В другом вагончике Влад действительно потерял счёт. Цифры стёрлись из сознания, оставив только ощущения — липкие, горячие, пульсирующие. Члены сменяли друг друга в его рту без перерыва, скользя по языку, упираясь в глотку, заставляя сглатывать слюну пополам с предэякулятом. Кто-то держал его за волосы, насаживая лицом на свой ствол, кто-то сзади раздвигал его ягодицы и входил в разгорячённую, смазанную спермой задницу одним грубым, влажным толчком.

Он сосал жадно, по-собачьи, давясь и захлёбываясь, когда струя спермы ударяла прямо в нёбо. Он глотал, не разбирая вкуса, лишь чувствуя, как что-то густое и тёплое протекает по пищеводу внутрь, наполняя его живот чужим семенем. Каждый глоток был печатью его падения, каждое сглатывание — шагом в бездну полного подчинения.

В его попке побывало столько членов, что мышцы перестали сопротивляться. Анус зиял открытой, влажной дырой, готовой принять любой размер, любую форму. Его трахали раком, лёжа на спине с задранными ногами, сидя сверху, когда он насаживался сам, подпрыгивая на чужих бёдрах. Мужчины шлёпали его по ягодицам, оставляя красные отпечатки ладоней, которые тут же заливала вытекающая сперма. Его обзывали — «петушара», «девочка», «подстилка», «сопливая шлюха». Каждое слово врезалось в его сознание раскалённым клеймом, но вместо боли рождало странное, томительное возбуждение.

Рядом постоянно щёлкала камера телефона. Его снимали крупным планом — лицо, залитое спермой и слезами, раскрытый рот, влажный язык, тянущийся к головке члена. Снимали, как он стоит на четвереньках, а двое мужчин входят в него с двух сторон сразу, растягивая до предела. Снимали, как по его гладким бёдрам стекают белёсые дорожки.

И его член стоял. Стоял твёрдо, пульсируя в такт толчкам, упираясь в собственный живот или в грязный матрас. Это было самое страшное унижение — его тело предавало его, находя наслаждение в том, от чего разум должен был кричать. Каждый грубый толчок в задницу отдавался сладкой судорогой в паху. Каждый глубокий засос члена, упирающегося в горло, заставлял его собственный ствол вздрагивать и сочиться липкой влагой.

В какой-то момент Влад перестал быть Владом. Плёнка реальности порвалась. Он провалился в горячий, влажный, пахучий кокон, где были только члены, рты, задницы, сперма и пот. Он стал куклой. Механической куклой для секса, которая открывает рот, когда к нему подносят член, и раздвигает ноги, когда слышит за спиной хриплое «нагнись». Он стал шлюхой — грязной, дешёвой, многоразовой шлюхой для целой стройки.

И тут случился перелом. Стон, который вырвался из его груди, когда очередной мужик кончил ему глубоко в задницу, был не просто стоном боли или унижения. Это был стон животной, голодной похоти. Влад поднял голову, мутные глаза лихорадочно блестели в тусклом свете лампочки. Он посмотрел на стоящих вокруг мужчин, на их влажные, ещё не остывшие члены, и его губы, разбитые и опухшие, зашевелились.

— Ебите... — прошептал он хрипло, но в тишине вагончика это слово прозвучало как гром. — Ебите меня... Пожалуйста...

Мужики замерли, переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то сплюнул.

— Чё, сука, мало? Ещё хочешь?

Влад не кивнул. Он рухнул на четвереньки, раздвинул колени как можно шире, прогнул спину и выставил задницу, блестящую от спермы. Он опустил голову к матрасу и, зажмурившись, закричал, захрипел, завыл в голос:

— ЕБИТЕ МЕНЯ! ХОЧУ! ЕЩЁ! ПОЖАЛУЙСТА! ВСЕХ ХОЧУ! В РОТ! В ЖОПУ! НА ЛИЦО! КОНЧАЙТЕ В МЕНЯ! Я ВАША ДЕВОЧКА! Я ВАША ШЛЮХА! НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ! НЕ ПОКИДАЙТЕ МЕНЯ ПУСТЫМ!

Слова лились из него грязным потоком, перемежаясь всхлипами и стонами. Он царапал матрас ногтями, мотая головой, выгибаясь так, чтобы его задница казалась ещё более открытой и доступной.

Это был полный, абсолютный слом. Сопротивления не осталось — только жажда наполнения.

— Охереть, — выдохнул один из мужиков. — Слышь, пацаны, тёлка в отрыв пошла. Надо обслужить качественно.

Следующие полчаса стали для Влада адом и раем одновременно. Его желание исполнили. Трое мужчин вошли в него одновременно. Один сел на лицо, вдавливая член глубоко в горло, так что Влад мог только мычать и судорожно заглатывать воздух носом. Второй вошёл в задницу, раздвинув зияющие края. Третий — скользнул ему между ног, втиснув член в тесное пространство перед задним проходом, туда, куда обычно не заходят, но сейчас, разгорячённый и мокрый, он принял и его.

Влад чувствовал, как три члена трутся друг о друга внутри его тела, разделённые только тонкими перегородками. Это было невыносимо, переполняюще, уничтожающе. Он кончил снова, хотя думал, что в нём не осталось спермы. Из его члена вырвалась лишь прозрачная, вязкая струйка, но оргазм был таким мощным, что перед глазами вспыхнули белые пятна.

— Хорошая девочка, — прорычал мужик, трахавший его в рот, и кончил, заливая горло густым, тёплым потоком. Влад глотал, не поперхнувшись, чувствуя, как сперма смешивается с его собственной слюной и стекает по подбородку.

Следом кончил тот, что был в заднице. Влад почувствовал, как внутри него разливается горячая волна, заполняя кишечник. Мужик вышел, и из ануса сразу потекла белая жижа, закапала на матрас.

Третий, который трахал его между ног, с силой выдернул член и направил струю прямо Владу в лицо, залепляя глаза и губы.

Влад рухнул на бок, тяжело дыша, лёгкими хватая воздух. Его тело было сплошь покрыто слоем спермы, пота и чужой слюны. Волосы слиплись, кожа липко блестела. Он был разорван, уничтожен, превращён в месиво.

Но когда боль стихла, уступив место тупой, тянущей пустоте внизу живота, Влад снова открыл рот.

— Ещё... — просипел он еле слышно, почти беззвучно. — Кто-нибудь... Ещё... Не оставляйте меня...

Он протянул дрожащую руку к ближайшему стоящему члену, обхватил его пальцами и поднёс к своим опухшим губам, раскрывая их, словно цветок, жаждущий влаги.

Мужчины вокруг заулыбались. Кто-то уже доставал новую порцию смазки, кто-то наливал в стакан мутную жидкость, чтобы напоить свою новую любимую игрушку.

Вагончик наполнился новым ритмом. Тело Влада снова начало раскачиваться, принимать, сосать, наполняться.

Он был идеальной шлюхой. Самой покорной, самой голодной, самой благодарной.

Хасан, наблюдавший через щель в двери за происходящим, довольно цокнул языком. Он повернулся к стоящему рядом Эльчину.

— Мать работает в соседнем вагончике. Сын — в этом. Лучшие шлюхи, которых я когда-либо видел. Мы их не отпустим. Эти двое останутся здесь навсегда. У нас теперь есть постоянный источник развлечения для работяг.

Эльчин хлопнул Хасана по плечу, и они направились к выходу из стройки, оставляя позади шум, стоны, чавканье и влажные шлепки, доносившиеся из двух старых вагончиков, где мать и сын исполняли одну и ту же песню — песню полной, абсолютной, добровольной капитуляции.

Виктория лежала на спине, раскинув ноги, и её тело напоминало поле боя — залитое, опустошённое, но всё ещё открытое. Сперма покрывала её густым слоем: влагалище было наполнено до краёв, тёплая жидкость сочилась из него и стекала по ягодицам на грязный матрас. Анус зиял, окружённый беловатой каймой, и из него тоже вытекали струйки, смешиваясь с потом и смазкой. Грудь, размером 3, обвисшая после многих лет, теперь блестела от липких пятен — кто-то кончил прямо на соски, и капли засыхали, стягивая кожу. Её рот был открыт, язык вывалился наружу, и на нём ещё оставался вкус чужого семени — горьковатый, солёный, насыщенный. Волосы, некогда аккуратно уложенные, теперь слиплись в сосульки, пропитанные спермой и слюной. Ноги были разведены в стороны, на внутренней стороне бёдер застыли белёсые дорожки, а на коленях — красные следы от грубых рук.

Она уже не считала. Числа потеряли смысл. Были только члены — толстые, тонкие, обрезанные, необрезанные, твёрдые или полумягкие, которые входили в неё по очереди или одновременно. Она принимала их в рот, в вагину, в задницу. Она глотала, давясь, когда струя ударяла в горло, и сглатывала, не разбирая вкуса. Её шлёпали — по ягодицам, так что кожа горела и вибрировала, по грудям, отчего соски наливались кровью, по лицу, когда она закрывала глаза. Каждый шлепок вырывал из неё всхлип, но не протест — только покорность.

Вокруг щёлкали камеры телефонов. Её снимали со всех ракурсов: крупным планом — раздвинутые половые губы, из которых вытекала сперма; её лицо с закатившимися глазами и открытым ртом; её задницу, когда мужчина выходил и из ануса выплёскивалась белая жижа. Кто-то вставил телефон ей между ног и снимал, как она сама пальцами раздвигает складки, показывая глубину наполнения.

И вдруг сквозь туман, в котором Виктория уже почти растворилась, пробился голос:

— Давай, лижи ей. Вылизывай всё, что мы туда налили.

Она не сразу поняла, что это обращаются не к ней. Где-то сбоку раздалось движение, шорох коленей по матрасу, и затем — прикосновение. Тёплый, влажный язык коснулся её промежности. Мягко, неуверенно, словно пробуя на вкус.

Виктория дёрнулась, попыталась приподнять голову, но чья-то тяжёлая ладонь надавила ей на грудь, прижимая обратно.

— Лежи, сука. Твой сынок тебя чистит.

Эти слова пробили пелену. Виктория широко раскрыла глаза, и сквозь мутную пелену слёз и спермы она увидела его. Влад. Её сын. Он стоял на коленях между её ног, опустив голову, и его язык скользил по её половым губам, собирая густую, липкую сперму. Его волосы были спутаны, лицо залито, на губах блестела чужая слюна. Он выглядел так же уничтоженно, как и она, но в его движениях была какая-то животная сосредоточенность.

— Влад... — прошептала она, но горло перехватило, и вместо слов вырвался только хрип.

Сын не поднял головы. Он продолжал лизать, погружая язык глубоко внутрь, вычерпывая то, что оставили после себя десятки мужчин. Он облизывал её складки, собирал сперму с клитора, втягивал её в рот, сглатывал. Его язык проникал во влагалище, насколько хватало длины, и Виктория чувствовала, как он касается стенок, раздражая их, вызывая новый спазм. Она была настолько чувствительной, что каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом в низу живота.

— Ммм... — вырвалось у неё помимо воли. Она сама не знала, стон это или всхлип.

Мужчины вокруг засмеялись, засвистели.

— Смотри, мамка тащится! Сынок хорошо вылизывает, да?

— А ну, Влад, не пропускай ни капли. Если хоть одна капля останется — мы тебя заставишь всю стройку отсосать.

Влад мычал что-то невнятное, но не останавливался. Его язык перешёл к анусу, и он начал вылизывать и его, собирая сперму, которая вытекала оттуда. Он обводил кругами сфинктер, проникал внутрь кончиком языка, заставляя Викторию выгибаться и сжимать простыню пальцами.

— Да... да... — шептала она, сама не понимая, что говорит. — Ещё... вылижи меня... всю...

Она чувствовала, как её собственное возбуждение возвращается, смешиваясь с унижением и ужасом. Сын, её сын, лижет её промежность, полную чужой спермы, и это вызывает в ней не отвращение, а странное, запретное тепло. Она понимала, что это конец. После такого не будет возврата.

Влад поднял голову. Его губы блестели, подбородок был мокрым. Он посмотрел на неё — в его глазах была пустота, но в пустоте этой горел крошечный огонёк покорной преданности.

— Мама... — прошептал он одними губами. — Я всё сделал... Я всё вылизал...

Он наклонился и поцеловал её в живот, оставляя влажный след. Затем его губы скользнули выше, к груди, и он начал облизывать её соски, собирая засохшую сперму.

— Хороший мальчик, — сказал кто-то сзади и хлопнул Влада по заду. — Теперь ты её оближешь всю, до последней капли. А потом, — голос стал жёстче, — мы тебя опять трахнем, и ты снова будешь её лизать. И так по кругу, пока не насытимся.

Виктория закрыла глаза. Слёзы смешались со спермой на её щеках. Она слышала, как её сын чавкает, облизывая её грудь, как его язык собирает капли с её ключицы, как он целует её шею, словно пытаясь вернуть ей хоть немного тепла в этом аду.

Но тепла не было. Было только влажное, липкое, бесконечное падение. И она падала вместе с ним, мать и сын, связанные одной цепью спермы и унижения, под одобрительные крики мужчин, которые снимали это на телефоны, чтобы потом пересматривать и смеяться.