть Бека. И использовала тебя... использовала нас, чтобы не оставаться один на один с этой пустотой.

Тео посмотрел на камни, прежде чем заговорить:

— Я сделал то же самое. — В его голосе звучала та специфическая усталость, которая наваливается после долгих месяцев раскопок собственных похороненных травм. — Я тоже пошёл к терапевту. Выяснилось, что я прикрывался всем этим, чтобы не проживать смерть мамы… Она умерла четыре года назад. Каждый камень, положенный сюда, был для меня цветком, возложенным на её могилу.

Мы продолжили разбирать мемориал, молча наблюдая, как месяцы фанатичного служения исчезают в холщовом мешке и коробке. Вскоре на обочине остались лишь самые памятные вещи: коряга с вырезанными инициалами ребят, горсть самой гладкой речной гальки, которую мы по отдельности приносили в разные ночи, и маленький стеклянный флакончик, в котором была дождевая вода с того страшного октябрьского шторма.

— Я всё время вспоминаю ту самую первую ночь, — сказала я, опустившись на пятки и на мгновение уняв дрожь в руках. — Не ту, когда мы занимались сексом на капоте, а до неё. Ночь аварии. То ощущение, когда ты спасаешь чью-то жизнь. Когда ты по-настоящему необходим другому человеку на грани жизни и смерти.

— Знаю, — ответил Тео, и его голос дрогнул от щемящего узнавания, от глубокого сочувствия. — Я чувствовал то же самое. Будто я наконец-то стал кому-то нужен. Стал по-настоящему важен просто потому, что способен спасти кого-то. Жалкое зрелище, правда?

Я покачала головой:

— Конечно нет, Тео. Это человечно. Ты же человек.

Он посмотрел мне прямо в глаза:

— Ты первая за долгие годы, кто по-настоящему заметил меня.

У меня на глаза навернулись слёзы:

— И-и ты тоже... До встречи с тобой я была невидимкой.

Не сговариваясь, мы шагнули навстречу друг другу через опустевшее святилище. И когда его руки сомкнулись у меня за спиной, всё стало ощущаться иначе. Без прежнего отчаяния. Без голода. Без безумной жажды раствориться в чужой боли. Просто двое людей, разделивших одно горе и наконец-то готовых нести эту ношу правильно: вместе, но без болезненной зависимости друг от друга. Соединённые общим прошлым, но больше не скованные им.

Я уткнулась в плечо Тео и заплакала – не теми надрывными, раздирающими рыданиями первой октябрьской ночи, а тихими слезами искренней скорби, которой наконец позволили течь свободно. По Беку, который никогда не наденет белый халат детского хирурга. По Делани, застрявшей на долгом и зыбком пути к исцелению. По нам двоим – тем сломленным незнакомцам, которые так истосковались по теплу, что приняли трагедию за совместимость, а её слепой накал – за любовь.

Его пальцы с бесконечной нежностью гладили мои волосы, и я почувствовала, как горячие капли его собственных слёз упали мне на висок. Мы обнялись на этом священном для нас месте в последний раз, позволив себе прожить всё то, от чего так долго прятались за спинами друг друга.

— Прости меня, — прошептала я в шерстяную ткань его куртки, вдыхая знакомый аромат пряного лосьона после бритья и осенних ночей. — За всё. За то, что использовала тебя, чтобы укрыться от собственных душевных ран.

— И ты меня прости, — глухо донеслось из моих волос; в его голосе звенело раскаяние за все прошедшие месяцы. — Ты заслуживала большего, чем стать для кого-то побегом от реальности.

Мы стояли обнявшись до тех пор, пока слёзы не сменились чем-то вроде покоя, а ночной холод не начал кусать наши лица, напоминая, что мы всё ещё живы, всё ещё дышим и всё ещё способны сами выбирать, что произойдёт дальше.

Когда мы наконец разомкнули объятия, Тео поднял руку и коснулся моей щеки своей тёплой, мозолистой ладонью, нежно поглаживая пальцами солёные дорожки слёз, будто стремился запомнить каждую черту.

— Мы могли бы... — начал он и запнулся в нерешительности: — В смысле, ты бы хотела...

— Начать всё сначала? — закончила я за него, чувствуя, как внутри разливается тёплая волна облегчения. — На этот раз узнать друг друга по-настоящему?

— Да. Но постепенно. Не спеша. Так, как это делают люди, которые ни от чего не бегут.

В моей груди расцвела надежда – совсем не похожая на прежнюю лихорадку: тихая, прочная, проросшая из веры в будущее, а не из слепого отчаяния.

— Я бы очень этого хотела, — улыбнулась я.

Он наклонился и поцеловал меня: нежно, бережно – совсем не так, как в ту безумную ночь на капоте «Хонды». Этот поцелуй как будто спрашивал разрешения. В нём не было ничего общего с падением на дно – лишь общее желание выбраться на поверхность и жить дальше. Его поцелуй отдавал привкусом слёз, лунным светом и робким обещанием вырастить нечто настоящее на пепелище нашего общего помешательства.

Когда наши губы разомкнулись, мы оба тепло улыбнулись друг другу.

— Давай на этот раз сделаем всё правильно, — сказала я.

— Да, — согласился он. — Давай.

Мы закончили разбирать остатки мемориала в уютном, лёгком молчании. Всё исчезло – осталась лишь коряга с вырезанными инициалами и два камушка: по одной гладкой речной гальке на каждого, достаточно маленькой, чтобы спрятать в кармане, и гладко отшлифованной, чтобы идеально лечь даже в мою небольшую ладонь. Напоминание о том, через что мы прошли, но больше не склеп, в котором суждено остаться навечно.

Когда мы вернулись к машинам, Тео достал телефон; экран вспыхнул бело-голубым светом в темноте, когда он открыл календарь.

— Ну... — произнёс он с робкой, открытой улыбкой, в которой не осталось и следа от прежней болезненности и надрыва, на которых строились наши отношения. — Кофе? То есть нормальный кофе на этот раз. В месте, где мы сможем поговорить о себе, а не сидеть, как чудаки на дурацком свидании вслепую.

Я тихо рассмеялась:

— С удовольствием. Только давай в этот раз где-нибудь, где есть нормальное освещение. И где можно заказать что-нибудь, кроме кофе и неловкого молчания.

— По рукам.

Отъезжая от восемнадцатого мильного столба – зная, что это был наш последний визит сюда в качестве нашего безумного ритуала, – я ощутила небывалую лёгкость. Не оттого, что горе ушло – оно навсегда останется частью меня, вплетётся в душу той женщины, которой я стала той кошмарной октябрьской ночью, – а потому, что оно больше не владело мной. Больше не диктовало мне каждый шаг, каждый выбор и каждый вдох.

В зеркале заднего вида я наблюдала, как фары Тео неотступно следуют за моими по изгибам горной дороги. И впервые с той роковой ночи я не испытывала страха перед тем, куда мы едем.

Мы наконец-то осознали разницу между тем, чтобы чтить память о трагедии, и тем, чтобы быть у неё в плену. Между священным правом на скорбь и опасной, притягательной ловушкой, превращающей свою боль в культ.

И может быть... только может быть, мы нашли что-то настоящее, что сумеем построить вдвоём. Что-то, способное жить при свете дня, в уютных кофейнях с хорошим освещением, в обычном и драгоценном личном пространстве двух людей, решивших открываться друг другу медленно, вдумчиво и осознанно – со всем терпением, которого требует настоящая любовь.

✦ Тео ✦

Свидание первое: возвращение в кофейню

Кофейня «Дежа Брю» ощущалась совсем иначе, чем то люминесцентное чистилище, где мы впервые пытались исполнить этот сложный танец. Открытая кирпичная кладка хранила тепло бесконечных разговоров, а разномастные винтажные стулья были гладко отполированы телами тех, кто засиживался здесь за историями, достойными того, чтобы их рассказали и выслушали.

Венди сидела напротив меня, обхватив тонкими пальцами стакан с вьетнамским кофе со льдом так бережно, словно держала нечто драгоценное. И впервые за долгие месяцы в моей груди робко распустилась опасная возможность надежды.

— Я ненавижу таблицы, — заявила она, отвечая на мой вопрос о работе с той обезоруживающей прямотой, которая, как я начал понимать, была её неотъемлемой чертой. — В сезон сдачи отчётности мне хочется сжечь этот мир дотла. Зато я мастерски умею выстраивать цифры в безупречные ровные шеренги, и это помогает оплачивать дорогущие холсты, манящие меня с витрин художественных лавок.

— И что это за дорогущие холсты?

— Такие, что стоят дороже месячного автокредита и пахнут чистым вдохновением. — Её улыбка была сокрушительно прекрасной, преображала всё лицо и заставляла его буквально сиять. — Мои соседи, наверное, уверены, что я варю мет, учитывая, сколько паров скипидара просачивается из-под моей двери.

Внезапный смешок, сорвавшийся с моих губ, показался чужим, непривычным, заржавевшим от долгого затишья – словно я заново обнаружил мышцу, о существовании которой давно забыл.

— Это всё равно лучше, чем если бы твои соседи решили, будто ты сходишь с ума, проверяя тетради в три часа ночи и бубня себе под нос о падении империй.

— А ты сходишь? — спросила она, наклонившись вперёд. — Сходишь с ума?

Я улыбнулся:

— Без сомнения. Но теперь это куда более контролируемое безумие.

После этого разговор потёк сам собой, как мёд из расколотых сот – золотистый, лёгкий, естественный. Никаких судорожных попыток нащупать связь, никакой наигранной вежливости, натянутой тонкой плёнкой над бездной одной общей трагедии. Просто две души, обнаружившие, что способны существовать в одном пространстве – и на этот раз без риска утонуть, не хватаясь друг за друга, как за спасательные круги в океане горя.

Я почувствовал... надежду.

✦ Венди ✦

Свидание второе: паломничество в каньон

Тропа позади парка Бонелли вилась сквозь заросли кустарникового дуба и полыни, словно молитва, начертанная на земле и камне. Утренний свет пробивался сквозь листву, кружась в хороводе с ветром, шепчущим тайны, и расчерчивая тропу тенями, скользившими, словно живые существа. Тео шагал впереди с той естественной, уверенной лёгкостью человека, который с рождения принадлежал этим холмам. Он читал окружающий ландшафт, точно священный текст, показывал мне гнёзда краснохвостых канюков и со знанием дела объяснял разницу между дикой калифорнийской сиренью и чамизом.

— Ты любишь это место так, как некоторые любят своего бога, — выдохнула я, запыхавшись не столько от подъёма, сколько от переполнявших чувств, когда поравнялась с ним на гребне, откуда открывался вид на раскинувшуюся внизу долину нашего города.

— Здесь наконец-то затихает гул в моей голове. Здесь всё встаёт на свои места. — Он повернулся ко мне лицом, и в его глазах вспыхнула та же пронзительная синева, что и в октябрьском небе, молча наблюдавшем за тем, как мы стоим на коленях посреди дождя и крови. — А ты? Куда ты уходишь, когда твоей душе требуется покой, Венди?

— В мастерскую. Чаще всего в такие часы, когда все нормальные люди давно спят. Освещение в это время чертовски отвратительное, зато тишина просто идеальная.

— Полуночница.

— Исцелившаяся от бессонницы, — поправила я, и эти слова прозвучали почти как исповедь – словно я наконец скинула с плеч тяжёлые доспехи, которые носила так долго, что успела забыть об их весе. — Психотерапия помогла вытащить наружу всех демонов. Но когда у тебя появляются причины ждать наступления завтрашнего дня, а не просто пытаться в нём выжить, – это действительно меняет всё.

Он посмотрел на меня с такой всепоглощающей глубиной, от которой мне следовало бы испугаться, но вместо этого каждый мой нерв отозвался предвкушающей электрической дрожью.

— И что это за причины?

— Опасные причины, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Те, ради которых хочется остаться и узнать, что будет дальше.

Порыв ветра взметнул мои волосы, бросив тёмные пряди на лицо, но прежде, чем я успела их убрать, Тео протянул руку и заправил их мне за ухо с такой пронзительной нежностью, что у меня сжалось сердце. Кончики его пальцев задержались на моей щеке на один, может, два удара сердца – ровно настолько, чтобы я навсегда запомнила тепло его прикосновения.

— Я очень рад, что ты решила остаться, — тихо произнёс он; в хрипотце его голоса прозвучало нечто, подозрительно похожее на обожание.

Я тоже. Господи, я тоже была этому рада.

✦ Тео ✦

Свидание третье: священная галерея

Выставка Ван Гога в Музей искусств округа Лос-Анджелес буквально дышала измученным гением: каждый холст открывал окно в мечущуюся душу, познавшую слишком много боли и слишком много красоты, чтобы удержать всё это в бренном теле. Венди замерла перед картиной «Звёздная ночь над Роной», словно паломница у алтаря. Её дыхание оседало лёгким паром на защитном стекле, когда она наклонялась ближе, пристально вглядываясь в мазки, положенные на холст руками, которые одинаково тряслись и от вдохновения, и от безумия.

— Посмотри, как он выстраивает свет, — задумчиво прошептала она с тем священным трепетом, который обычно проявляют лишь у святынь. — Каждая звезда вспыхивает, словно крошечное солнце. Большинство художников пытаются уловить свет, делая всё вокруг ярче, но Ван Гог понимал: сначала нужно написать тьму. Нужно отдать должное теням, иначе сияние потеряет всякий смысл.

Я любовался тем, как она раскрывается в своей стихии, и улыбка сама собой появилась на моём лице. Боже, какая же она красивая.

— Это и твой метод?

— Когда я пишу пейзажи, я всегда начинаю с того, что скрывается во мраке, и постепенно продвигаюсь к тому, что осмеливается вспыхнуть в лучах солнца. — Она украдкой взглянула на меня, и на её скулах расцвёл нежный румянец, словно капли акварели на сырой бумаге. — Прости, Тео. Я становлюсь просто невыносимой, когда начинаю говорить о технике живописи.

— Никогда не извиняйся за искреннюю страсть, — ответил я. — Я готов слушать твои рассуждения о прекрасном хоть до конца своих дней.

— Опасное признание, мистер Гарнер. Я ведь могу поймать вас на слове.

— Очень на это надеюсь.

✦ Венди ✦

Свидание четвёртое: Королевство знаний

После последнего звонка школа Рузвельта напоминала собор, опустевший после ухода прихожан: наши шаги гулким эхом разносились по коридорам, хранившим призраки тысяч подростковых надежд и разочарований. Класс Тео казался настоящим храмом любознательности. Стены сплошь покрывали ученические проекты, рассказывавшие о пробуждении юных умов, познающих необъятное полотно человеческого опыта. Хронологии эпохи Возрождения и революций, эссе, анализирующие взлёты и падения империй, и фотографии с экскурсий, на которых к истории прикасались дрожащими руками.

— Твои ученики, должно быть, просто обожают тебя, — сказала я, проведя пальцем по краю подробной карты средневековых торговых путей, нарисованной каким-то подростком с явным старанием. — Это видно по тому, как они пишут об этих древних душах. Они доверяют тебе самое сокровенное – свои умы и сердца.

— Доверие это главная валюта образования, — отозвался Тео. — Невозможно притворяться, что тебе небезразличны эти молодые умы. Они видят тебя насквозь.

Он открыл пухлую папку с сочинениями, и его лицо озарилось той неподдельной радостью, какую испытываешь, лишь наблюдая за чьим-то преображением. Страница за страницей – глубокий анализ, творческое осмысление; кирпичики критического мышления, заложенные в фундамент тех взрослых, которыми однажды станут эти дети.

— Ты даёшь им нечто большее, чем просто знания, — осознала я, глядя, как он перелистывает свидетельства жизней, на которые успел повлиять. — Ты даришь надежду. Учишь их тому, что прошлое имеет значение, потому что оно продолжает вершиться прямо сейчас – через их собственные решения.

— История не мертва, Венди. Она дышит. Она жива. В каждом нашем решении, в каждом сценарии, который мы повторяем или решаем сломать.

Стоя там, в его «королевстве», и слушая, как он говорит о своём призвании с пылом истинного верующего, я почувствовала, что влюбляюсь. И не только в его доброту, в его сводящие с ума руки или в память о том, как он стал моим якорем в самый тёмный час. Я влюблялась в человека, который тратил вечера на то, чтобы готовить уроки, заставляющие подростков влюбляться в забытые войны и почивших императоров. В человека, который искренне верил, что понимание нашего вчера – это ключ к выбору нашего завтра.

И завтра – а может, и во все те завтрашние дни, что мне остались, – я хотела выбирать его.

✦ Тео ✦

Свидание пятое: Храм слов

В книжном магазинчике «Букт энд Бевитчт» витал дух интеллектуального соблазна – пахло свежемолотыми кофейными зёрнами, старой бумагой и тем особенным ароматом историй, которые ещё только ждут, когда их прочтут. Это была одна из тех независимых книжных лавок, где устраивают поэтические вечера местных мистиков, а книги продают по искренним советам увлечённых консультантов, для которых чтение – всё равно что дыхание.

Венди изучала отдел искусств с дотошностью учёного, исследующего старые «священные» тома, пока меня привычно тянуло к любимым стеллажам поэтов и историков, пытавшихся облечь суть человеческой природы в слова.

— Охотишься за сокровищами? — поинтересовалась она, возникнув рядом с целой стопкой книг по теории цвета и альбомов современных мастеров, чьи имена я встречал на музейных табличках.

— Всегда. Сегодня мой выбор – Мэри Оливер. И немного Пабло Неруды, чтобы разбавить нежность огнём. — Я показал ей тонкий томик, лежавший в ладони: — А как у тебя отношения с поэзией?

— Бывают реже, чем хотелось бы. Может, побудешь моим проводником?

Я снял с полки сборник Билли Коллинза; пальцы безошибочно нащупали то самое стихотворение, которое спасало меня в самые тяжёлые ночи бессонницы.

— Вот это. У него редкий дар превращать обыденные вещи в откровение – словно благодать, скрывающаяся у всех на виду.

Она принялась читать в янтарных лучах, пробивавшихся сквозь запылённые окна. Её губы едва заметно двигались в такт словам, а я просто замер, жадно запоминая её профиль: изящный изгиб тонкой шеи, лёгкие тени от ресниц на высоких скулах и крохотную складку сосредоточенности между бровями, которую так хотелось разгладить большим пальцем.

— Прочти вслух, — попросила она, и в её голосе прозвучала просьба, показавшаяся волнующе интимной.

— Здесь? При всех этих незнакомых людях?

— Именно здесь. Пусть они прикоснутся к прекрасному.

И я прочёл. Я понизил голос почти до шёпота, превращая стихи в нашу общую тайну; слоги заструились между нами, словно невидимая нить, связующая нас вместе. Когда последняя строчка растаяла в мягком полумраке книжной лавки, Венди смотрела на меня с таким выражением, что у меня сердце подскочило к горлу.

— Твоим ученикам невероятно повезло, — прошептала она. — В твоих устах слова кажутся священными.

✦ Венди ✦

Свидание шестое: Святилище творения

Моя квартира уже давно изгнала всех своих демонов, превратившись из мрачного мавзолея обратно в жилое пространство, где свет мог свободно дышать, а надежда – пустить корни. Тео растянулся на моём диване с таким видом, словно всегда здесь жил. Стакан с ледяной водой шатко покачивался у него на колене, пока он разглядывал картины, закрывавшие стены подобно окнам в миры, которые я вызвала к жизни силой своего воображения. Абстрактные пейзажи, запечатлевшие миг, когда закат багрянцем стекает по склонам гор Сан-Габриэль; эксперименты со светотенью, запечатлевшие серебристый танец утреннего тумана над гладью долины.

— Вот эта... — негромко произнёс он; в его голосе прозвучало отчётливое узнавание, когда он указал на большое полотно, законченное мной всего неделю назад. — Парк Бонелли. Смотровая площадка, куда мы поднимались.

— У тебя глаз художника, — заметила я, опускаясь рядом с ним на диван настолько близко, что ощущала кожей исходящее от него тепло. Настолько близко, что наши колени соприкасались – словно немое обещание. — Я написала её по памяти после того нашего утра. В том свете было что-то такое, что просто требовало, чтобы его запечатлели.

— Это потрясающе красиво, Венди. Всё это. — Он обвёл взглядом эту галерею моей души, выставленную напоказ по всей комнате. — Ты не просто пишешь пейзажи. Ты пишешь чистые чувства. Ты заставляешь цвета... звучать.

Жар обжёг шею, подступив к самому горлу, словно жидкое пламя:

— Э-э, спасибо, но это всего лишь...

— Нет, — в его тоне прозвучала внезапная непреклонность, почти яростное желание защитить меня. — Даже не вздумай принижать ту магию, которую создаёшь. Эти полотна... Венди, они меняют сам воздух в комнате. Они заставляют меня поверить, что в этом мире куда больше красоты, чем я смел надеяться.

— Какой красоты?

Он повернулся ко мне лицом и бережно положил тёплую ладонь мне на щёку. Его большой палец скользнул по скуле с той особенной нежностью, на какую был способен только он.

— Той, что рождается на грани света и тени, — ответил он. — Той, что преображает боль в нечто, способное исцелять.

Его взгляд впился в мои глаза с такой пронзительной силой, что я почувствовала себя прозрачной – будто он заглянул прямо в самую глубину моей души.

— Той самой красоты, что живёт внутри тебя.

✦ Тео ✦

Свидание седьмое: Признания за пастой

«Кухня Нонны» была чистым воплощением хаоса. Тесные столики, невообразимо оглушительный гомон сразу на трёх языках – настоящий семейный ресторанчик, где «матриарх семейства» всё ещё вручную раскатывает пасту в четыре утра и принимает каждого гостя как родного внука, который слишком редко заглядывает в гости.

Подбородок Венди был измазан соусом маринара, точно боевой раскраской, а блестящие от вина глаза отражали свет свечей, словно пойманные звёздные искры. И за все тридцать четыре года своей жизни я не видел ничего прекраснее.

— В общем, заявилась моя сестра, чтобы устроить мне эту «интервенцию», — рассказывал я, размахивая вилкой так, что мама пришла бы в ужас от моих манер за столом, — и застала меня в полубессознательном состоянии за кухонным столом. С пустой бутылкой бурбона и стопкой тетрадей, которые сиротливо пылились там уже две недели.

— Господи, Тео... — В её голосе прозвучало сочувствие человека, не понаслышке знавшего, что такое полноценный нервный срыв.

— Мой звёздный час, без сомнения. Но Энди, похоже, не дала мне окончательно пойти ко дну в ту ночь. Заставила признать: просить о помощи вовсе не значит проявлять слабость.

Её сияющие глаза вспыхнули в тёплом свете свечей:

— Расскажи мне о ней. О твоей сестре.

— Умная, бескомпромиссная и с абсолютной аллергией на жалость к себе – словом, именно то, в чём так отчаянно нуждалась моя жалкая душонка. — Я сделал глоток терпкого вина, обдавшего горло жидкой смелостью, и принялся разглядывать лицо Венди в мерцающих отблесках. — А как насчёт тебя? Расскажи о своей семье.

— О, они способны мёртвого из могилы поднять своими криками. Шумные и непредсказуемые, как гроза. Мама звонит каждое воскресенье, чтобы с пристрастием допросить меня по поводу моих репродуктивных планов, а папа шлёт посылки, доверху набитые бруклинскими бейглами и родительской тревогой. — Она рассмеялась, но во взгляде промелькнула лёгкая грусть. — Не спят ночами, переживая за дочь, которая живёт совсем одна в этой бескрайней пустыне среди чужих людей.

— И они правы, что переживают?

— Раньше – да, — ответила она, поймав мой взгляд. — Но теперь уже нет.

Эти слова повисли между нами, словно мост, ступить на который ни один из нас пока не решался. Они были полны невысказанного смысла, от которого у меня перехватило дыхание, – это было что-то пугающе похожее на надежду.

✦ Венди ✦

Свидание восьмое: Возвращение в Эдем

Мы снова приехали в парк Бонелли на разных машинах, но на этот раз Тео предложил подняться по тропе к смотровой площадке –  туда, где подростки давали клятвы и разбивали сердца задолго до нашего рождения. Предзакатное солнце окрасило всё вокруг в чистейшее золото: и заросли полыни, и далёкие горные хребты, и мужчину, шагавшего рядом со мной, чьё присутствие стало необходимым, словно воздух. Те самые каньоны, где мы когда-то возводили алтари нашему общему безумию, теперь молча взирали на нечто неизмеримо более опасное – на медленно разгорающееся пламя двух людей, выбирающих друг друга с открытыми глазами.

Первую милю мы прошли в уютном, тёплом молчании. Наши руки то и дело случайно соприкасались, пока мы поднимались по извилистой тропе, и каждое такое мимолётное касание отзывалось электрическим разрядом, пробегавшим по телу до самых кончиков пальцев.

Семь свиданий. Семь вдумчивых, неторопливых встреч, за время которых мы изучили мысли, мечты и тщательно охраняемые сердца друг друга. И всё это время он вёл себя как безупречный джентльмен. Уважительно. Сдержанно. До безумия сдержанно.

— Тео, — позвала я, когда мы остановились на крутом витке серпантина, и каньон словно затаил дыхание вместе со мной. Этот вопрос неделями тлел во мне, словно пламя под рёбрами, разгораясь ярче каждый раз, когда он смотрел на меня и... ничего не делал. — Ты когда-нибудь собираешься ещё раз поцеловать меня?

Он замер на полушаге. Застыл. Вокруг зашелестел сухой, наэлектризованный ветер. Тео медленно повернулся ко мне, и его синие глаза притянули мой взгляд, точно магниты:

— Что ты имеешь в виду?

— Я о том... — Воздух застрял где-то в горле, но уже через секунду слова хлынули наружу, точно вода, прорвавшая плотину: — У нас было семь свиданий, Тео. Семь! Мы часами говорили обо всём на свете, читали стихи, делились самым сокровенным – тем, о чём я сама едва догадывалась. Но ты даже не прикасаешься ко мне. Берёшь за руку лишь для того, чтобы помочь перешагнуть через валун.

Голос дрогнул, но клокочущая внутри обида требовала выхода:

— В ту ночь, когда мы разбирали мемориал... когда мы поцеловались... тот поцелуй ощущался как конец света. А потом… ничего. Ничего. Совсем ничего. Тебя это испугало? Я тебя пугаю?

В глубине его глаз что-то блеснуло. Словно молния за плотной завесой самоконтроля.

Жажда. Боль. Огонь, которому перекрыли доступ к кислороду.

— Испугало? — тихо переспросил он. — Ты думаешь, я боюсь того, как сильно хочу тебя?

— Я... я думаю, что, возможно, не дотягиваю до твоих фантазий, — прошептала я с дрожью в голосе, сгорая от стыда за собственную обнажённую уязвимость. — Может, настоящая я – это слишком. Или, наоборот, недостаточно.

Он сорвался с места.

Два широких шага – и я оказалась прижата к стене каньона. Шершавый красный песчаник оцарапал спину, а его ладони взметнулись, обхватив моё лицо. Его широкие плечи заслонили заходящее солнце, а в глазах блестело что-то дикое, первобытное.

— Не дотягиваешь до фантазий? — Его голос сорвался, став хриплым и резким. — Венди, ты хоть представляешь, что ты со мной творишь?

Прежде чем я успела издать хоть звук, его губы обрушились на мои.

Без нежности. Без малейших колебаний. Чистое столкновение. Взрыв. Месяцы удушающего самоконтроля превратились в пепел в одном сжигающем поцелуе, словно огонь на сухой траве.

Я ответила ему с тем же ненасытным голодом: пальцы намертво вцепились в его рубашку, тело само выгнулось навстречу, словно я умирала от жажды – и я действительно умирала. Господи, ещё как. Камень больно упирался в спину, пока Тео всем телом вдавливал меня в скалу, но я едва замечала боль. Я чувствовала только его – давление, жар, пьянящую тяжесть от осознания того, настолько я желанна.

От него пахло терпкой горечью кофе, который мы пили перед подъёмом, и тем неповторимым, присущим лишь ему запахом – перечной мятой, тоской и терпким шлейфом желания мужчины, слишком долго сдерживавшего собственную страсть.

— Я сходил с ума... — прошептал он у моих губ, осыпая поцелуями край челюсти и безошибочно находя чувствительную ямочку под ухом с ошеломляющей точностью и уверенностью. — Каждое чёртово свидание. Смотрел, как ты смеёшься. Смотрел, как блестят твои глаза, пока читал тебе стихи. Слушал, как ты до хрипоты споришь в галереях с напыщенными мудаками о том, что на самом деле означает теория цвета. И ежесекундно мечтал вжать тебя в ближайшую стену и показать... показать тебе, как невыносимо сильно я тебя хочу.

— Так почему же не показал? — задыхаясь, простонала я, пока его губы проложили обжигающий след по моей шее, и мой бешеный пульс стучал словно барабан прямо под его языком.

— Потому что я боялся! — Это признание обожгло мою дрожащую кожу – грубое, прямолинейное до костей. — Боялся, что если прикоснусь к тебе так, как хочу, то разрушу всё к чертям. Что это снова поглотит нас целиком, как в прошлый раз. Что я опять приму наваждение за что-то настоящее.

Он чуть отстранился, заглядывая мне в лицо. Господи, его глаза. Они были… тёмными. Почти чёрными.

— А сейчас? — спросила я, и мой голос звучал едва слышно.

— А сейчас больше боюсь, что не смогу прикасаться к тебе. Боюсь упустить тебя, боюсь, что всё это утечёт сквозь пальцы лишь потому, что я оказался слишком труслив, чтобы поверить, что это счастье может быть настоящим.

Его большой палец коснулся моей нижней губы, всё ещё припухшей после его яростного поцелуя.

Я поймала его палец зубами.

Его зрачки расширились.

Я медленно, чувственно скользнула губами по его пальцу.

— Я хочу, чтобы ты потерял контроль, — прошептала я едва слышным голосом. — Я хочу, чтобы ты перестал быть таким охуенно благородным и прикоснулся ко мне так, словно я нужна тебе.

По его лицу пробежала тень. Немое обещание и предостережение.

— Будь осторожна со своими желаниями, — ответил он, и в его голосе зазвучал расплавленный металл.

— Я не хочу больше быть осторожной, Тео.

И он снова поцеловал меня – ещё яростнее.

Его пальцы запутались в моих волосах, запрокидывая мою голову и прижимая моё лицо к себе для глубокого поцелуя; поцелуй стал нетерпеливым, безумным, ненасытным. Я ощущала, насколько он возбуждён сквозь джинсы у своего бедра, чувствовала, как подрагивает его член, когда прикусила зубами его опухшую от поцелуя нижнюю губу.

— Господи, Венди... — прохрипел он мне в губы. — Я хочу забрать тебя домой. Хочу пробовать вкус твоей кожи на своих губах. Хочу узнать каждый твой стон, когда ты будешь кончать для меня.

— Да, — выдохнула я, судорожно вцепившись в его плечи, словно земля под ногами уже провалилась. — Пожалуйста. Забери меня.

Мы целовались так, словно наступал конец света, словно небесный свод раскалывался над нашими головами, а ткань времени трещала по швам. В этом поцелуе не осталось ни капли нежности – лишь яростная, почти животная жажда, будто мы пытались запечатлеть губы друг друга в памяти прежде, чем земля окончательно разверзнется под ногами. Он целовал меня с таким отчаянием, что на вкус это напоминало панику, разбитое сердце и прощание.

И пусть я знала, что это совсем не прощание, я всё равно чувствовала, как дрожит его дыхание, как дрожат его пальцы – словно этот поцелуй был единственной нитью, удерживавшей его в этом мгновении. И я ответила ему на его поцелуй со всей силой, отдавая всю себя без остатка, потому что если этому миру действительно суждено было погибнуть прямо сейчас, я хотела, чтобы последним моим ощущением стали этот жар, этот хаос и эта невыносимая потребность в нём.

Руки комкали ткань, зубы царапали кожу, поцелуи длились до тех пор, пока в лёгких не иссякли последние капли воздуха. Когда мы наконец разомкнули объятия, то лишь прижались лбами друг к другу, тяжело дыша; тела дрожали от остаточного напряжения, всё ещё гудевшего в крови.

— Ко мне, — выдохнула я сорванным голосом.

— Да, — хрипло ответил он, и обещание в его голосе едва не лишило меня чувств.

Мы спускались по тропе обратно – запыхавшиеся, улыбающиеся, намертво сцепив пальцы, словно держались за спасательный трос. И именно это чувство – это было то, что я так жадно искала всё это время.

Не хаос общей трагедии. А ясность таких моментов, как этот.

Желание, рождённое не из отчаяния, а из глубокого, подлинного знания друг друга. Та колоссальная разница между судорожной попыткой уцепиться за кого-то, чтобы не утонуть... и осознанным выбором плыть навстречу тому, к кому хочешь – снова и снова, с широко открытыми глазами.

Ясность.

Ясность.

Ясность.

Я видела его так ясно.

Сегодня ночью мы не потеряем друг друга.

Сегодня ночью мы наконец обретём друг друга.

И мы сгорим дотла. Ослепительно. Сознательно. Вместе.

✦ Тео ✦

Квартира Венди заметно преобразилась – словно наконец-то выдохнула, сбросив с себя оцепенение скорби, и расцвела яркими красками. Стены сияли светом. Её холсты, когда-то сочившиеся тоской и болью, теперь пульсировали живым теплом: косые золотые лучи заката над тропами среди красных скал, безмолвие ранних рассветов, когда мы бродили в тихом изумлении, глядя на мир вокруг совершенно новыми глазами. Это больше не было одержимостью. Это было воскрешением. Искусством, рождённым из радости.

— Ты прекрасна, — хрипло выдохнул я.

Речь больше не шла о том, чтобы любоваться ею с безопасного расстояния. Восемь недель неспешного сближения привели нас к этой секунде – к звенящему от обоюдного согласия напряжению, в котором сдержанность наконец могла исчезнуть.

Венди отвернулась от двери, заперев замок. Мягкий щелчок прозвучал в тишине подобно раскату грома. В янтарном сиянии приглушённого света ламп её глаза встретились с моими – тёмные, горячие, всё понимающие. Никаких сомнений. Только жар. Женщина, которая не просто была готова, а жаждала этого.

— Я столько думала об этом, — прошептала она, подходя ближе. Её пальцы уже дразняще расстёгивали пуговицы моей рубашки. — О тебе. Обо мне. Уже несколько недель.

— Опасные мысли? — спросил я, обнимая её за талию; большие пальцы скользнули по изгибу рёбер. Ткань её блузки была слишком тонкой, дразняще невесомой – словно сотканной из дыма.

— Самые лучшие, — ответила она. Приподнявшись на цыпочки, Венди скользнула губами по краю моей челюсти: — Из тех, от которых всё внутри... ноет.

Её прикосновения были плавными, будто она запоминала моё тело своими ладонями. Когда рубашка соскользнула с моих плеч, она положила свои нежные ладони мне на грудь – прямо над бешено колотящимся сердцем. Без спешки. Без паники. Лишь неодолимая сила взаимного желания, нараставшая между нами, как буря, которую бережно удерживали в узде до тех пор, пока это было возможно.

Мне не нужно было спрашивать разрешения, чтобы подхватить её на руки. Я просто знал. Её ноги тут же оплели мои бёдра, а губы обожгли шею огненным следом. Каждый поцелуй был обнажённым обещанием:

Я хочу этого.

Я хочу тебя.

— Тео... — прошептала она у моего уха. То, как прозвучало моё имя, едва не сбило меня с ног к чёртовой матери. Сладкий огонь. Дикий мёд. Шёлковый хаос.

Её спальня была окутана мягкими лавандовыми тенями: высокая кровать со стёганым кремовым изголовьем была застелена пушистыми белыми простынями. На светло-лиловых стенах висели небольшие картины – тихие мгновения, запечатлённые со щемящей нежностью. Изгиб кофейной чашки. Полосы света, пробивающиеся сквозь жалюзи… Но я не мог сосредоточиться ни на чём из этого.

Я видел только её.

Я опустил её на постель с такой бережностью, что удивительно, как мои руки не задрожали. Венди потянула меня за собой, нетерпеливо дёргая пальцами кожу ремня и джинсовую ткань с такой тихой настойчивостью, от которой всё моё тело запылало.

— Ты уверена? — выдавил я, хотя каждая клетка моего тела кричала от желания, уже тяжело подаваясь навстречу её теплу, мягкости и притяжению.

Она поцеловала меня. Яростно, глубоко, с голодом человека, который слишком долго ждал. Её ответ пришёл не на словах – её пальцы скользнули под мой ремень, а бёдра распахнулись навстречу моим.

— Я никогда и ни в чём не была так уверена, — прошептала она, прижавшись губами к моим.

Её блузка соскользнула одним плавным движением. Без малейших колебаний, без тени стыда. Мы уже испытали достаточно стыда, и сегодня ночью мы не позволим ему отравить этот миг. Остались только кожа, жар и то, как прерывалось её дыхание, пока я осыпал поцелуями её шею, жадно упиваясь каждым сантиметром её тела. Ключицы, изгиб шеи у плеча, ложбинка между грудей.

Она выгнулась подо мной – чистое пламя, безраздельная готовность отдаться. Венди со стоном выдохнула моё имя, когда моя рука скользнула под пояс её походных брюк, проникая под хлопковые трусики. Пальцы безошибочно нащупали пульсирующий центр её наслаждения: она уже была мокрой от желания. Каждый её стон звучал как поэзия.

Она мелко дрожала, подаваясь бёдрами навстречу моей ладони, когда я прошептал:

— Позволь мне не торопиться.

— Пожалуйста, — простонала она, снова выгибая спину. — Пожалуйста...

И я поклонялся ей.

✦ Венди ✦

Руки Тео за его тридцать четыре года научились рассказывать истории. Научились доводить тебя до бессвязного лепета, когда слова сыплются изо рта так, будто ты читаешь книгу для идиотов, неспособных связать двух слов. Но я чувствовала себя обнажённой – и это было прекрасно. Не беззащитной, как в ту лихорадочную ночь, когда мы трахались на капоте моей машины, а увиденной. По-настоящему увиденной. Его глаза жадно запечатлевали каждый открывшийся сантиметр кожи, будто перед ним был шедевр, а пальцы двигались внутри меня, заставляя плавиться от наслаждения, потому что – господи, о господи, – он лишал меня всякого рассудка.

— Дай мне тебя услышать, — негромко приказал он, хотя в голосе всё ещё слышалось скорее мягкое предложение.

Я могла бы проигнорировать его, и он не стал бы возражать. Но я не хотела молчать. Я хотела, чтобы он меня услышал. Хотела, чтобы он точно знал, что он со мной творит.

Я застонала – дыхание застряло в горле, когда он ввёл два пальца в мою влажную глубину, а большим пальцем с каждым движением всё настойчивее скользил по моему набухшему клитору. Сдерживать стоны было невозможно. Они вырвались из меня, словно шампанское из распечатанной бутылки – сладкое, терпкое, пьянящее.

— Кончи мне на ладонь, — потребовал он хриплым, густым от вожделения голосом. — Кончи для меня.

Пальцы на ногах сами собой подогнулись, бёдра оторвались от простыней, пока он подталкивал меня к оргазму этими огрубевшими пальцами, двигая всё сильнее, быстрее, глубже, пока... блядь.

Я кончала.

Я кончала.

Я, блядь, кончала.

После мы оба неподвижно лежали на кровати, тяжело переводя дух и глядя в потолок, где на самой низкой скорости мерно вращался вентилятор. Полный круг. Каждый раз полный круг. В точности как сейчас. В точности как мы.

Когда мы раздевали друг друга, то делали это с бесконечной нежностью. Каждая сброшенная вещь была осознанным решением, шагом к той близости, которая не имела ничего общего с трагедией, а была продиктована исключительно... любовью.

Боже, я влюбилась в него.

Это и была настоящая любовь. Не та отчаянная попытка зацепиться, которую мы по ошибке принимали за близость, а нечто прочное, осязаемое и настоящее, построенное на том, что мы действительно знали друг друга.

Когда он лёг сверху, устроившись между моих бёдер и укрыв меня своим идеальным весом, я обхватила его ногами, принимая внутрь себя. Он не затыкал собой мёртвое пространство внутри меня, не пытался заполнить ту сосущую пустоту, с которой я безуспешно боролась тридцать шесть лет.

Мы выбирали друг друга.

Не наши душевные раны. Не наши иллюзии. Не общую боль, не одиночество и не всё то, что мы слишком долго тащили на себе.

Мы выбирали друг друга.

— Я люблю тебя, — прошептала я, пока слеза катилась по щеке к виску. Он двигался во мне – медленно, глубоко, до мурашек правильно. — Не ту выдуманную иллюзию, не того незнакомца из той кошмарной ночи, а тебя. Тебя, Тео Гарнер. Мужчину, который читает стихи, заставляет подростков влюбляться в мёртвые империи и держит меня за руку так, будто это самое драгоценное сокровище на свете.

Ответом стал поцелуй с солёным привкусом слёз, чистой радостью и той особой сладостью, которая приходит лишь тогда, когда рядом с тобой тот, кто по-настоящему понимает тебя. Мы двигались в общем ритме двух людей, познающих чужое тело с нежностью и терпением, а не в припадке отчаяния, шаг за шагом приближаясь к чему-то неизбежному и прекрасному.

Когда наконец нас обоих охватило освобождение, оно было похоже на глубокий покой возвращения домой, а не яростный взрыв побега от реальности. Мы долго лежали сплетясь, остывая в вечерней прохладе спальни, пока бешеный стук сердец постепенно не выровнялся.

— Я рада, что мы не спешили, — сказала я, лениво чертя узоры пальцами по его груди и впервые за долгие годы чувствуя себя абсолютно счастливой.

— А я рад, что мы снова нашли друг друга, — ответил он, касаясь губами макушки моей головы. — На этот раз по-настоящему. И, Венди?

— Да?

— Я тоже тебя люблю.

Я улыбнулась:

— Я знаю.

И в этот миг я вспомнила весь путь, приведший нас сюда: уютные кофейни, горные тропы, стихи, картины и неспешное обнажение душ двух людей, учившихся доверять чувству, рождённому не из слепой нужды, а из искреннего желания быть вместе.

За окном мерцали огни ночного города, точно россыпь звёзд. Я подумала о том, как всё началось в темноте: двое сломленных незнакомцев судорожно цеплялись друг за друга над пропастью, принимая общую трагедию за саму судьбу. А теперь мы лежали в золотистом свете фонарей, пробивающемся сквозь жалюзи, обретя нечто несравнимо более ценное – выбор любить человека не за то, что он вытащил тебя из ледяной воды, а за то, что научил тебя плавать.

— И что теперь? — спросила я, ни на мгновение не испугавшись услышать его ответ.

— А теперь, — ответил Тео, крепче прижимая меня к себе сильными руками, — мы узнаем, что сумеем построить, когда больше ни от чего не бежим.

И впервые с той страшной октябрьской ночи будущее казалось мне бесценным даром, а не чем-то, что нужно просто перетерпеть.

*ੈ✩‧₊˚༺Эпилог༻*ੈ✩‧₊˚

✦ Тео ✦

Весна, пять лет спустя

Тяжесть в груди теперь ощущалась совсем иначе. Это больше не был тот удушающий груз горя, от которого когда-то перехватывало дыхание, а чистое, живое тепло четырёхмесячного малыша Бека. Его крошечное тельце уютно прижималось ко мне, словно он был частью моего сердца. Кулачок сына сжал тёмную ткань моей рубашки, а дыхание сливалось с моим, пока мы шли по той самой дороге через каньон, которая однажды перевернула всю нашу жизнь.

Восемнадцатый мильный столб при свете дня казался меньше. Металл отбойника чисто блестел – ограждение давно починили, а шрамы на земле затянулись свежими зарослями кустарника и молодой травой. Дикие цветы расчертили пустыню немыслимо яркими красками: оранжевые маки, фиолетовый люпин. Они превратили место, бывшее когда-то памятником утрате, в тихий гимн надежде.

Аврора бежала впереди, забавно подпрыгивая и тряся при каждом прыжке тёмными кудряшками. Её крошечные ножки гонялись за солнечными бликами и ящерицами с той беззаботной смелостью трёхлетнего ребёнка, который от рождения окружён теплом и безопасностью.

— Папочка, а зачем мы несём цветы к дороге? — спросила она, обернувшись к нам своими огромными карими глазами – вылитая Венди.

— Чтобы попрощаться с важными людьми, — ответил я, поудобнее перехватывая Бека, зашевелившегося у меня на груди. — С людьми, которые помогли маме и папе найти друг друга, хоть они этого и не планировали.

Шедшая рядом Венди несла букет: белые розы и веточки гипсофилы – точно такие же, как в её первый приезд на место аварии. Только теперь её лицо было спокойным и безмятежным. Тени, что преследовали её прежде, исчезли без следа. Пять лет терапии и осознанный выбор жить, а не лелеять болезненный ритуал скорби, избавили её от потребности возводить памятник собственной боли.

Мы долго сомневались, стоит ли брать с собой детей и показывать им это место. Но в итоге решили: объяснить, с чего всё началось и где мы выбрали исцеление, куда честнее, чем скрывать правду. Бек и Делани навсегда останутся частью нашей истории, фундаментом нашей семьи – пусть даже дети осознают всю тяжесть этого прошлого лишь много лет спустя.

— Вы здесь познакомились? — спросила Аврора, заглядывая за отбойник с тем бесстрашным любопытством, от которого у меня замирало сердце как минимум трижды за день.

— Да, именно здесь мы познакомились, — ровным голосом ответила Венди. — Здесь произошло что-то очень печальное... но благодаря этому появилось нечто прекрасное.

Я вспомнил святилище, которое мы воздвигли в припадке взаимного помешательства. Расписанные камни, сухие цветы – мемориал боли, одиночеству и отчаянию, едва не сгубивших нас обоих. Теперь же на ветру колыхались лишь полевые цветы: пустыня с тихой грацией вернула себе эту землю.

Доктор Пробст и Лорен, наши психотерапевты, гордились бы нами. Мы научились видеть разницу между бережной памятью и добровольным заточением в собственном кошмаре. Научились хранить имена Бека и Делани в сердце, не возводя алтарей нашему чувству вины и стыда. Исцеление, как мы поняли, заключалось не в том, чтобы украшать тьму. Нужно было пройти сквозь неё, чтобы выйти к солнцу.

Бек тихонько бормотал, уютно посапывая в своём младенческом мире снов. Он вырастет, зная историю своего имени и мужество того, в честь кого его назвали, но над ним не будет висеть чужая тень. Это обещание мы дали обоим детям с первого вздоха: любить их без груза призраков прошлого.

Наверное, поэтому мы и назвали Аврору… ну, Авророй. Имя, означающее рассвет. Новую надежду.

— Может, мы уже положим цветы? — спросила она, дёргая меня за штанину и переминаясь с ноги на ногу.

— Конечно, милая, — сказала Венди, опускаясь на колени и аккуратно укладывая букет у отбойника.

Никакого алтаря на этот раз. Просто тихое «спасибо» этому миру за то, что позволил нам пережить трагедию и обрести смысл.

И Беку – тому, погибшему, а не малышу у меня на руках. Дань памяти ему и жертве, о которой он даже не подозревал. Хотелось верить, что он там, на небесах, знает: ему не пришлось становиться врачом, чтобы спасать людей. Двоих людей.

Когда мы зашагали обратно к машине, маленькая ладошка Авроры скользнула в мою руку. Я вспомнил строчку из старой песни Спрингстина о безумии и спасении – слова, когда-то казавшиеся пророчеством. Но теперь они звучали совершенно иначе. Мудрее. Нежнее.

— Мы научились жить с грустью, — негромко произнёс я, скорее для себя самого, — и любить без безумия.

Но Венди услышала. Она всегда меня слышала.

— Спрингстин? — с улыбкой прищурилась она.

— Слегка изменённый, — ответил я, и её лёгкий, звонкий смех взлетел в прозрачный воздух пустыни.

✦ Венди ✦

Дорога домой пролегала через самое сердце нашего сонного пустынного городка: мимо кофейни, где мы чудом пережили наше второе первое свидание; мимо книжного магазина, где Тео впервые читал мне стихи; мимо всех тех привычных мест, где двое сломленных людей шаг за шагом заново собирали себя по кусочкам.

Аврора звонко напевала в детском кресле, превращая это утро в волшебную сказку о цветах, ящерицах и «дороге, где мама встретила папу». Четырёхмесячный Бек крепко спал в своей автолюльке, мирно посапывая под ровный гул мотора.

Я поймала их отражения в зеркале заднего вида. Наши дети, рождённые из любви, а не из боли; названные в честь надежды, а не скорби... И почувствовала глубокий, непоколебимый покой за наше прошлое, которое когда-то едва не уничтожило меня. Бек Фостер и Делани Льюис оставили нам не повод для культа. Они распахнули перед нами дверь. Подарили первую главу. Дали нам причину стать теми людьми, какими нас сделала эта любовь.

Рука Тео накрыла мою на центральной консоли: прикосновение его огрубевших пальцев было до боли знакомым и родным.

— О чём задумалась? — спросил он, придерживая руль свободной рукой. Его обручальное кольцо ярко блеснуло на солнце.

— Обо всём, — ответила я, машинально прокручивая собственное кольцо на пальце. — О том, как мы чуть не потеряли себя, пытаясь найти друг друга. О том, как долго мы учились видеть разницу между слепой жаждой спасения... и способностью спасти себя самими.

— И?

— И о том, как я счастлива, что нам хватило смелости начать всё с чистого листа. Сделать всё правильно.

— Всё это привело нас к ним, — Тео бросил быстрый тёплый взгляд в зеркало. На наших детей. На наших малышей. Ещё таких маленьких, таких крошечных. Но одно их существование наполнило наши жизни новым смыслом, дало причину встречать каждый новый день.

— Да, — согласилась я. — Именно так.

Наш дом ждал нас в самом конце тихого тупика – выкрашенный в серо-зелёный оттенок шалфея, окружённый пустынным садом, который Тео с таким усердием заставил цвести: бархатцы, пышные кусты энселии и деревца пало-верде, осыпавшие дорожку золотыми лепестками. Место, где жизнь упрямо пробилась вопреки всему.

Внутри стены украшали мои новые картины. Пейзажи, залитые светом. Изгибы каньонов, по которым мы поднимались. Та самая смотровая площадка, где Тео наконец поцеловал меня снова, выбрав радость вместо боли. И рассвет из окна спальни, написанный в тишине утренних кормлений новорождённого Бека, когда весь мир казался огромным, чистым и новым.

Аврора умчалась в детскую, уже сочиняя себе на ходу новую историю. Тео бережно перенёс сына в кроватку, и мы замерли рядом, любуясь маленьким чудом его тихого дыхания в полосах мягкого послеполуденного солнца.

— Как думаешь, мы когда-нибудь расскажем им? — тихо спросила я. — Всю историю?

— Только то, что действительно важно, — ответил он, прижимая меня к своей широкой, тёплой груди. К моему самому любимому месту на всей земле. — О том, что иногда даже из самого худшего рождается самое прекрасное. Что за любовь стоит бороться. И что исцеление возможно.

— Вместе, — добавила я.

— Вместе, — повторил он.

Я прижалась к нему всем телом, вливаясь в эту жизнь, которую мы выстроили сами – благодаря своему выбору, смелости и невидимой со стороны работе над исцелением.

Это был дар, который мы вынесли из пережитой утраты: не мемориал вечной скорби, а тёплый дом, наполненный детским смехом, картинами и книгами; дом, где маленькие ладошки тянутся к нашим, а любовь больше не сжигает душу дотла.

Тео иногда цитировал ту строчку из песни Спрингстина, где пелось о совсем другой Венди – той запутавшейся девушке, какой я была когда-то. Но мы давно перестали быть героями той песни.

Потому что мы научились жить с грустью – и в ослепительном сиянии этой жизни, которую мы создали вместе, любви больше незачем быть безумной.

· · ────── ꒰ঌ·✦·໒꒱ ────── · ·

Каждая книга рождается на свет лишь благодаря тем, кто помогает воплотить её в жизнь, и «Рождённая вернуться» – не исключение.

Прежде всего я хочу сказать спасибо WaxPhilosophic за организацию писательского ивента «Born to Run». Сама задумка позволила авторам-участникам черпать вдохновение в отличной музыке, и, честно говоря, за долгое время это был самый кайфовый писательский опыт. Спасибо за такую возможность!

Также благодарю Стива и Гэбриэла за то, что они взялись за ранний черновик, поделились своими мыслями и поддержали меня. Их отзывы изменили эту историю так сильно, что мне не передать словами.

Crimson, ты просмотрела поздний черновик насколько успела в те безумно сжатые сроки, которые я тебе оставила, и всё равно сумела сделать книгу лучше – спасибо огромное. Ты спасла мне жизнь тогда и продолжаешь спасать каждый день.

Джейсон, ты именно такой лучший друг, о котором каждый может только мечтать. Спасибо, что подбадривал меня, пока я не спала ночами над этим огромным произведением.

Моим патронам: PM, mrm2, and Adam D. – вы трое просто лучшие. Ваша неизменная поддержка позволила мне зайти так далеко и сделала эту публикацию реальностью. Спасибо вам от всего сердца. А также всем остальным моим патронам на платформе Patreon, которые предпочли остаться неназванными: я бесконечно ценю каждого из вас.

И моей дорогой любимой, Лорен. Эта книга посвящена тебе. Спасибо, что шла рука об руку со мной по безмолвному каньону, пока чужое эхо наконец не превратилось в музыку.

· · ────── ꒰ঌ·✦·໒꒱ ────── · ·

И ещё пара слов от переводчика

Как я и писал ранее, я хочу уделить немного больше внимания своим страницам на Patreon (https://www.patreon.com/cw/Unholy_translate) и Boosty (https://boosty.to/unholy_translate). И нет, я не планирую вводить платную подписку, по крайне мере пока. Возможно мне придётся чуть позже ввести какую-то чисто символическую плату за подписку, чтобы «закрыть» некоторые переводы, которые, к сожалению, не всегда советуют привычному дисклеймеру.

Небольшой анонс на будущее:

1. Отредактировать, оформить и опубликовать мои ранние переводы (особенно «Havana Club», «После Фиделя», «Белль и Джек», «Кровать королевского размера» и другие).

2. В преддверье выхода заключительной книги из цикла «Saturday night school» несравненной Jessica Tang Von Harper (да-да, она наконец подала признаки жизни и обещала скоро выпустить новую книгу. Спасибо за новость @dr_stain) хочу договориться с @Aлеко и @Лёлечка, чтобы использовать их переводы первых книг цикла (когда они ещё были отдельными рассказами), немного отредактировать, оформить и опубликовать как полноценные книги. Естественно с указанием их как переводчиков, а себя как редактора.

3. Начать выкладывать одну-две главы в неделю перевода книги «Beyond the Gates» автора G Younger, которую уже начинал переводить @nikokam под названием «The Valley». Но тогда это ещё был «черновой» вариант книги, и автор удалил её со всех платформ. Здесь я НЕ БУДУ выкладывать первые 22 главы, чтобы не повторяться. Выложу только оставшиеся, а первые 22 главы в моём переводе вы сможете прочитать на моих страницах на Patreon и Boosty (вот их мне, наверное, и придётся «закрыть» подпиской). Когда работа будет полностью закончена, я также оформлю это всё как отдельную книгу и опубликую. Впрочем, могу выкладывать и здесь, если никто не будет против.

4. На BW я также планирую выкладывать свои переводы, просто они будут появляться не так часто и объем каждого перевода будет меньше.

Спасибо всем, кто прочитал и ставил оценки!

Make love not war!