На фоне прожитых лет, когда лежишь на старом, уютном диване, не торопясь на работу, не забивая голову производственными проблемами, хорошо вспоминается всё самое приятное и запретное. Почему запретное? Читайте и делайте выводы.

Саша родился в небольшом сибирском городке, достопримечательностью которого был оборонный завод, выпускающий что-то для ракетных войск. Отец работал на этом предприятии инженером КБ и счастливо бросил их с мамой, когда Саше исполнилось пять лет. Мама, кстати, учительница русского языка и литературы, погоревала какое-то время, но утешителя найти не спешила, посвятив львиную часть своего времени воспитанию сына. Саша читал с пяти лет, писал и считал с шести, был самым маленьким посетителем городской библиотеки. В школе до пятого класса был отличником — благодаря усидчивости и хорошей памяти, а то, что мама там преподавала, только помогало в этом.

К окончанию школы он подошёл симпатичным подростком с хорошей фигурой — спасибо баскетболу и лёгкой атлетике. Тогда же начались его сексуальные страдания, сопровождающиеся, как и у всех в этом возрасте, эротическими фантазиями, онанизмом и прочими «прелестями». В то же время он начал понимать, что смотрит на свою маму как-то по-особенному — не как на ближайшую родственницу, а как на женщину.

Толчком послужил один случай. В один из дней Саша вернулся пораньше — заболел учитель труда, — зашёл в квартиру, открыл дверь комнаты и застыл на пороге. На диване сидела абсолютно голая мама и примеряла трусики. Она испуганно вскочила, прикрывая руками крепкую, симпатичную грудь, а «киска», поросшая светлыми волосиками, осталась открытой его жадному взору.

— Отвернись, — спокойно сказала мама, и он сам быстро выскочил в коридор.

Картина эта запала ему в голову прочно и надолго. Компьютеров в то время не было, и неоткуда было узнать, что тяга к материнским прелестям, называемая «инцест», противоестественна и ненормальна. Ночью, представляя маму в лифчике и без, в трусиках и без, он ожесточённо надрачивал писюган и литрами спускал в трусы. И так почти каждую ночь. В то время маме было тридцать с небольшим: симпатичная, с небольшой грудью, стройными ногами и немного тяжеловатой попкой. Всё своё время она посвящала деятельности в школе рабочей молодёжи, куда её перевели год назад завучем.

Жили они в ту пору, в коммунальной квартире, которую делили с семьёй такой же разведёнки, как мама, тёти Лиды. У неё было двое детей: восемнадцатилетний Фёдор — Сашин ровесник, и Нина, старше Саши на год. Так и текла размеренно его жизнь: школа, спортивная секция, дом, пока не произошло одно событие. Федьке, его дружку и соседу, исполнялось восемнадцать.

Событие решили отпраздновать в воскресенье в узком кругу двух семей, но в субботу маме позвонила подруга из соседнего городка и попросила срочно приехать — помочь с похоронами мужа. Мама засобиралась:

— Будь умником. Я приеду в понедельник, думаю, за два дня с тобой ничего не случится, да и тётя Лида присмотрит.

Она крепко поцеловала его, взяла маленький чемодан с вещами и вышла из квартиры.

«Ура!» — воскликнул Саша про себя. Хотя особого контроля со стороны матери он не испытывал, но остаться одному на два дня было здорово, хотя он ещё не знал, как распорядиться со свалившейся на него свободой. Мама оставила денег. Пойти в кино? Ну его на фиг! Купить пузырь? Да-а-а! И вот он, схватив сумку, идёт к ближайшему магазину. К тому времени он уже год как курил, да и выпивал иногда с друзьями. Мама подлавливала его, читала нотации, но кончалось всё тем, что брала с него самое честное-честное слово больше так не делать. И так до следующего раза.

Около магазина постоянно отирался Колян — неопрятный, дурно пахнущий мужик, весь в щетине и миазмах застарелого похмелья. Он был их соседом со второго этажа, запойным пьяницей, работал где-то сторожем.

— Сашок, привет! Как дела?

— Дядь Коль, возьми мне бутылку вина.

— У-у, салабоны, заколебали. Нальёшь?

— Нет вопросов.

Колян тут же схватил у него сумку, деньги и помчался в открытую дверь подсобки. Минут через пять он вышел, довольно жмурясь.

— Слышь, я стопарь себе налил, остальное заткнул пробкой.

— Спасибо. Только, дядя Коля, матери...

— Могила! В первый раз, что ли.

Саша подхватил сумку и помчал домой. Квартира встретила тишиной и полумраком, только в квартире у Тюриных напевал тоненький голос. Он заглянул в комнату. Нинка сидела на диване, что-то шила и мурлыкала песню.

О соседке разговор особый. Некрасивая, с расплющенным толстым носом, крупной грудью, но очаровательными ножками и попкой, она закончила ПТУ на штукатура-маляра. Самое главное — в разговорах знакомых пацанов проскальзывали на неё характеристики как на девушку, которая «даёт». Саша жил с ней в одной квартире и как-то не рассматривал Нину как сексуального партнёра.

— А Федька где?

— Они с матерью до вечера ушли к тёте Гале — имениннику костюм шить. А ты что делаешь?

— Да ничего, только с улицы пришёл. Пойдём ко мне?

Она немного замялась.

— Шить надо... Хотя пойдём.

Войдя в комнату, Нинка сразу же включила телевизор и уселась напротив, на диван. Телевизор — это круто! Не забывайте, шёл 1967 год, и люди с «ящиком» считались чуть ли не небожителями. Мама, хотя и получала немного, сумела за год скопить на маленький «Рассвет», и он каждый день выдавал одну программу с четырнадцати до двадцати, с обязательными новостями, вестями с полей и т.д.

— Как дела? — спросила Нина, запрыгнув на диван.

— Нормально, — Саша медленно, с чувством, начал опорожнять сумку.

— Ничего себе, откуда такое богатство?

— Мать денег оставила, дядя Коля помог отоварить. Будешь?

— Я не знаю, мать унюхает — отпиздохает по первое число.

— Да не боись, зажуём лаврушкой, что в первый раз, что ли?

Нина задумчиво посмотрела на пузырь и, видимо что-то решив, махнула рукой:

— Ладно, наливай, я сейчас с кухни чего-нибудь закусить принесу.

Она ушла, а Саша взял из серванта два фужера, протёр их и наполнил светло-коричневым портвейном. Первая пошла хорошо и не останавливаясь на достигнутом, тут же выпили ещё. Нина раскраснелась, у Саши зашумело в голове — первичные признаки опьянения налицо. Вторичные пошли, когда он уселся рядом с ней на диван. Нинка внимательно смотрела какую-то лабуду по телеку, а может, делала вид; халат на сиськах оттопырился, и было видно, что лифчика на ней нет. Саша приобнял её за плечо и, уткнувшись в телевизор, начал поглаживать, постепенно спускаясь всё ниже и ниже.

— Ты чо сосед? — сняла его руку Нина. — Не балуйся.

Он поднялся, подошёл к столу и разлил остатки из бутылки себе и ей. Дружно выпили, закусили сырком, и Саша, осмелевший, обнял её уже двумя руками и полез целоваться. К поцелуям она отнеслась на удивление спокойно, и их губы слились — благо, полгода назад он тренировался на однокласснице. Пальцы его легли на твёрдую грудку и начали её мять, особое внимание уделяя соску, торчащему, как спелая черешня.

— Саша, прекрати, не надо, — почему-то зашептала Нинка, вяло пытаясь снять его руку. Но тут опьянение достигло нужной кондиции, когда всё по барабану, и он стал аккуратно заваливать девушку на диван, опустив шаловливую руку на толстую, мягкую ляжку.

— Ой, что ты делаешь, — так же тихо прошептала Нина. — Я кричать буду.

— Кричи, дома всё равно никого нет.

Этот аргумент пробился в её сознание, и тело, обмякнув, приняло горизонтальное положение. Про еблю в теории Саша знал только то, что ему рассказывали старшеклассники, когда они, будучи ещё пацанами, года четыре назад, прятались за школой с папиросами. Да и эти рассказы на девяносто процентов были выдумкой, хвастовством. Так, первое — "это задрать до пояса халат, второе — попытаться снять хэбэшные, голубые трусы", но не тут-то было. Нинка забилась в тихой истерике, засучила ногами и попыталась огреть его кулаком по спине. Саша разозлился и резко дёрнул трусы вниз так, что они с треском распались на две половинки.

И тут он увидел пизду! Не на фотографии с карт, которые в поездах продают немые, а живую, покрытую светлыми волосиками. Нина, порываясь сесть, захныкала:

— Вот дурак, трусы порвал, что я мамке скажу? Трусы-то у нас все считанные.

Она с интересом посмотрела на свою письку, затем на него. Немного раскосые глаза, подёрнутые туманом алкоголя, как-то неестественно блестели, но точно не от слёз. Недолго думая, Саша, в продолжение своих действий, положил ей ладонь на мохнатый пирожок, сжал, а пальцами начал водить по щёлочке. Там было мокро и он, умный мальчик, догадался, что подруга возбудилась и потекла. Нинка прикрыла глаза и положила свою ладонь на его.

— За то, что порвал мои трусы, поцелуй меня там, — и указала промеж ног.

Опаньки! То, что всякие шалашовки у мужиков хуй в рот берут и сосут, он слышал, но чтобы пизду целовать — такое даже в ум не могло прийти. А Нинка продолжала:

— Мне один раз дядька взрослый так делал, знаешь, как приятно! А потом я тебе что-то покажу, не пожалеешь!

Она полулегла на диван, расставила ноги так, что вся её писька раскрылась, словно речная раковина, а Саша, как дурак, смотрел и не знал, что делать. Хуй разрывал штаны, но он понимал, что без поцелуев, которые настойчиво просила соседка, кина не будет. Склонив голову к волосатой, непривычно пахнущей пизде, он впился губами в выпирающие половинки.

— Смотри, как они похожи на губы, поцелуй их в засос! Да, вот так! А теперь полижи языком, повыше, видишь бугорок? Да, да, ещё!

Она стала выгибаться, насаживаться с силой на его язык, который, честно говоря, уже устал проделывать скользкий путь вдоль волосатого пирожка. И Саша прикусил её за этот самый бугорок. Нинка выдохнула, простонала что-то и затряслась, как в лихорадке. В рот ему брызнула пахучая, тягучая жидкость. «Обоссалась она, что ли?» — подумал он, но тут же понял, что это на мочу не похоже ни по цвету, ни по запаху.

Соседка открыла глаза, прошептала «Хорошо!» и начала стягивать с него трико с трусами, обхватила руками хуй, быстро засунула себе в рот и начала его сосать и облизывать. Что он чувствовал при этом — словами не описать. Но всё хорошее быстро кончается: вот и он кончил в горло соседки, да так, что она поперхнулась и вся спущёнка вытекла на диван, прямо на новое покрывало. Нинка вытерла губы и вопросительно уставилась на него:

— Что, понравилось?

— Конечно!

— Ну и ты нормально всё сделал, я приплыла так классно.

Она поправила халат, засунула в карман порванные трусы и, как ни в чём не бывало, опять уселась смотреть телевизор. И тут они услышали скрежет ключа в замке. Нинка подскочила, как на пружине, и кинулась в коридор, а оттуда — в свои двери. Кого Саша меньше всего ожидал увидеть, так это маму. Она вошла в комнату, широко открытыми глазами обозрела живописную картину: стол с пустой бутылкой, следы закуски и главное — запах!

— Так, чем ты здесь занимался, негодяй, отвечай быстро!

— Мам, ты ведь уехала!

— На твоё несчастье я опоздала на автобус. Благодаря этому я вижу, что сын у меня подонок!

— Мама, я всё объясню...

— Конечно объяснишь, что здесь творится, я не сомневаюсь, и ты будешь наказан.

Мама устало уселась на диван и вдруг, отдёрнув руку от покрывала, закричала:

— А это что такое?!

Она трясла ладонью, а с пальцев капала тягучими, блестящими нитками его сперма, при этом мама сумасшедшими глазами смотрела на него.

Всё, конец, спалился! Мама встала и отвесила ему со всего размаха пощёчину. В коридоре хлопнула дверь — это Нинка быстренько убежала из дома. Мама подошла, закрыла комнатную дверь на ключ и повернулась к нему, лицо её пылало гневом.

— Рассказывай сейчас же, откуда это здесь?! Ты, что, занимаешься онанизмом?!

Фу, пронесло! Пусть лучше думает, что он дрочит, а не водит сюда соседок.

— Мама, я сознаюсь, что выпил с пацанами, опьянел, и это произошло. Мамочка, это было в первый раз и больше не повторится!

— Что ты творишь, Саша?! Ты же сам прекрасно знаешь, как мне трудно одной тащить нас двоих. Я всю жизнь посвятила тебе, растила тебя, не допускала в нашу семью посторонних, чтобы не травмировать твою психику, а ты...

Она уткнулась в ладони и громко, навзрыд заплакала, опустившись на диван. Саша стоял как столб и не знал, что делать. Ругались они очень редко, он был послушным сыном и не давал повода.

— Мамочка, ну не плачь, я точно-точно никогда больше так не буду!

Он сел рядом с ней и начал гладить её по голове и плечам, успокаивая. Но рука случайно соскользнула по гладкой шёлковой блузке и легла на мамину грудь. Мама вздрогнула, как от удара электрического тока, оттолкнула его и, сузив глаза, прошипела:

— Ты как смеешь, сволочёныш, трогать меня?!

— Мама, но это же случайно, я не хотел! — он сам готов был разрыдаться.

Мать встала, поправила юбку и открыла дверь.

— Я пойду, подруге позвоню, что не смогла приехать, а ты здесь всё прибери и хорошенько подумай над своим поведением, и куда ты докатишься, если будешь вытворять подобные вещи.

Мама ушла, а Саша с побитым видом начал наводить в комнате порядок, раздумывая, как будет ей всё объяснять вечером.

Мама пришла поздно, и он возблагодарил Господа за то, что сегодня уже не будет разборов его недостойного поведения, но ошибся. От мамы пахло вином, и вид у неё был какой-то рассеянный и потерянный.

— У Галины была, — объяснила она. (Это мамина подруга, тоже учительница, тоже одинокая, тоже воспитывает сына, его одногруппника и ровесника.)

Саша молча начал разбирать свою раскладушку и доставать из шкафа подушку с матрасом. Мама ушла за ширму переодеваться, и он невольно скосил туда глаза. Вот она перекинула через фанерную стенку блузку, юбку, а в его голове, ещё не отошедшей от дневных приключений с Нинкой, дорисовалась картина полуголой мамы. Но что такое? Розовый лифчик лёг рядом с верхней одеждой, а через мгновение там же оказались и белые трусики, словно мама демонстрировала ему это. Повисев на ширме несколько мгновений, вещи были убраны, а мама вышла из-за перегородки в лёгком ситцевом халате, под которым проглядывалась кружевная, короткая комбинация. Она медленно стала застилать диван, на котором спала, низко наклоняясь над ним, чтобы расправить простыни, а он, ошеломлённый тем, что под халатом и комбинацией на маме ничего нет, искоса подглядывал за ней. По телевизору шли новости, после которых передачи заканчивались, и они обычно ложились спать, пожелав друг другу спокойной ночи.

Сейчас же мама, выключив телевизор, повернулась к нему:

— Что, сынок, поговорим?

Саша затаил дыхание в ожидании ругани, упрёков, а может быть, и рукоприкладства, направленных в его адрес. Но мама села на диван и внимательно посмотрела на него.

— Я сейчас буду говорить, а ты не перебивай и не оправдывайся. Во-первых: алкоголь, а особенно вино — это гибель, тем более в таком возрасте. Твой отец не дурак был выпить, вот и пропил всё: ум, работу, семью. Связался с молодой алкашкой — и сгинул. Ты что, хочешь повторить его судьбу? Во-вторых: то, чем ты занимаешься со своим членом, называется онанизм, это тоже вредно. Ты ещё совсем молодой, и думать об этом рано, вот вырастешь, будет у тебя жена...

— И что будет тогда?

— Всё хорошо будет. По крайней мере, теребить свой член ты перестанешь.

— Мама, пацанам, у которых есть отцы, взрослые рассказывают про всё, в том числе и про это. А мне как быть — слушать враньё друзей или пытаться самому познавать?

— Никого не слушай и сам никуда не суйся, это чревато последствиями. А я подумаю, как возместить этот пробел в твоих знаниях. Давай спать, спокойной ночи.

Саша потянулся губами, чтобы поцеловать маму в щёку, по сложившемуся ритуалу, но она отвернулась.

— Если ты думаешь, что я простила тебя, то зря! Ложись, я тушу свет.

Мама пошла к выключателю, а он бухнулся на раскладушку. Следом за этим раздался громкий скрип, скрежет и щелчок, словно сломали палку о колено, и Саша очутился на полу. Старенькая раскладушка развалилась под его молодым, сильным телом. Мама обернулась и заулыбалась.

— Вот видишь, всё против тебя! Ну и где спать будешь?

— Я на пол матрас постелю.

— Не выдумывай! Из щелей холодом несёт, простынешь. Завтра своё ложе починишь, а сегодня одну ночь на диване поспим, расправляй.

Диван у них был классный — софа называется. Его растягиваешь на себя, укладываешь вертикальные подушки, и получается широченная кровать, где даже втроём спать можно. Саша быстро управился, а мама с полотенцем на плече пошла в ванную, приказав ему ложиться и засыпать. Какое там спать?! Он раньше, в детстве, часто спал с мамой, потому что зимой сильно мёрз. Мамочка прижимала его к себе крепко-крепко, и они засыпали до утра. А как теперь? Ещё "друг" вскочил, как по команде «смирно», и оттопыривал трусы, норовя разорвать их по швам. Он лёг, отвернулся к стене и стал ждать маму, но она задерживалась в ванне. От всего пережитого сон навалился на него и накрыл своим тёмным покрывалом.

Проснулся он словно от толчка и ещё от ощущения чего-то тёплого и мягкого на своём писюгане. Приоткрыл глаза и увидел, что мама, разметавшись во сне, закинула ногу ему на трусы, а руки подняла вверх, сладко посапывала и даже храпела потихонечку. Хуй его стоял как каменный и боясь разбудить мамочку, он осторожно переместил её ногу на простынь, ощущая при этом шелковистость и нежность кожи. Хотел снова отвернуться, но взгляд был прикован крепкими цепями к маминому телу.

Она во сне скинула покрывалку куда-то к пяткам и лежала, подогнув и слегка раздвинув ноги, вытянув вверх руки. Комбинация от этих манипуляций задралась почти на талию, обнажив голубые трусики, которые мама надела в ванне. Саша, затаив дыхание, прислушивался к маминому посапыванию. Нет, вроде крепко спит, тем более в гостях выпила. Вот он, момент, который он ждал, который представлял, надрачивая писюн и повторяя мамино имя. Бретелька на комбинашке сползла по плечу, обнажив часть красивой груди, а через тонкую ткань был виден вызывающе торчащий сосок. Вот туда-то его руки потянулись в первую очередь. Он тихонечко, невесомо положил ладонь маме на грудь и застыл в боязни, что разбудит, но сон её был глубок.

Рука осторожно начала мять ближнюю к нему титю, затем так же невесомо переместилась на вторую. Грудь у мамы была упругая и не влезала ему в руку. Он губами прижался к вершинке, в районе ключицы, а затем съехал вниз и осторожно, аккуратно взял губами сосок сквозь гладкую ткань. Внутри у него всё переворачивалось, дыхание сбивалось, и он решил сделать маленький перерыв, чуть отодвинувшись от мамы и взявшись рукою за дымящийся член. Сдрочнуть, что ли прям здесь? Нет, тогда он точно её разбудит, а этого так не хотелось. Мама что-то промычала тихонько во сне, он весь напрягся, но зря: она поелозила на диване и ещё больше повернулась на спину. Одна нога её вытянулась, а вторая согнулась и откинулась в его сторону.

Луна хорошо освещала комнату, и ему предстала картина, которую он не забудет никогда: раздвинутая мамина нога, полуобнажённая грудь и повёрнутое в сторону лицо. Он опять невольно потянулся к этому родному и желанному телу, понимая, что никогда и ничего между ними не может быть, но так хотелось хотя бы погладить, поцеловать эти ноги, небольшой животик и холмик в трусиках.

Он с дрожью в теле положил руку маме на колено и, поглаживая еле-еле гладкую ляжку, стал подниматься к заветному месту — схождению двух молочно-белых ног. Вот уже ладонь ощущает сквозь ткань волосики, пухлость лобка, мягкость половых губ, но всё это воздушно-невесомо, дабы не пробудилась их очаровательная хозяйка. Взяв губами сосок, он направился под резинку к вожделенной пизде, пальцем проторил дорогу между тёплых, влажных губ, погладил поросший кучерявыми волосиками лобок и, стиснув зубы, еле сдержал громкий стон, почувствовав, как начал дёргаться и изливаться его член в трусах. В голове был взрыв, тело трясло как в лихорадке. Мама замерла, перестала похрапывать и повернулась к нему:

— Саша, что с тобой, ты стонал? Где болит?

— Мама, всё нормально, сон плохой приснился.

Он отвернулся от мамы к стене, но не тут-то было. Мама прижалась к его спине и начала щупать лоб.

— Температуры вроде нет, может, живот болит?

Она положила ладонь ему на живот, а локоть коснулся мокрых, обтруханных трусов, и мама отдёрнула руку.

— Хорошо, Саша, спи, — развернулась к нему попой и опять мирно задышала.

Наутро мама кормила его завтраком и очень странно посматривала.

— Саша, у тебя бывает, что утром просыпаешься, а в трусах мокро, как будто описался?

— Мама! — он покраснел и опустил голову, чтобы не видеть пристального взгляда родительницы.

— Что, мама! Это естественный процесс, который происходит у всех мальчиков при взрослении, и не надо стесняться разговаривать со мною об этом.

— Да, у меня бывает такое, а в последнее время часто.

— Значит, ты уже созреваешь, как мужчина, правда маленький и глупый! — Она покачала головой. — Мы об этом поговорим с тобой вечером, а сейчас я — на работу, да и ты не задерживайся.

Она быстро накинула на плечи пальто и упорхнула, а Саша, сидя за столом, вспоминал свои ночные потуги, и писюган его наливался силой и мощью. Быстренько добежав по коридору до туалета, он сдрочнул в унитаз, закрыв глаза и представляя перед собой образ мамы, такой родной и недоступной. Когда вернулся в комнату, то твёрдо решил повторить вчерашнее: вытащил из-за шкафа раскладушку и с помощью молотка и зубила перебил алюминиевые трубки ещё в двух местах, затем аккуратно поставил своё ложе на место и побрёл в техникум.

Выходя из подъезда, он увидел Нинку. Она стояла на тротуаре и явно кого-то ждала.

— Саша, ты чего возишься, я ждать тебя замучилась.

Нинка подошла к нему и внимательно посмотрела в глаза.

— Что, мать вчера сильно ругалась?

— Терпимо.

— А про меня ничего не спрашивала?

— Так она же тебя не видела.

— Ну и хорошо, — лицо Нины посветлело, и она, хитро блестя глазами, промурлыкала:

— Завтра приди пораньше с занятий... Продолжим, что не закончили.

— А чего не сегодня, ты куда-то торопишься?

Она потупила глаза:

— Я не тороплюсь.

Саша прикинул, что тоже может два часа прогулять, и предложил:

— В квартире никого нет и не ожидается, пойдём! — и взял её за руку.

— Ишь, какой шустрый, — дёрнулась соседка, но глаза противоречили словам. — Ладно, мамка часа через три придёт, пошли.

И они, оглядываясь, как шпионы, забежали в подъезд. И было всё здорово, как вчера, но сейчас он раздел Нинку догола, разделся сам — и понеслась! Он неистово лизал и целовал волосатую пиздищу, сосал соски, покусывал губы, они прижимались друг к другу голыми телами и целовались до одури, опухшими губами. Рука его обследовала все уголки женского тела и, особенно, толстенькие нижние губки и дырочку, что скрывалась за ними. Нинку трясло, его тоже, и что должно было случиться — случилось! Он, как слепой котёнок, тыкался ей промеж ног, пока его хуй не взяли и не направили куда надо.

— Ты ебался хоть раз? — прошептала ему Нина на ухо.

— Нет, — дрожащим от возбуждения голосом ответил он.

— Я тебя научу.

Учитель она была хороший, и уже через несколько минут он вставлял что есть силы в узкую, влажную внутри пизду и неожиданно для себя начал обильно кончать в неё, вызвав этим у соседки возмущённый крик:

— Ты что, дурак, зачем в меня спускаешь?! Дети могут быть!!

Она резко выскользнула из-под него и, прихватив одежду, побежала в ванну, а он лежал опустошённый, с подрагивающимся членом, и по телу разливалась волна блаженства. Затем вытер хуй полотенцем, оделся и побежал в техникум, надеясь успеть на вторую пару. Вечером мама прямо с порога спросила:

— Ну что, раскладушку отремонтировал?

— Нет, сама посмотри.

Мама взглянула на развалины его ложа и недовольно хмыкнула:

— Вижу, что новую покупать нужно, а эту на помойку выкинуть. Хорошо, завтра после работы пойдём в магазин, а сегодня опять ложись со мною на диван.

— Хорошо, я только немного почитаю, включу настольную лампу, чтобы тебе не мешать.

— Отвернись, я переоденусь.

Он отвернулся, недоумевая, почему мама не пошла за ширму, и уставился в большое зеркало, которое висело на противоположной стене и в которое прекрасно просматривалась вся комната. Мама стояла к зеркалу спиной и медленно раздевалась. Сначала плечи покинула блузка, затем юбка с расстёгнутыми пуговицами упала на пол, и мама осталась в комбинации, которую тут же стала снимать через голову. Саша затаил дыхание, чуть слышно открывал рот и глотал воздух, как рыба, выброшенная на берег, друг разрывал штаны по швам и дёргался, как бешеный. Зеркало доложило ему о том, что мама, оставшись в одном нижнем белье, расстёгивает и снимает лифчик, одной рукой придерживая красивые груди с тёмно-коричневыми ореолами и торчащими сосками, а вторая рука снимает трусики.

Обнажилась белая, пышная попа, мама перешагнула через трусы и нагнулась, чтобы поднять упавший бюстгальтер. В тот миг он разглядел между ног кустики волос, щель, делящую писю на две части, и не мог поверить, что всё это происходит не во сне. Мама подняла руки вверх и надела комбинацию. Она что, голая с ним спать будет?! В голове его стучали молотки, и он, как в тумане, подошёл к столу, сел, открыл книгу и невидящими глазами уставился в неё. Мама тем временем легла на диван к стенке.

— Устала сегодня страшно, выпью снотворное, а то, боюсь, не усну. — Она запила таблетку водой и поставила стакан на этажерку. — Ты, Саша, тоже долго не засиживайся, вставать рано.

Он еле-еле просидел около часа за столом, сгорая от нетерпения, и наконец услышал ровное мамино дыхание. Быстро освободился от одежды, погасил лампу и осторожно прилёг рядом с мамой. Минуту или две выравнивал дыхание, а затем повернулся к ней и прошептал дрожащим голосом:

— Мамочка, ты спишь?

Мама, конечно, ничего не ответила, так как спала крепко, посапывая и подрагивая во сне, откинув голову на край подушки и раскидав ноги по всей кровати. Он осторожно сдвинул в сторону ножку, улёгся поудобнее и, сгорая и дрожа от страсти, положил ладонь на мягкую грудь и начал её аккуратно сжимать через комбинашку. Вторая рука сама потянулась и спустила с плеча бретельку, грудь покинула убежище и оказалась перед его глазами. Это было прекрасное зрелище, он не сдержался и взял сосок в рот.

Приятно-мягкий, он затвердел за несколько мгновений, пока Саша обрабатывал его языком и тихонечко посасывал. Он внимательно посмотрел на мамино лицо, оно было прекрасным и безмятежным: ресницы чуть подрагивали, губы по-детски сложились в трубочку. Мама спала. Он перестал дышать, положил руку ей на ляжку и пополз ладонью вверх, задирая комбинацию, пока не уткнулся в поросший жёсткими, курчавыми волосиками холмик. Проведя нежно пальцем по щёлке, он нащупал дырочку и осторожно вошёл туда на две фаланги.

Внутри у мамы было жарко и мокро. Ему подумалось, что он сейчас может полизать эту недоступную пизду — мама очень крепко спит, и можно делать всё. Руки приподняли и отодвинули ножку, а губы впились в это остро пахнущее, с терпким вкусом лакомство и целовали его, и облизывали. Он приспустил трусы до колен и стал тереться о мамино бедро дымящимся хуем, но тут с ужасом почувствовал, что мамина ладонь опустилась на ствол и крепко его сжала. Он поднял вверх безумный взгляд, встретился с мамиными открытыми глазами и хотел резко отодвинуться, но вскрикнул от боли: одной рукой мама крепко держала член, а второй взяла его за подбородок. Он весь напрягся, ожидая сильного удара по голове, но услышал тихий голос:

— Испугался, Сашенька? Вот такая у тебя мама — и вчера не спала, и сегодня притворялась.

Мама говорила чуть слышно, каким-то отрешённым голосом, но уж лучше бы кричала и била его!

— Мама, — шевельнулся он.

— Молчи, — прикрикнула она. — Ты мальчик уже взрослый, должен понимать. Я вот вчера у подруги была, выпили мы, поплакались по-бабски о холодных постелях, а она возьми да и признайся мне, что её уже год как сынок обхаживает, и счастлива она безмерно!

Саша аж оторопел от таких маминых признаний.

— Галина мне и предложила. У тебя, говорит, такой сын — умница, красавец, попробуй 7его на себя затащить. Я жутко на неё накричала, сказала, что ноги моей в их доме не будет. Но пока шла домой, думала. Ты без отца растёшь, об этом, понимаешь, о чём, ничего не знаешь, а оболтусы дворовые могут такого нарассказывать, что испортят на всю жизнь, да и с незнакомыми девками знаться — только болезни плохие наживать. Пришла я вчера, легла, только дремать стала, как почувствовала, что ты эту проблему уже в свои руки берёшь. Хотела как будто бы проснуться, но ты обспускался раньше времени. Тогда я и решила весь этот разговор на сегодняшнюю ночь оставить. Что скажешь, сынуля?

Он сидел рядом, с опавшим членом в маминой руке, и не знал, что ответить. Но умница мама решила всё за него.

— Мы должны с тобой договориться: всё, что произойдёт в этой комнате — тайна для всех, которую нельзя озвучивать нигде и никогда. Вот видишь, сама сопротивляясь этому изо всех сил, я приняла доводы своей подруги и согласилась с ними. А потому я сейчас преподам тебе первый урок. Раздевайся!

Пока он снимал трусы, мама стянула комбинацию, оставшись абсолютно голой, легла на спину и пальцем указала ему, чтобы прилёг рядом.

— Понимаешь, Саша, то, что мы будем делать — это очень греховно и осуждаемо людьми, но я люблю тебя как единственного сына и готова пойти на эту жертву. Наверное, впоследствии ты будешь осуждать меня, может быть, возненавидишь... — и на щеках мамы заблестели две дорожки из слёз, она беззвучно плакала, отвернув от него лицо.

— Мамочка, родная, — он придвинулся, обнял её и начал целовать плечи. — Дороже и любимее человека, чем ты, у меня нет. Я пойду, постелю матрас на полу.

Мама ничего не ответила, продолжая плакать, и он рывком сел на диване, но тут же был повален обратно крепкой маминой рукой. Она повернула к нему своё заплаканное лицо, которое он начал с нежностью целовать: щёки с солоноватым вкусом слёз, носик, подбородок и, конечно же, полные, мягкие губы. Они слились в долгом, крепком поцелуе, и мама, тесно прижавшись к нему всем телом, оторвала губы и стала лихорадочно шептать:

— Сашенька, хороший мой, Сашенька, любимый, — и всё сильнее и сильнее вдавливалась в его тело грудью, животиком и волосатым бугорком. Он опустил голову, взял губами сосок и начал его облизывать и сосать, а мама закрыла глаза, откинулась на подушку и сладко постанывала. Пробежавшись с поцелуями по животику и поиграв языком с пупком, он опустил голову между приветливо распахнутых ножек, взялся за мамины ляжки и, воткнувшись носом в дырочку, стал лизать толстые волосатые губы.

— Выше, выше, — шептала мама, обняв его рукою за затылок и направляя к торчащему крупной ягодой клитору.

Он схватил его губами, как голодный ребёнок соску, и стал яростно засасывать, а мама тем временем извивалась попой по простыне и стонала. Вдруг её тело замерло, и ему в рот пролилась жидкость, очень необычная на вкус и запах. Часть он проглотил, остальное вылилось на диван большим пятном. Мама тихонько взвыла и затряслась, прижимая его голову к пизде.

А хуй его тем временем готов был взорваться в каждую минуту, но он старался думать о чём-нибудь отвлечённом, чтобы этого не произошло. Поняв, что уже пора, он оторвался от маминой пизды, залез между широко расставленных ножек и стал тыкаться дубинкой куда-то, не попадая и злясь. Мама открыла глаза, взяла член рукою и направила его к желанной дырочке, так, что ему оставалось только засунуть. Через мгновение он был внутри мокрого, жаркого, как печка, влагалища и начал подниматься и опускаться на маме, а она, обхватив его руками за задницу, подавалась навстречу, тряслась и стонала:

— Сашенька, хорошо-то как! Я такого не испытывала уже лет пять, а вот пришлось с сыночком любимым. Сашенька, золотко моё, быстрее!!

Он начал долбить как отбойный молоток, и через мгновение река спермы ударила в маму и мощным потоком омыла изнутри бархатные стенки. Мама вновь замычала и затряслась как в припадке, схватила его лицо и стала его нацеловывать с какой-то одержимостью. После того как мама сходила в ванну, а он вытер своего петуха о простыню, они лежали и отдыхали.

— И всё равно мне стыдно перед тобой, что не смогла сдержать женские инстинкты, но это так трудно, Сашенька! Что же мы будем дальше делать, как будем жить дальше?

— Хорошо жить будем, — с улыбкой ответил он и поцеловал маму в губы, искренне веря своим словам.

Раскладушку они так и не купили. Мама сказала: «Зачем тратить деньги, если и на диване хорошо». Саша не возражал. Диван был широкий, мягкий и засыпать на нём рядом с мамой, оказалось самым приятным делом на свете. Первые дни он ещё стеснялся, ложился на самом краю, повернувшись к стене. Но мама сама придвигалась к нему, обнимала, клала голову на плечо. И он таял. И всё повторялось — ночью, под покровом темноты, когда весь дом затихал, а за стеной у соседей уже не слышалось ни звука.

Они стали настоящими любовниками. Не просто матерью и сыном, которые однажды переступили черту. Нет. Они стали мужчиной и женщиной, которые делили одну постель, одно одеяло, одно дыхание на двоих.

Мама оказалась страстной. Саша и не подозревал, что под её строгим учительским обликом скрывается такая женщина. Она стонала, выгибалась, шептала ему на ухо такие слова, от которых он краснел и одновременно возбуждался ещё сильнее. Она сама брала инициативу, сама предлагала новые позы, сама учила его тому, чего он не знал.

Он же, молодой и ненасытный, готов был заниматься с ней любовью сутками. Каждую ночь он ласкал её — губами, языком, пальцами. Она отвечала ему тем же. Они целовались до опухших губ, прижимались друг к другу всем телом, и казалось, что весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать.

Днём они вели себя как обычно. Мама ходила на работу, Саша — в техникум. Вечерами ужинали, смотрели телевизор, обсуждали новости. Никто из соседей ничего не замечал. А ночью диван превращался в их супружеское ложе. Так прошёл месяц интенсивного секса.

В конце месяца мама засобиралась в поликлинику. Саша не придал этому значения — мало ли, обычный осмотр. Но когда она вернулась, лицо у неё было бледное, а в руках она держала направление.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего особенного, — ответила она. — Задержка. Врач сказал, что, возможно, беременность. Нужно ещё раз прийти через неделю.

Саша замер. Беременность. От него. От родного сына. Это было и страшно, и как-то по-особенному, по-новому возбуждающе. Через неделю мама пошла снова. И у кабинета врача столкнулась с Нинкой. Та сидела на стуле, бледная, с заплаканными глазами.

— Тётя Наташ, — прошептала Нинка. — Вы тоже… сюда?

— Да, — ответила соседка. — А ты что?

Нинка опустила глаза.

— Я… я сделала аборт. Вчера. Тайком от мамы. Не хочу, чтобы она знала.

Наталья села рядом. Помолчала.

— Больно было?

— Очень. И страшно. Я одна. Никому не сказала.

Она взяла её за руку.

— Дурочка ты. Надо было сказать. Я бы помогла.

— Не могла. Стыдно.

Они посидели ещё немного. Потом Нинку вызвали, и она ушла, пошатываясь. Наташа осталась сидеть. И в этот момент она твёрдо решила: если беременность подтвердится — она оставит ребёнка. Дома рассказала Саше о встрече с Нинкой. И... о своём решении.

— Я оставлю, — сказала она. — Если это правда залёт.

Саша посмотрел на маму. Внутри у него всё сжалось. Он понимал, что это значит. Что их тайна станет ещё сильнее. Что им придётся многое изменить в своей жизни.

— Ты точно уверена в этом? — спросил он.

— Да. Я хочу этого ребёнка. Твоего ребёнка. Нашего.

Он обнял её крепко-крепко и расцеловал.

— Тогда я буду с тобой. Всегда!

Через неделю врач подтвердил беременность. Срок — пять недель. Мама ушла в декрет в конце учебного года. В школе её, конечно, расспрашивали — кто отец, почему одна. Она отвечала уклончиво: «Так получилось. Человек уехал». Ей сочувствовали, но не лезли в душу.

А в районе, где они жили, началась своя суета. Очередь на квартиры была длинной, но маме как учительнице с ребёнком (и как матери-одиночке) дали расширение. Однокомнатную квартиру. Пусть сорок квадратов, но зато отдельную, свою. В новом районе. На другом конце города. Там их никто не знал. Они переехали за месяц до родов.

Роды прошли в конце июля. Девочка родилась крепкая, громкая, с тёмными волосами и серыми глазами. Мама назвала её Наташей — в честь себя. Саша держал дочку на руках и не мог поверить, что это его ребёнок. Его и мамы. Он смотрел на её крошечные пальчики, на её сонное личико и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и радостное.

Для всех окружающих они были матерью и сыном. Мать-одиночка с двумя детьми — сама и сын от первого брака. Никто не задавал вопросов. А дома, когда закрывалась дверь, они становились тем, кем были на самом деле — любящей супружеской парой.

Мама кормила Наташу грудью, а Саша сидел рядом и смотрел. Он видел, как набухает её грудь, как течёт молоко, и это возбуждало его. Иногда, когда Наташа засыпала, они занимались любовью — тихо, чтобы не разбудить. Но теперь это было ещё слаще, потому что они были не просто любовниками, а родителями.

Саша окончил техникум, устроился на работу. Мама продолжала работать в школе. Наташа росла, и все говорили, что она похожа на мать. Никто не догадывался, что на самом деле она — дочь своего брата.

Они жили долго и счастливо. Как муж и жена. Как мать и сын. Как два человека, которые нашли друг друга в этом мире и не побоялись быть вместе. Наташа выросла, вышла замуж, родила детей. Саша и мама стали бабушкой и дедушкой. И до конца своих дней они хранили свою тайну. Ту самую, которую никто никогда не узнал.

Конец.