Утром Игорь не написал. Соня сидела на кухне в футболке и пила чай так, будто чай мог отменить вчерашний стул. Я не трогал её до обеда. Спал. Потом ушёл в магазин на двадцать минут. Хлеб, сиги, вода.

Вернулся — щеколды нет. Её комнаты нет. Кроссовки с коврика нет.

Сумка стояла уже в коридоре, не до конца застегнутая. Из зева торчал зарядник и розовая худи. Значит, не «в магазин». Значит, срыв.

Я не побежал сразу. Сначала открыл ноут. Отправка на Игоря, куратора и чат потока висела черновиком с вчера. Не отправил. Пока. Взял телефон Сони — он лежал на зарядке в ванной. Тупо. Бежать и забыть телефон.

На площадке её не было. В лифте тоже. Я вышел во двор босиком, только штаны. Июль, асфальт горячий. Она стояла у остановки через дорогу, сумка на плече, рука уже поднимала. Маршрутка ещё не показалась.

Соня увидела меня и шагнула с бордюра, как в воду. Я не орал через улицу. Перешёл на зелёный. Подошёл сбоку. Взял за локоть не сильно. Достаточно.

— Домой.

— Пусти. Макс. Я в полицию.

— Пойдёшь. С телефоном, где твоё видео. И с моим, где ты глотаешь при Игоре. Пошли.

Она дёрнулась. Сумка стукнулась об бедро. Водитель какой-то девятки смотрел на нас из окна и ему было насрать. Соня смотрела на меня мокрыми глазами и всё равно шла, потому что локоть я не отпускал, а маршрутка так и не пришла.

В подъезде она ещё раз рванула на лестницу вниз. Я не бил. Развернул, прижал к стене между первым и вторым, ладонь ей на рот. Не душил. Просто закрыл звук.

— Ещё один крик — и файл уходит, пока мы стоим. Кивнула, что поняла.

Кивнула. Слёзы ему в ладонь. Я убрал руку. Повели вверх.

В квартире я закрыл щеколду и цепочку. Сумку вытряхнул на пол. Паспорт. Деньги. Трусы. Зарядка, которую она всё-таки сунула в последний момент не в ту сторону. Телефон я уже держал.

Соня стояла у двери, ещё в худи и шортах, в которых собралась «просто уйти». Я кивнул на пол.

— Раздевайся. Здесь.

— Макс, не надо. Я больше не убегу.

— Врёшь. Уже убежала. Шорты вниз.

Сняла. Худи через голову. Лифчика не было. Трусы мокрые не от желания — от жары и бега. Я снял их сам, пальцем оттянул резинку и бросил на сумку.

— На колени. Лицом в дверь. Руки назад.

Она опустилась у порога, куда только что хотела выскочить. Лоб в деревянную дверь. Я снял ремень. Не по жопе сначала — связал запястья за спиной тем же ремнём, не до крови, до того что пальцы краснеют. Соня дышала в щель порога.

— Ты оставила телефон. Ты оставила чай на столе. Ты даже паспорт сверху положила, чтобы быстрее. Сестрёнка, ты бежишь как тупая.

Я расстегнулся сзади. Поставил её на колени выше, грудью в дверь, жопу наружу. Пизда ещё не была готова так, как вчера на диване. Я плюнул на пальцы, вставил два сразу. Соня вскрикнула в дерево. Пальцы короткие, жёсткие, без разогрева «для неё».

— Это не секс. Это за остановку.

Вынул пальцы. Вошёл хуем. Сухое сопротивление, потом скользнуло. Соня ударилась лбом в дверь. Я держал ремень как повод и ебал её у порога, короткими, чтобы стук шёл в площадку. Пусть соседка думает, что двигают шкаф.

— Скажи, куда собралась.

— К Игорю... на вокзал... не знаю.

— К Игорю. Который вчера кончил тебе на язык и заплакал. Он тебя не спрячет. Он тебя сдаст первым, когда придёт письмо.

Я не жалел темп. Руки у неё за спиной мешали упереться. Она только подставляла жопу, потому что иначе лицо ездило по двери. Слюни на краску. Я нагнулся, взял её за волосы второй рукой и повернул морду вбок, чтобы видела глазок.

— Смотри. Ты почти вышла.

Кончил я ей на поясницу и на связанный ремень. Белое между запястий. Не внутрь. Чтобы видела, когда развяжу. Соня осела на пятки. Я не развязал сразу. Достал телефон, снял её сзади: ремень, сперма, порог, сумка с паспортом в кадре. Три секунды. Себе.

Потом снял ремень. На запястьях полосы. Соня не тёрла. Сидела.

Телефон зазвонил. Не её. Домашний, который мать всё ещё считает священным. Я взял. Громкая связь.

— Максим, вы живые там? Соня не берёт трубку два дня.

Соня подняла голову. Глаза круглые.

— Живые, — сказал я. — Спит, простуда. Телефон в ванной забыла.

— Наденьте ей шарф. Я могу вернуться раньше, на выходных.

Соня замотала головой без звука. Я смотрел на неё и отвечал ровно.

— Не надо. Сами. Я присмотрю.

Мать ещё что-то про капли. Положила трубку. Соня сидела на полу и дрожала уже не от ебли.

— Она приедет.

— Может. До выходных ты не сдохнешь и не сбежишь. Паспорт теперь у меня. Деньги тоже. Телефон будешь брать только при мне.

Я поднял сумку, унёс в свою комнату. Вернулся. Кинул ей футболку.

— Надень. На кухню. Есть будешь.

Она надела. Села за стол. Руки на столешнице, полосы видны. Я поставил перед ней хлеб и сыр. Она не ела.

— Послезавтра Паша. Завтра никуда. Если дверь снова щёлкнет без меня — Игорь, куратор и мама получают одно письмо. В одном архиве. Поняла?

Соня кивнула.

— Скажи ртом.

— Поняла.

Вечером она легла в свою кровать. Дверь я оставил открытой. Щеколду с её стороны не вернул. Поставил табуретку в коридоре и сидел с чаем, пока она не перестала ворочаться.

В полночь её телефон завибрировал у меня в кармане. Игорь.

«Ты где. Я у подъезда. Выйди.»

Я открыл чат. Соня в комнате уже не спала — я видел белок глаз в темноте.

Написал я.

«Не выйдет. Завтра. Стул тот же. Если сейчас позвонишь в дверь — зайдёт не она.»

Игорь печатал долго. Потом: «Я полицию».

Я ответил файлом. Пять секунд с порога: голая, ремень, сперма на пояснице. Без лица можно было бы спорить. Лицо было.

«Попробуй.»

За подъездом минуту ничего. Потом шаги вниз.

Соня тихо сказала в темноту:

— Он бы меня забрал.

— Не забрал, — сказал я. — Стоял и писал. Послезавтра оба будете здесь. Ты на коленях. Он на стуле. Паша не будет спрашивать, сбегала ты или нет.

Я допил чай. Табуретку не уносил.

Паспорт лежал у меня под подушкой. Завтра не Паша. Завтра день, когда она будет сидеть дома и слушать каждую машину во дворе. Послезавтра в семь — уже не маршрутка.