В некотором царстве, в некотором государстве жил-был купец зажиточный. И был у него сын Добрыня — хлопец статный, глаза добрые, руки сильные, а сердце мягкое да ласковое.

Полюбил Добрыня девицу белокурую — Василису. Косы у неё до пояса, глаза синие, как озёра огромные, смех звонкий, походка лёгкая. Красивая и весёлая была Василиса: песни пела, хороводы водила, всем парням нравилась, но никому не давала — девственность для единственного и любимого берегла.

Пришёл как-то к ней Добрыня и признался, что влюбился в неё и хочет её ночью на сеновал пригласить. А она ему прямо ответила:

— Мил ты мне, Добрынюшка. Но на сеновал не пойду, до свадьбы ни с кем — ни-ни...

Ухаживал за Василисой Добрыня целый год. Цветы ей носил, на ярмарки водил, подарки дарил, песни под окном любовные распевал. А когда замуж за себя предложил ей выйти, то согласилась Василиса. Сыграли свадьбу весёлую — гуляли три дня и три ночи. Пироги ели, мёд пили, плясали до упаду — всей деревней радовались.

И в первую брачную ночь выяснил Добрыня, что не обманывала его Василиса своей непорочностью — девственницей оказалась. Стал Добрыня ласкать жену по своему нраву, ведь любил он не столько трахаться, сколько лизать пизду да дрочить себя. Языком по срамным губам Василисы водил медленно, клитор лизал — а себя рукой ублажал.

Василисе сначала очень понравилось: муж нежный, ласковый, всё внимание ей отдаёт, пизду лижет часами, стонет от её вкуса. «Какой же у меня он хороший», — думала она.

И первое время жили они душа в душу. Вместе в лес по грибы-ягоды ходили, на ярмарки в обнимку ездили, на праздниках пели да плясали — все на них смотрели и радовались: какая счастливая любящая пара!

Так прошло три года. И закручинилась Василиса. Сидит однажды вечером, слёзы из глаз её капают. Добрыня спрашивает:

— Что ты, женушка моя милая? Аль я чем обидел тебя?..

А она ему честно призналась:

— Добрынюшка, мой любимый, ни разу я с тобой оргазма не испытала. Тело горит, душа просит, а кончить не могу. И детей у нас с тобой нет, ни одной родной кровинушки. А женщине родить надо, как без детей-то жить?..

Добрыня горестно вздохнул. Жалко ему жену стало до слёз:

— Прости меня, Василисушка. Не умею я, видно, ублажать тебя, как надобно. А давай, ты сходишь к Бабе Яге: старуха она опытная, наверняка что-нибудь дельное подскажет...

Собралась на утро Василиса к Бабе Яге, пошла в лес дремучий. Долго шла, пока не увидела избушку на курьих ножках. Крикнула ей Василиса:

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, а ко мне передом!

Повернулась избушка, вошла в неё Василиса и видит — Баба Яга сидит на печи и костяной ногой покачивает. Посмотрела бабка на незваную гостью и спросила:

— Зачем пожаловала, красная девица?

Рассказала Василиса про беду свою: про ласки мужа вроде приятные и нежные, но при этом оргазма у неё нет, и дети никак не родятся.

Баба Яга сделала вид, будто жалеет девушку, покачала головой, вздохнула жалостливо. А сама-то позавидовала красоте и молодости Василисы чёрной завистью. Злилась про себя: «Эх, молодая, белокурая, свежая, а я вот старая, горбатая да костлявая». Но вслух иное Василисе сказала:

— Эх, дитятка, беда у тебя немалая, жаль мне тебя... Сама-то я тебе ничем пособить не могу, но вот за морями, в дальней Африке, живёт шаман Баракабама. Он в таких делах мастер, сможет тебе помочь.

Василиса в слезы:

— Как же мне, бабушка, до Африки добраться? Далеко же она от нас, на краю света...

Баба Яга хитро усмехнулась и достала свою ступу:

— На вот тебе мою ступу волшебную. Садись в неё с мужем своим, и она вас мигом в Африку домчит...

Поблагодарила Василиса старуху, поклонилась в пояс и побежала домой со ступой.

Вернулась Василиса к Добрыне и всё ему рассказала — и про Африку, и про Баракабаму, и про ступу. Добрыня жену поддержал, обнял крепко:

— Хорошая идея, Василисушка! Надо лететь: и шаман нам поможет, и Африку посмотрим — никогда её не видывали, только в сказках о ней слыхивали...

Сели они вдвоём в ступу волшебную, и та взмыла в небо. Полетели по небесам — аж дух захватывает! Волосы ветром развевает, солнце в глаза бьёт. А Добрыня с Василисой глядят с высоты на бескрайние леса, моря синие да океаны широкие. Красота неописуемая! Весело они летели да песни всю дорогу распевали.

***

Прилетели они прямо в Африку, в племя негритянское. Вылезли Добрыня с Василисой из ступы, смотрят по сторонам и диву даются. Негры все полуголые, в одних набедренных повязках ходят. У баб местных сиськи чёрные наружу висят, а они никого не стесняются. А у мужиков местных мускулы крепкие и хуи огромные из-под повязок видны — один негритянский хуй, как пять у Добрыни!

Вышел к ним навстречу шаман Баракабама — в перьях и бусах, с посохом резным. Глаза горят, улыбка широкая, зубы белые. Говорит им:

— Здравствуйте, гости далёкие! Проходите в мою хижину...

Вошли Добрыня с Василисой, а шаман их и спрашивает:

— Что за беда привела вас ко мне?

Василиса, не стесняясь мужа, всё рассказала открыто:

— Батюшка Баракабама, беда у нас. Муж мой добрый, ласковый, пизду мне лижет сладко и долго, а вот трахаться толком не хочет, больше сам себя дрочит. Оргазма я с ним ни разу не видала, и детей у нас нет. А хочется и кончать, и родить...

Баракабама кивнул, стал задавать вопросы откровенные:

— Скажи, Добрыня, что тебе в сексе больше всего любо?

Добрыня покраснел, но честно признался:

— Люблю я жену лизать... Пизду её сладкую языком ласкать, а сам при этом рукой себя дрочу. Внутрь жены редко вхожу, не очень тянет...

Шаман повернулся к Василисе:

— А ты, красавица, чего душа просит?

Василиса стыдливо взглянула на мужа, но Баракабаме честно ответила:

— Хочу много секса. Хочу, чтоб меня трахали крепко и долго мужчины с большими хуями... такими, как у ваших хлопцев в племени. Один их хуй — как пять Добрыниных. Глаза мои разбежались, когда их увидела...

Баракабама усмехнулся и спросил Добрыню:

— А ты, молодец, будешь ревновать, если жена твоя станет трахаться с другими мужиками — с большими чёрными хуями? Готов ли ты стать куколдом?

Добрыня удивился:

— Куколд? А что это такое? Не слыхивал никогда я такого слова...

Шаман стал объяснять подробно:

— Куколд — это муж, который знает, что его жена ебётся с другими мужчинами, и не только супружнице своей не мешает, но и сам от этого возбуждается. Он смотрит, как чужие хуи входят в пизду жены, слышит стоны любимой, видит, как она кончает на толстых членах. А потом, после других мужчин, муж вылизывает из пизды жены чужое семя, целует и ласкает её. И чем больше семени, чем сильнее пахнет жена чужими мужчинами — тем слаще мужу. Некоторые куколды ещё и дрочат, пока их жён ебут. Для куколдов — это не слабость, а особое наслаждение.

Добрыня слушал Шамана о куколдах и почувствовал, что у него от его рассказа в штанах член встал. Он сглотнул от возбуждения и сказал:

— Батюшка Баракабама, от твоих слов мне дюже жарко стало. Представил, как здоровенные ваши хлопцы жену мою раскладывают, как их огромные хуи в неё входят и как потом я ей пизду вылизываю — растраханную, с чужим семенем... Кажется мне, что после других мужчин лизать мою любимую будет в сто раз слаще, так что готов я стать куколдом...

Василиса смотрела на мужа сияющими глазами, на лице её улыбка радостная появилась:

— Добрынюшка, как я рада, что ты хочешь того же, чего и я. Теперь мы оба одного желаем...

Баракабама довольно кивнул и стукнул посохом о землю:

— Сегодня вечером проведу я наш африканский ритуал, и все желания ваши — и твои, Василиса, и твои, Добрыня — исполнятся.

***

Вечером мужчины племени разожгли большие костры по кругу — пламя высоко взвивалось, искры в небо улетали. Баракабама взял бубен, обтянутый шкурой, и начал в него бить. И запел он ритуальную песню раскатистым голосом: слова были непонятными, африканскими, но ритм такой, что кровь в жилах закипала.

Полуголые, мускулистые мужчины племени стали плясать вокруг Василисы негритянские танцы дикие. А огромные их хуи из-под набедренных повязок бесстыже болтались пред глазами Василисы, один другого толще и длиннее.

Василиса стояла посреди них и чувствовала, что, с одной стороны, её пизда намокла от таких видов, а с другой, она совсем растерялась: первый раз в жизни видела столько огромных чёрных хуёв, да ещё и так близко.

Шаман заметил, что девушка зажалась от волнения. Подошёл к ней, протянул чашу с тёмной жидкостью:

— Пей, белая красавица, это веселящее зелье. Твой страх уйдёт, тело откроется, душа разгуляется...

Василиса глотнула и сразу же в её голове зашумело весело, а внизу живота стало горячо и сладко. Сама она в пляс пустилась: бёдрами повела, руками вскинула, косы белокурые разметала — смеётся, глаза блестят...

Тут мужчины племени с шутками да прибаутками принялись Василису переодевать прямо у всех на глазах. Сняли с неё всё до нитки, а взамен надели наряды африканские — короткую повязку на бёдра, да сверху такую же, едва прикрывающую грудь. Сиськи почти полностью наружу, пизда лишь тонкой полоской ткани прикрыта — чуть повернётся Василиса, и всё видно.

Добрыня стоял в стороне и смотрел на Василису ошарашенно: вот жена его, скромная прежде, теперь так бесстыже себя ведёт! При всех переоделась, почти голая осталась, с неграми выплясывает... Они её лапают — кто за зад хватает, кто сиськи мнёт, кто целует в шею, в губы... А Василиса только рада — смеётся, сама к неграм прижимается, бёдрами трётся об их хуи, руками по их чёрным мускулам гладит. И чем дольше Добрыня смотрел, тем сильнее возбуждался, а член его торчал колом. Понял он, что нравится ему, что распутно себя ведёт жена. Что она, как какая-нибудь шлюха пляшет полуголая среди мужиков, даёт себя лапать и целовать, радуется похоти. Сердце у Добрыни часто колотилось: «Моя любимая Василисушка, шлюшка ненаглядная, как же ты меня до одури возбуждаешь...».

А Василиса ещё сильнее в танце разошлась: не просто позволяла себя лапать, а сама негров целовала жадно. Крутилась перед ними, задирала свою набедренную повязку, пизду и жопу заголяла, их чёрные хуи гладила и сжимала, будто сама на грех напрашивалась.

Добрыня смотрел на жену не отрываясь, а член его так и норовил выпрыгнуть из штанов.

Плясала Василиса долго, пока совсем не умаялась. Вся взмокла от танцев и возбуждения — тело блестит, дыхание частое, соки из пизды по бёдрам стекают. Баракабама подошёл к ней, подхватил на руки и уложил её на спину на ритуальный алтарь меж двух костров.

Ударил шаман в бубен и скомандовал мужчинам племени:

— Подходите к белой красавице по одному!

И каждый из негров по очереди подходил к алтарю, останавливался у головы Василисы и вываливал из набедренной повязки свой возбуждённый член пред её губами.

По команде шамана Василиса смотрела на каждый хуй и произносила:

— Люб мне чёрный хуй, хочу служить чёрным хуям!..

А потом тянулась губами вперёд, целовала головку и склонялась ниже — вылизывала им яйца, пока шаман ни говорил, что достаточно.

Так через губы и язык Василисы прошли все мужчины племени, один за другим.

Когда последний мужчина отошёл от неё, Баракабама подозвал Добрыню:

— Вылижи пизду своей жены, приготовь её к встрече с демоном похоти — Мбонгой, он скоро явится...

Добрыня послушно опустился на колени перед алтарём, раздвинул ноги жены шире и стал вылизывать её пизду на глазах у всего племени, а Василиса стонала, бёдрами навстречу языку подавалась.

Шаман ударил в бубен и начал читать новое заклинание — вызывать демона. Костры вспыхнули, а земля под ногами будто дрогнула.

— Мбонгааа... Демон похоти... Явись к нам... Возьми белую женщину... Наполни её своей силой... — взывал к демону Баракабама, а Добрыня всё лизал и лизал жену.

Пламя костров вдруг вспыхнуло до самых небес, и прямо из огня вышел Мбонга. Он был ещё чернее и крупнее самых крепких воинов племени, а хуй его огромный почти до колен свисал. Мбонга подошёл к алтарю, одним движением отодвинул Добрыню от жены в сторону — будто не сильно толкнул, а легонько, а муженёк на несколько шагов отлетел и шлёпнулся на землю. Такая адская силища была в том демоне!

Мбонга поднял Василису с алтаря, прижал к себе, стал целовать жадно — язык его огромный заполнил её рот.

По команде шамана все мужчины племени и Добрыня опустились на колени вокруг алтаря и молча смотрели на демона и Василису в ритуальном восторге, никто не смел даже пошевелиться.

Мбонга сорвал с девицы остатки африканского наряда и начал трахать её во все дырки, во всех позах. Сначала развернул Василису к себе спиной, согнул и вошёл в пизду. Василиса вскрикнула, глаза закатились от блаженства. Потом поднял её, взял на руки и насадил на свой хуй, будто куклу невесомую. Затем перевернул, трахнул в рот — Василиса едва могла обхватить губами его толщину: слюни текли изо рта, глаза слезились, но ей было сладко. Потом снова в пизду: на четвереньках, сзади, сверху, на боку... И в жопу ей тоже вошёл, медленно растягивая её колечко.

Василиса совсем опьянела от похоти, смотрела на Мбонгу блаженно, издавая стоны дикие. Отдавалась она демону с животным наслаждением — сама насаживалась глубже, бёдрами крутила, целовала его, шептала что-то бессвязное.

Три часа трахал Мбонга Василису без передышки. А когда демон рыкнул так громко, что земля завибрировала, он кончил ей в пизду — семя хлынуло такой обильной струёй, что Василисе показалось, будто её изнутри заполнило до самого горла. Даже живот её округлился от обилия демонического семени, а Мбонга всё ещё пульсировал внутри Василисы, спуская в неё ещё и ещё.

И в этот момент Василиса испытала первый в своей жизни оргазм. Тело выгнуло дугой, с уст сорвался протяжный крик, ноги свело судорогой. Волны блаженства накрывали девицу одна за другой: она тряслась, билась в экстазе, слёзы счастья текли по её щекам.

Василиса всё ещё содрогалась в неземных наслаждениях, когда Мбонга медленно вышел из неё, и густая белая сперма хлынула из пизды. Демон молча шагнул в огромное пламя костра и растворился, будто его и не было, а огонь сразу стал обычным.

Тогда Баракабама ударил в бубен и скомандовал:

— Добрыня! Вылижи из пизды жены волшебное семя Мбонги, это часть ритуала.

Добрыня раздвинул дрожащие ноги Василисы шире, припал ртом к её растраханной, переполненной спермой пизде и начал жадно её вылизывать. И пока он лизал, с ним происходило чудо: удовольствие на него накатывало такое сильное, какого он никогда в жизни не испытывал. Каждая капля семени Мбонги, каждый стон жены от его языка — всё это било в голову и в член сильнее любого зелья. Добрыня понял, что теперь кроме вылизывания пизды любимой он ничего больше в сексе не желает, теперь это самая большая радость в его утехах.

Когда Добрыня дочиста вылизал жену, Баракабама кивнул довольно, взял бубен, ударил в него трижды, потом начал читать древнее заклинание. И прямо у всех на глазах стал расти живот Василисы. Сначала совсем чуть-чуть округлился, потом быстрее — поднимался, наливался, становился круглым и упругим. Василиса широко раскрыла глаза от удивления, но боли нисколько не чувствовала. Напротив — было ей сладко и приятно. Каждое мгновение роста живота отдавалось тёплой волной глубоко в пизде. Волны эти становились всё сильнее, и вскоре она почувствовала оргазмы один за другим.

Добрыня стоял рядом с женой на коленях и удивлялся безмерно:

— Где ж это видано, чтобы беременность так быстро развивалась... Минуты проходят, а живот уже как на пятом месяце! Одно слово — волшебство, чудо настоящее...

А живот всё рос. Через несколько минут он стал совсем большим, как на последних сроках. Добрыня осторожно положил руки на огромный круглый живот жены, стал гладить его ласково, потом наклонился и принялся нежно его целовать. Василиса от его прикосновений и поцелуев стонала ещё слаще, гладила мужа по голове и говорила:

— Добрынюшка... никогда я не думала, что беременной быть так приятно... Живот растёт, а от этого оргазмы накатывают... Тепло такое разливается... Тяжесть сладкая внутри... Как хорошо...

Добрыня целовал и гладил живот Василисы, а сам ликовал: вот оно, счастье куколда — жена его растрахана, наполнена чужим семенем, носит огромный живот, стонет от наслаждения беременностью не от мужа, а он может вылизывать и целовать её.

И тут у Василисы начались схватки, но они были не обычными, как у других баб. Каждая волна сжимала её матку не болью, а волшебным, глубоким блаженством: жар разливался от низа живота вверх, пизда пульсировала от удовольствия. Василиса стонала от наслаждения громко, разводила ноги шире, будто просила ещё:

— Ах, как хорошо... Я опять кончаю...

Рожала она легко да сладостно: Баракабама стоял между её ног и принимал роды умеючи. Василиса тужилась не от боли, а от оргазма — одного за другим. И в этих потугах один за другим появились на свет двое крепеньких негритят. Оба живые-здоровые, глазки осмысленно глядят. Шаман обтёр их мягкой тканью, перерезал пуповины обрядовым ножом и положил обоих матери на грудь.

Василиса взяла сыновей на руки с огромной любовью. Прижала к себе, поцеловала каждого в лобик и слёзы счастья потекли по её щекам:

— Мои детки, родные... Мои чёрные кровинушки...

Добрыня сначала поцеловал жену в губы, потом младенцев в головы:

— Сыновья мои родные... Буду любить вас и заботиться всю жизнь. А тебя, Василисушка, теперь люблю ещё сильнее — за то, что подарила мне детей. Спасибо тебе, моё солнышко...

Василисе стало ещё теплее и радостнее на душе. Она видела, что муж говорит искренне, без фальши — принимает и её, родившую от чужого семени, и её чёрных сыновей. Она улыбнулась Добрыне сквозь слёзы счастья и притянула его к себе нежно.

Все мужчины племени во главе с шаманом подняли руки к небу и стали громко поздравлять:

— С рождением сыновей! Счастья дому вашему! Силы детям! Любви родителям!..

Сыновей назвали красивыми именами, одного – Яшей, другого — Федей. Василиса прижала их ротики к своим разбухшим от молока грудям. Мальчики ловко ухватили соски матери и начали жадно сосать. И снова Василису накрыло: каждое потягивание молока маленькими ротиками отдавалось сладкой волной в пизде. Она стонала, глаза закрывала от наслаждения: оргазмы шли мягкие, материнские — один за другим, пока сыновья кормились.

Добрыня стоял рядом на коленях и смотрел с восхищением, как жена его любимая получает удовольствие от кормления, как её тело содрогается в оргазмах, как белые сиськи Василисы сосут чёрные сыновья. И радовался Добрыня искренне, чувствуя себя самым счастливым куколдом, а член его крепко стоял.

Яша и Федя насосались молока досыта, отпустили соски и тихо засопели. И тут Добрыня и Василиса замерли и широко раскрыли глаза от удивления: на глазах у них малыши стали меняться, их тельца вытягивались, ручки-ножки росли, щёчки округлялись, кудряшки густели. Минута-две — и вместо новорождённых крепкие мальчики и на вид им годика три! Яша протянул ручки к Василисе и произнёс:

— Мама!..

А Федя обнял Добрыню и сказал звонко:

— Папа!..

Василиса и Добрыня переглянулись в полном изумлении.

— Что за волшебство такое?! — выдохнула Василиса. — Только родились... и уже трёхлетки!

Добрыня растерянно обнял Федю:

— Одно слово — чудо африканское...

Шаман довольно улыбнулся:

— Семя Мбонги сильное, а дети силы растут быстро.

Яша и Федя крутились и игрались на алтаре рядом с матерью, потом достали они её сиськи из платья и стали молоко сосать. Насытились сыновья, уснули рядом с мамою, а Василиса с Добрыней опять глядят на них с изумлением – малышам-то на вид уже лет по десять!

Василиса в растерянности опять сиськи свои достала, чтоб сыновей накормить, и они уж было ухватились за них, но Шаман посмотрел на мальчуганов и сказал:

— Хватит, Василиса, молоком сынов больше не корми, им что посерьезней нужно.

Баракабама поставил перед Яшей и Федей большое глиняное блюдо. На нём лежало приготовленное в волшебном отваре мясо, которое пахло травами, кореньями и сильной магией.

— Ешьте, сыновья силы Мбонги, — произнёс шаман.

Яша и Федя отпустили сиськи матери, ухватили по большому куску мяса и принялись есть. И как доели они всё до последней жилочки, то уткнулись Василисе в бока и крепко уснули.

Василиса лежала между сыновьями, обняв их тельца, и тоже закрыла глаза. А когда проснулась поутру, то первое, что почувствовала — лёгкость. Рука легла на живот: он был снова плоским, будто она никогда не вынашивала и не рожала. Пощупала свои груди, а они еще более налитыми и упругими стали, чем до родов. Её тело за одну ночь чудесным образом преобразилось и ещё краше стало: талия тонкая, кожа гладкая, пизда тугая, словно девичья.

Василиса повернула голову и замерла: рядом с ней лежали уже не мальчуганы, а два высоких юноши с широкими плечами, рельефными телами, мускулистыми руками и ногами. Кожа у них чёрная, блестящая, а между ног у каждого по огромному хую — такой длины и толщины, что у Василисы аж дыхание перехватило. Это были Яша и Федя, её сыновья, за одну ночь повзрослевшие.

Она смотрела на хуи сыновей и не могла нарадоваться, а между ног у неё горячо и мокро стало:

— Какие же у вас огромные... — прошептала она счастливо. — Именно о таких я и мечтала...

От голоса материнского проснулись и Яша с Федей, поднялись они с кровати голыми и поклонились в пояс Василисе:

— Доброе утро, матушка...

— Доброе утро, сыночки мои родные. Какие же вы красавцы у меня, наглядеться на вас не могу...

Тут подошли и шаман с Добрыней. Баракабама положил ладонь на плечо Василисе и сказал:

— Ты мечтала о детях — вот они. Ты грезила об оргазмах — твои сыновья будут тебе их дарить утром, днём и ночью. Яша и Федя станут трахать тебя круглосуточно, а ты им никогда не отказывай. Принимай их хуи во все отверстия, и твоя жизнь будет в блаженствиях. А теперь поцелуй хуи сыновей своих в знак любви и принятия их силы и похоти.

Возбужденная Василиса опустилась на колени перед сыновьями, подняла на них глаза и попросила:

— Дайте мне попробовать вас на вкус, хочу ваши хуи в рот...

Яша и Федя шагнули ближе к матери. Яша положил ладонь на её затылок и приставил свой чёрный член к её губам. Василиса поцеловала его головку, открыла рот и взяла целиком в рот, с удовольствием облизывая и посасывая. Тут и Федя подставил свой хуй под поцелуи матери, и она принялась сосать оба по очереди, облизывая их стволы и яйца.

И чем дольше Василиса сосала, тем лучше понимала, что остановиться невозможно, потому что хуи были слишком вкусными, слишком желанными, слишком родными.

Баракабама смотрел на происходящее и был доволен:

— Вот так, Василиса, теперь это твоё любимое лакомство. Соси у сыновей сколько влезет: отныне их хуи — твоя радость в жизни.

Добрыня стоял чуть в стороне и глядел на жену, не отрываясь: развратная, счастливая — жадно сосёт огромные чёрные хуи их взрослых сыновей. И от этой картины его собственный член стоял колом, а в груди разливалось сладкое счастье куколда.

Скоро Яша рыкнул и струи спермы ударили Василисе в рот. Сразу за ним кончил ей в рот и Федя — ещё больше, ещё гуще. И в тот же миг, когда сыновья изливались в Василису, она сама затряслась в сильнейшем оргазме. Она мычала от блаженства, пытаясь проглотить сперму, но её было слишком много: она переполняла рот, стекала из уголков губ...

И тут Баракабама приказал Добрыне:

— Подойди к жене и поцелуй её в губы да с язычком. Раздели с ней лакомство, выпей семя сыновей вместе с Василисой.

Добрыня обнял лицо жены ладонями и глубоко поцеловал в губы. Их языки переплелись, и густая, тёплая сперма Яши и Феди полилась изо рта Василисы ему в рот. Добрыня пил, глотал и почувствовал, как сам кончает без единого прикосновения к члену. Волшебная сперма сыновей ударила ему блаженством в голову: он затрясся и излился в свои портки от наслаждения куколдского.

Когда поцелуй закончился, оба — Василиса и Добрыня — были совершенно счастливые. Они повернулись к шаману и низко поклонились.

— Спасибо тебе, Баракабама... — сказала Василиса. — Ты исполнил всё, о чём мы мечтали.

— Спасибо... — вторил Добрыня. — За такое счастье неземное, сколько золота мы тебе должны?

Шаман только рассмеялся и махнул рукой:

— Ничего вы мне не должны. Это мой долг — служить Мбонге, приводить ему для утоления его похоти красивых белых женщин. Так что я вам тоже благодарен. Василиса полностью отдалась демону, удовлетворила его похоть, а ты, Добрыня, это принял с благодарностью и покорностью. Поэтому Мбонге доволен, а значит и я тоже.

Василиса и Добрыня с сыновьями стали собираться в обратный путь. Но перед тем, как они сели в ступу, Баракабама подошёл к Добрыне и строго предупредил:

— Слушай меня внимательно. Чтобы сберечь ваше счастье, Мбонгой подаренное, должен ты быть жене предан. Если хоть раз изменишь Василисе с другой женщиной, волшебство исчезнет. Сыновья растворятся в воздухе, будто их и не было, а жена твоя снова начнёт тосковать. Понял?

И Добрыня ответил ему:

— Клянусь, что не изменю Василисе ни с одной женщиной, даже самой распрекрасной. Только тело и пизда жены моё счастье!

Баракабама кивнул и сказал на прощание:

— Тогда летите на ступе домой и живите в наслаждении.

***

Ступа опустилась в родной деревне прямо возле дома Добрыни и Василисы. Первым делом родители переодели своих сыновей: вместо набедренных повязок на Яшу и Федю натянули рубахи-косоворотки, портки и кафтаны. Но даже в одежде скрыть могучие тела сынов было невозможно: плечи широкие распирали ткань, а между ног в штанах их члены выпирали огромными буграми. Василиса, поправляя сыновьям пояса, не удержалась — провела ладонями по твёрдым выпуклостям, сжала пальцами и счастливо выдохнула:

— В этой одежде вы совсем как наши, только хуи большие всё равно не спрячешь. И слава богам...

Яша и Федя усмехнулись, каждый поцеловал мать в губы взасос, а Добрыня посмотрел на них с тёплой улыбкой.

И пошли они гулять по деревне вчетвером. Идут Добрыня с Василисой с тёмнокожими красавцами, которых они по дороге знакомили с соседями:

— Это сыновья наши, Яшенька и Феденька...

Деревня мгновенно загудела. Мужики выходили из дворов, бабы бросали вёдра и прялки, дети глазели, открыв рты. Все смотрели на негров в русских нарядах и не могли понять, что происходит. Шёпот пошёл средь соседей:

— Гляди-ка, Добрыня с Василисой... А это ещё кто с ними? Что за негры здоровенные?

— Сыновьями называют, Федей и Яшей...

— Да как же так? Вчера ещё детей не было, а тут раз – и мужики взрослые!..

— Не могла Василиса таких за день родить...

— Они ж чёрные, точно не от Добрыни... Видать, наставила Василиса мужу рога, от какого-то негра понесла...

— Или вовсе не дети это, а любовники её. Вон, гляди, какие хуи из портов выпирают — такие здоровенные, что аж ткань трещит. Явно не сыновья, а жеребцы для блядских утех, которых Василиса себе завела...

Но ничего этого мужу с женой никто вымолвить не смел: Добрыню в деревне уважали и побаивались, потому что силушка у него немалая, а характер прямой. Кто осмелится ему в лицо высказать, что жена ему рога наставила или что рядом с ним ходят не сыновья его, а чёрные ебари Василисы? Никто. Только глаза соседи таращили и тихо меж собой шушукались.

А Добрыня и Василиса будто и не замечали этих взглядов и перешёптываний, шли себе радостно по улице и улыбались. Василиса то и дело оборачивалась к сыновьям, поправляла на них одежду, проводя рукой по штанам в том месте, где покачивались их огромные члены. Каждый раз касаясь их, она вздрагивала от возбуждения:

— Какие же вы красивые в наших нарядах, и какие большие в штанах... Как вернёмся домой, то поебемся, я уже соскучилась по вашим хуям...

Добрыня шёл рядом со счастливым лицом. Ему было всё равно, что шепчут за спиной. Он видел, как глаза жены сияют похотью, как сыновья смотрят на неё с вожделением. И от этого его собственное сердце наполнялось радостью:

— Пусть себе глаза ломают и языками чешут, — сказал он спокойно, но громко, чтобы сплетники услышали. — Сыновья наши, родные, Яша и Федя. Будем жить теперь вчетвером...

Вернулись они домой и сели ужинать. Добрыня налил всем квасу, Василиса разложила еду, а сыновья уселись по бокам от матери.

Яша и Федя с аппетитом ели одной рукой, а другой лезли под юбку Василисы, мяли её бёдра, гладили киску... Василиса пыталась делать вид, что просто ужинает, но не выдержала – возбудилась сильно. Она отодвинула стул и прямо при муже опустилась на пол под стол. Под столом она вытащила из штанов сыновей их толстые члены. Провела языком по головке Яши, потом по Фединой, и стала их брать в рот по очереди, стараясь запихнуть в себя как можно глубже, до глотки. Она чавкала, стонала и сосала, пока сыновья сверху продолжали есть.

Добрыня сидел рядом, видел всё и чувствовал, как у него самого стоит так, что в портах тесно. Он улыбался счастливой улыбкой:

— Соси, родная... Пусть сыновья отужинают в удовольствии.

Вскоре Яша отодвинул миску и произнёс:

— Едой мы наелись, теперь хотим телом мамы насытиться...

Федя поднял Василису с пола, и оба сына повели её в горницу, к широкой кровати. Добрыня пошёл следом, взял стул, поставил у стены и сел смотреть.

Яша и Федя сначала целовали мать, потом раздели и с себя одежду скинули. Их огромные чёрные хуи тяжёло качнулись, уже полностью стоячие. Они повалили мать на кровать и начали трахать её во все дырки. Яша лёг на спину, насадил Василису пиздой на свой член, а Федя слюнявыми пальцами раздвинул ей ягодицы и медленно вставил хуй ей в задницу. Василиса стонала от заполненности и сладкого удовольствия, и испытывала один оргазм за другим. Она кричала, скулила, просила не останавливаться:

— Мои хорошие... Мои огромные... Ебите маму глубже да сильнее...

Добрыня вытащил свой член и с наслаждением дрочил, не отрывая глаз от жены. Смотрел, как чёрные толстые стволы входят в её белое тело, как растягивают её дырки, как жена кончает ещё и ещё.

Яша рыкнул и начал кончать в мамкину пизду, а сразу за ним Федя залил ей попку горячими струями. Василиса, чувствуя, как их семя заполняет её, снова затряслась в оргазме и рухнула в блаженстве между сыновей.

Ещё не отдышавшись, она ласково позвала мужа:

— Добрынюшка, милый мой... Иди ко мне... Вылижи мою пизду... Почисти меня от спермы...

Счастливый Добрыня опустился на колени у кровати между раздвинутых ног жены. Он жадно вылизывал пизду и задницу жены, собирая языком семя сыновей, засовывая язык глубже. Между вылизываниями он поднимал мокрое лицо и шептал горячо:

— Люблю тебя, Василисушка... Люблю тебя сильнее прежнего... Ты самая прекрасная жена на свете...

Добрыня лизал жену и дрочил себя. И когда Василиса, возбуждаясь от его языка, застонала и сжала бёдрами его голову, Добрыня кончил с невероятной силой. Оргазм ударил так мощно, что у него аж голова закружилась, в глазах потемнело, а блаженство было такое, что с ума сойти можно.

Едва он закончил, а Яша и Федя снова возбудились, глядя как отец вылизывает пизду после них. Василиса нежно погладила мужа по волосам, поцеловала его и ласково сказала:

— Иди, Добрынюшка, в соседнюю комнату, отдохни, поспи. А я ещё с сыновьями поебусь, они опять голодные до моего тела...

Добрыня послушно кивнул, поднялся и ушёл в соседнюю комнату. Лёг на лавку, закрыл глаза — и почти сразу начал засыпать, а из-за стены доносились прелюбодейские звуки жены и сыновей. Василиса кричала так громко, что её было слышно далеко за стенами избы.

Вся деревня слышала её стоны. Соседи выходили на крыльцо, переглядывались, качали головами и шушукались:

— Слышь, как Василиса орёт?..

— Не просто орёт — ублажается...

— Это Добрыня или негры её так ублажают?..

— Кто ж их знает... Всю ночь, небось, ебаться будут...

— Ну и семейка...

***

Утром Добрыня проснулся первым и тихонько прошёл к жене в спальню. А там картина такая, что сердце его сжалось от нежности и счастья. Василиса сладко спала голая, крепко обняв обоих сыновей. Яша лежал с одной стороны, Федя с другой — их тёмные тела прижимались к её белой коже, чёрные руки лежали на её груди, а тяжёлые члены, даже во сне полутвёрдые, упирались ей в бёдра.

Добрыня умилился до слёз. Осторожно, стараясь не разбудить, опустился на колени у кровати. Нежно поцеловал жене ступни, потом щиколотки, поднялся выше — целовал икры, коленки, бёдра... Дошёл до её пизды, которая была густо покрыта спермой сыновей. Прижался к ней губами и начал вылизывать.

Василиса зашевелилась, застонала и открыла глаза. Увидела мужа между своих ног и улыбнулась ему сонно и счастливо, погладила его по волосам и ласково сказала:

— Добрынюшка, никогда прежде я такой счастливой не была. И никогда так сильно тебя не любила, как сейчас. Спасибо тебе за всё...

Добрыня поднял мокрое от спермы лицо, поцеловал жену и промолвил:

— И я тебя люблю, родная моя... Больше жизни.

Тут зашевелились и сыновья. Яша и Федя проснулись и их чёрные члены начали подниматься, глядя на мать и отца. Федя провёл рукой по груди Василисы, Яша сжал ей попку.

— Мама, мы хотим тебя, —сказал Яша.

— Хотим выебать прямо сейчас, — добавил Федя.

Василиса посмотрела на их стоящие хуи, облизнулась и обратилась к мужу:

— Добрыня, ляг на спину. Я встану над тобой на четвереньки, сяду пиздой тебе на лицо. Ты будешь делать своё любимое дело — лизать меня и дрочить себе. А сыновья в это время будут меня ебать, хочешь так?

Глаза Добрыни загорелись от предвкушения нового разврата, и он послушно лёг на спину. Василиса перекинула через него ногу, встала на четвереньки так, что её пизда оказалась прямо над его ртом. Она опустилась ниже, села на лицо мужа, и Добрыня принялся её лизать.

Яша был спереди, взял мать за волосы и засадил свой член ей в рот до горла. Федя встал сзади на колени, приставил головку к её пизде — и одним толчком вошёл в неё. И вот тогда для Добрыни началось настоящее блаженство, какого он ещё не знал. Он лежал внизу и видел вблизи, как розовая пизда жены растягивается вокруг толстого чёрного ствола Феди. Добрыня чувствовал запах семени и возбуждённой жены, лизал клитор и то место, где член входил в Василису — и неизбежно его язык и губы касались чёрного хуя сына. Иногда, тяжёлые яйца Феди шлёпали Добрыню по подбородку, иногда член сына проскальзывал ему в открытый рот. Добрыня стонал от этого громче, лизал пизду и хуй одновременно, глотал всё, что ему в рот стекало и дрочил себя жадно. Такого удовольствия он никогда в жизни не испытывал — слаще, постыднее и прекраснее всего на свете!

Они двигались всё быстрее. Василиса первая начала кончать — тело затряслось, пизда пульсировала вокруг члена Феди, она застонала, не выпуская хуй изо рта. Федя рыкнул и начал заливать ей пизду спермой прямо над лицом отца. Яша в тот же миг кончил матери в рот. А Добрыня, чувствуя, как семя вытекает из пизды жены ему в рот, сам кончил с такой силой, что ноги свело и зрение помутнело. Он изливался себе на живот, продолжая лизать и глотать, пока все четверо содрогались в блаженствах вместе.

***

После того как они всей семьёй позавтракали, Василиса сказала:

— Пойду-ка я к Бабе Яге. Ступу вернуть надо, да и поблагодарить за добрый совет обратиться за помощью к шаману...

Яша и Федя взасос поцеловали мать на прощание, по очереди засовывая свои языки ей в рот и сжимая сиськи, а Добрыня улыбнулся и лизнул жене ножку.

Василиса пошла через лес к избушке на курьих ножках. Когда Василиса в неё вошла, Баба Яга посмотрела на девицу и прищурилась:

— О-о, живая-здоровая из Африки вернулась, ступу мне обратно принесла. Ну, выкладывай, красавица, как там у вас с шаманом всё прошло...

Сияющая от счастья Василиса, простодушно решила, что Баба Яга от чистого сердца её спрашивает и начала ей подробно рассказывать, ничего не утаивая. Рассказала, как шаман призвал демона Мбонгу — огромного, чёрного, с хуем, от которого глаза на лоб лезут. Как демон её ебал три часа напролёт, как она кончала до потери сознания. Как понесла и родила двоих сыновей — Яшу и Федю. Как мальчики за одну ночь выросли и во взрослых парней превратились с такими членами, что пальцы вокруг стволов не сходятся. Как теперь сыновья трахают её с утра до ночи и дарят ей один оргазм за другим.

Только про то, что Добрыня теперь куколд, что лижет её после сыновей — про это Василиса промолчала, не хотела позорить доброе имя мужа перед старухой.

Но Баба Яга сама её спросила:

— А муж-то твой, Добрыня, как он на это смотрит? Что тебя два негра ебут день и ночь, а ты под ними стонешь? Не ревнует? Не орёт? Не гонит?..

Василиса смутилась на миг, потом улыбнулась и лукаво ответила, чтобы не оговорить мужа:

— А Добрыня меня так сильно любит, что ничего дурного не замечает. Смотрит — и радуется, что я счастлива. У нас теперь всё хорошо...

— Ну-ну, счастливая ты, девка... Ступу мне вернула, теперь ступай с богом.

Василиса ещё раз поклонилась, поблагодарила Бабу Ягу и пошла обратно домой.

Едва Василиса вышла, Бабу Ягу прямо скрутило от черной зависти. Она захрипела, от злобы своей даже продохнуть не могла:

— Ах ты сучка поганая!... — шипела старуха, — Красавица, сиськи упругие, тело стройное... Детей здоровых родила... Любовники у неё шоколадные, с хуями как у жеребцов... И муж у неё в придачу любящий... Как такой поганке не позавидовать, язва ей в печёнку!

Баба Яга надеялась на совсем другой исход, когда давала Василисе совет про поездку в Африку: думала, шаман из неё суп сварит и сожрут её дикари чернокожие, чтоб и следа от девицы на этом свете не осталось. А она вернулась живая и невредимая, да ещё и от счастья светится:

— Погоди у меня, Василиса... Не будет в твоей сказочке счастливого конца...

Баба Яга злобно металась по избушке, распахнула старинный сундук, достала из него магический шар, потёрла его костлявыми пальцами и прошипела заклинание. Шар вспыхнул зелёным светом, и в нём проявилось лицо Баракабамы:

— Здорово, сестрица лесная, — поздоровался шаман.

Баба Яга в ответ лицемерно заугодничала, голос сделала медовым:

— Ох, Баракабама, дорогой... Как же я тебе благодарна! Помог ты Василисе с Добрыней, осчастливил их, доброе дело сделал. Я вот из заботы о них интересуюсь: а нет ли тайного способа их счастье разрушить? Хочу знать, чтобы уберечь моих любимых Василисушку и Добрынюшку от напастей коварных.

Шаман не заподозрил злого умысла, пожал плечами и ответил:

— Только если Добрыня изменит жене с другой женщиной, то волшебство рухнет. Но если он не дурак, то будет Василисе верен.

Баба Яга попрощалась с шаманом и погасила шар, а сама от радости чуть не завыла:

— Вот оно, вот ключ к несчастьям Василиски треклятой!..

Баба Яга схватила пузырёк с зельем красоты и молодости и залпом выпила. Тело её затрещало, кости захрустели, морщины разгладились, горб исчез, грудь налилась, бёдра стали круглыми, кожа — белой и гладкой, волосы — длинными, чёрными и блестящими. Снаружи она стала юной девицей — первой красавицей на Руси, а внутри осталась всё той же злобной, древней Бабой Ягой.

Глянула она на себя в волшебное зеркало честное, а в отражении по-прежнему страшная старуха с крючковатым носом. Баба Яга злобно плюнула в зеркало:

— Тьфу ты, стекляшка правдивая!.. Но люди-то будут на меня смотреть не через тебя, а своими глазами. А в глазах простого народа я — красавица!

Поздним вечером Баба Яга крадучись пробралась к двору Добрыни. Дождалась, пока тот подошел к амбару, и тихо окликнула:

— Добрынюшка, милый молодец...

Добрыня обернулся и замер — пред ним невероятная красавица: лицо прекрасное, тело манящие, голос медовый.

— Я Елена Прекрасная, — промурлыкала Баба Яга. — Путешествую по белу свету, заехала в ваше село и увидела тебя – сильный, статный... Так люто ты меня очаровал, что решила я с тобой познакомиться.

Она прижалась грудями к его руке, потом игриво задрала подол платья, показала длинные ножки, круглые бёдра:

— Я, Добрынюшка, в сексе такая искусница... Ты до меня такого блаженства не знал и не видывал. Я тебе и ртом, и грудью, и всеми своими дырочками буду удовольствия доставлять... Будет тебе хорошо и очень сладко...

Добрыня мягко отстранил девушку от себя, стараясь не обидеть:

— Ты красавица, спору нет... Но я женат, так что иди своей дорогой.

Баба Яга только раззадорилась: медленно стянула платье с плеч, высвободила тугие сиськи, потом совсем с себя одежду скинула и осталась полностью нагая. Пред Добрыней развратные позы принимать стала, раздвигала ягодицы и срамные губы:

— Смотри, трогай... Всё это для тебя, всё твоё... Возьми меня...

Добрыня сказал уже настойчиво:

— Довольно, девица, оденься и уходи. Говорю же, женат я!

Тут Баба Яга не выдержала, глаза сверкнули яростью, и она ядовито ему выпалила, не догадываясь, что Добрыня прекрасно знает про утехи жены с сыновьями:

— Да что ты за дурачок такой?! Жена твоя — шлюха, ебётся с неграми день и ночь, наставляет тебе рога огромные, а ты ходишь и улыбаешься! А я, Елена Прекрасная, буду тебе верной женой. Только тебя любить, только тебя ублажать. Брось эту распутницу, а я век верна тебе буду!..

Добрыня изменился в лице, его глаза потемнели, голос стал суровым:

— Жену свою я люблю. И про все её забавы лучше тебя знаю! А такие, как ты, мне не нужны, убирайся с моего двора! И чтобы духу твоего в деревне больше не было!..

Он схватил её платье, швырнул ей в лицо и силой выпроводил прочь:

— Вон отсюда, грязная сплетница!..

Убежала Баба Яга с позором в свою избушку и больше никогда к Добрыне не возвращалась.

Выгнав Бабу Ягу, Добрыня направился к своему дому. Подошёл ближе и видит, что под окном горницы столпилось несколько соседей — мужики и бабы. Они тайком заглядывали в окно и перешёптывались, глядя, как Василиса ублажается с Яшей и Федей:

— Гляди, как шлюха с неграми развлекается...

— Двух негров сразу в себя принимает, вот блядина...

— Теперь её каждый ебать может, шлюха же...

— Я б тоже не отказался такую поиметь...

Добрыня услышал грязные слова соседей о жене и лицо его потемнело от гнева. Подошёл он бесшумно, сходу развернул самого говорливого мужика — того, который обозвал Василису шлюхой — и врезал ему кулаком в челюсть так, что тот кубарем полетел на землю. Вторым ударом Добрыня свалил того, кто только что предлагал «тоже выебать». Мужик растянулся на земле, хватаясь за разбитый нос.

Добрыня встал над ними, глаза горели яростью, голос был устрашающим:

— Ну? Кто ещё мою жену шлюхой назвать хочет?! Кто ещё выебать её собирается?!..

Соседи шарахнулись от него, залепетали испуганно:

— Добрынюшка, мы ж тебя жалеем!..

— Чтобы рога тебе жена не наставляли...

— Мы ж от чистого сердца добра тебе хотим...

Услышав громкий голос Добрыни, из избы на крыльцо выскочили голые Василиса, Яша и Федя. Бабы хором ахнули, увидев огромные чёрные члены, болтающиеся между ног сыновей.

Яша решительно шагнул вперёд, подошёл к двум самым здоровенным мужикам, схватил обоих за шивороты и поднял над собой так легко, будто они пушинками были. Ноги мужиков болтались в воздухе, а Яша грозно произнёс:

— Кто ещё раз моего батеньку или маменьку обидит, тот со мной дело иметь будет! Бошки поотрываю, поняли меня?!

Федя шёл к двум другим мужикам, но те не стали ждать, а в страхе бросились врассыпную. Те немногие соседи, что остались, упали на колени, били лбами об землю и причитали:

— Прости, Добрыня! Прости, Василиса!..

— Больше ни единого грязного слова!..

— Клянёмся, век молчать будем! Пощадите нас!..

Добрыня молча кивнул сыновьям, и Яша поставил мужиков обратно на землю. Федя хмыкнул, а Василиса гордо стояла голая, тела своего не прикрывая.

***

С той ночи семья Добрыни и Василисы больше не пряталась от соседей. Василиса целовалась взасос с сыновьями прямо на улице, а Яша и Федя, не таясь, лапали её сиськи и задницу на глазах у всей деревни, задирали ей подол, а она только смеялась и жмурилась от удовольствия. Трахались они где угодно: в амбаре среди дня, в лесочке за околицей, на стоге сена, а дома — так вообще без всякого стеснения, с открытыми окнами. Добрыня ходил радостный и улыбался счастливой улыбкой.

А соседи... соседи стали тихими и учтивыми. Встречая семью, низко кланялись в пояс, шапки снимали, глаза опускали. Когда Яша или Федя при всех забирались Василисе под юбку или целовались с ней, то соседи только вздыхали с напускным восхищением:

— Ох, и любящая же семья...

— Какие сыновья заботливые...

— Вот это счастье...

Никто больше ни одного слова дурного про них не говорил. А Василиса, Добрыня, Яша и Федя жили в любви, похоти и полном согласии.

Тут и сказочке конец, а кто слушал молодец!