Вечерний аэропорт был почти пуст. Неудивительно - рейс в девять вечера на юг, не самый популярный. Мы с мамой сидели в зоне ожидания у выхода на посадку, и вокруг было так тихо, что слышно, как кто-то ковыряется в телефоне в пяти метрах от тебя.

Мама нервничала. Я это видел сразу. Даже без слов. Она сидела прямо, но как-то напряженно, пальцы непрерывно перебирали край сумки, взгляд скользил по вывескам, указателям, а потом снова возвращался к выходам на посадку, где уже сновали служащие в форменной одежде. Ее лицо было чуть бледнее обычного, а в уголках глаз я заметил тонкие морщинки, которые появлялись только в моменты сильного волнения.

— Ты чего так смотришь? - спросила она, не глядя на меня, все еще сканируя пространство вокруг.

— Ничего, - отмахнулся я. - Просто думал.

Она кивнула, но продолжала сидеть так же напряженно. Я знал, что мама панически боится летать. Вся ее жизнь - деловая, собранная, уверенная в себе - в самолете превращалась в непрерывную борьбу с невидимым врагом, который звался «высота» или «турбулентность». И вот она согласилась на эту командировку. Важная, от которой нельзя отказаться. И решила взять меня с собой. Чтобы не лететь одной. Я понимал, что мое присутствие - это ее психологическая опора. Но одновременно чувствовал и неловкость: обычно такая сильная, а теперь - чуть ли не ребенок.

Мама достала из сумочки небольшой пластиковый блистер с таблетками, щелкнула его, извлек одну белую капсулу и запила водой из бутылки, стоявшей на столике между нашими креслами.

— Ты не переборщишь? - мягко спросил я. - Если накачаешься таблетками, мне придется тебя тащить на себе и через аэропорт, и в самолет, и из самолета.

Она кивнула, положила блистер обратно в сумку. - Ладно.

Прошла минута. Две. Мама снова тянется к сумке. Я перехватил ее руку.

— Мы же только что говорили, - укоризненно сказал я.

Она виновато улыбнулась. - Это последняя. Клянусь.

Я посмотрел на нее, но сдался. Она все равно выпила таблетку. Я вздохнул. Мама - как ребенок. Скажи ей не делать чего-то, и она сделает это, но только после того, как трижды об этом спросит.

— Я отлучусь на минутку, в туалет, - сказал я, вставая. - Пока меня не будет, чтобы никаких таблеток, понятно?

Она смотрела на меня, кивнула. - Понятно. Никаких таблеток.

Я пошел в туалет, умывался холодной водой, смотрел в зеркало. Странно видеть маму в таком состоянии. Обычно она - железная леди. Уверенная, решительная, всегда знает, что и как делать. А сейчас - как ученица перед экзаменом, которой ничего не известно. Я подумал о предстоящем перелете, о том, что мне предстоит быть рядом и следить за ней, как за маленькой девочкой, которая боится темноты.

Вернувшись, я сразу заметил разницу. В глазах мамы появился блеск, движения замедлились, черты лица стали чуть более расслабленными. Она сидела, улыбалась самой себе какой-то вялой улыбкой.

— Ты что-то сделала? - спросил я, садясь рядом.

Она отмахнулась. - Ничего. Просто чувствую себя лучше.

Я укоризненно посмотрел на нее. Она не выдержала взгляда и улыбнулась еще шире.

— Ладно, признаюсь, - сказала она. - Я выпила еще одну. Но это точно последняя!

Я вздохнул, но не стал спорить. Уже поздно. Главное - чтобы она не уснула до взлета, потому что потом ее не разбудить.

— Объявляют посадку, - сказал я, глядя на табло.

Мама вздрогнула и быстро встала. Я помог ей собрать вещи, следил, чтобы она ничего не забыла. К моему облегчению, она двигалась сама - медленно, но уверенно. Мы прошли к выходу и вошли в салон самолета.

Самолет был почти пустой. Вечерний рейс, приглушенное освещение, большинство пассажиров, кажется, уже были на борту и сидели в своих креслах, занимаясь своими делами. Мы нашли свои места - у окна и у прохода. Мама села рядом со мной, у окна.

— Здесь хорошо, - сказала она, устраиваясь в кресле. - Я люблю смотреть, как мы взлетаем.

Она всегда говорила это перед каждым рейсом, а потом во время взлета закрывала глаза и сжимала мои руки до боли в косточках.

Я застегнул ей ремень безопасности, проверил, удобно ли ей.

— Все хорошо? - спросил я.

Она кивнула. - Отлично.

Самолет выруливал на взлётную полосу. Мама напряглась, схватила подлокотник, костяшки пальцев побелели. Я пытался отвлечь ее разговором о чем-нибудь простом - о работе, о погоде, о том, что мы будем делать в городе, куда летим. Но она почти не слушала, лишь кивала в ответ, а взгляд был устремлен вперед, на кабину пилотов.

Взлет. Самолет рванулся вперед, потом вверх. Мама зажмурилась, сжала зубы, и я почувствовал, как ее рука сжала мою еще сильнее. Она дышала часто и поверхностно, а когда самолет набрал высоту и выровнялся, она выдохнула и открыла глаза.

— Вот и все, - сказала она, но я видел, что она все еще напряжена.

И тут она достала из сумки блистер с таблетками. Я хотел что-то сказать, но уже поздно. Она извлекла еще одну таблетку, запила водой и только потом посмотрела на меня.

— Последняя, - пообещала она, как бы оправдываясь.

Я только покачал головой и грустно улыбнулся. Ну что ж, пусть будет. Главное - чтобы она уснула и не мешала мне.

После взлета и набора высоты в салоне погасили свет. Остались только тусклые индивидуальные лампы и аварийная подсветка. Полумрак. Большинство пассажиров вокруг, судя по всему, тоже дремали или занимались своими делами. Мама сидела рядом, привалившись ко мне, и смотрела в иллюминатор.

— Ты не хочешь чего-нибудь? - спросил я, когда стюардесса начала разносить напитки.

Мама не ответила. Она спала. Я отказался от напитков за нее, взял себе что-то холодное и сладкое. Стюардесса ушла, и мы остались в полумраке, вдвоем.

Я сидел и смотрел на маму. Ее голова была наклонена в мою сторону, и из-за этого вырез на ее блузке немного расстался, открывая кусочек кожи и край лифчика. Я заметил это, смутился и отвел взгляд, но потом снова посмотрел. Странно. Моя мать. И в то же время - очень привлекательно. Я боролся с собой: это же мама. Нельзя так. Но любопытство и желание были сильнее.

Я осторожно, медленно протянул руку. Сердце колотилось, дыхание перехватывало. Я касался ее груди через ткань блузки и лифчика - пальцы чувствовали гладкую ткань и форму под ней. Ощущение было приятным, теплым, знакомым и в то же время чужим. Я проводил рукой по кругу, потом легонько сжал. Мама не реагировала. Она спала.

Я убрал руку. Приступ вины и страха: что если она проснется? Что если заметят пассажиры или стюардессы? Я сел, затаив дыхание, прислушиваясь к звукам вокруг. Мама спала. Салон был тих. Никто ничего не заметил.

Но соблазн был слишком силен. Я снова решился. Осторожно расстегнул пуговицы на блузке мамы - пальцы подрагивали, каждая пуговица давалась с усилием. Я аккуратно достал ее грудь из лифчика, сдвинув чашку в сторону. В полумраке ее грудь выглядела особенно привлекательно - маленькая, с аккуратным соском. Я завороженно смотрел.

Я начал ласкать ее грудь - осторожно, кончиками пальцев, потом смелее. Ощущения: мягкость кожи, тепло, тяжесть груди в ладони. Я проводил пальцем по соску, потом легонько сжал. Он стал твердым. Мама вздохнула во сне, но не проснулась.

Я продолжал. Моя ладонь скользила по ее коже, я чувствовал, как под пальцами напрягается ткань лифчика, потом снова обнаженная кожа. Возбуждение нарастало, дыхание становилось прерывистым. Я не мог оторвать взгляда от ее груди, от ее соска, который я ласкал.

Мама вдруг что-то пробормотала во сне. Я замер - душа ушла в пятки, рука застыла на ее груди. Я сидел, не дыша, не убирая руку, в полной панике. Она пробормотала что-то неразборчивое, затихла. Я подождал еще немного, прислушался. Она успокоилась, дыхание стало ровным. Спала.

Я продолжил ласкать - теперь смелее, с чуть большей уверенностью. Я сжимал сосок, тер его, ощущал, как тот реагирует. Мама снова пробормотала - на этот раз я разобрал слова: «Дорогой, как я соскучилась».

Я снова замер. Мысль: «дорогой» - к кому она обращается? Мама в разводе уже пять лет. Одна. Может, она видит во сне папу? Или какого-то другого мужчину из прошлого?

Мама бормотала дальше: «Дорогой, почему ты остановился? Мне было хорошо».

Я был ошеломлен, но эти слова действовали на меня как разрешение. Я возобновил ласки - смелее, увереннее. Сжимал сосок, ласкал грудь. Мама начала тихо постанывать во сне - едва слышно, но я различал этот звук. Возбуждение накрыло меня волной.

Внезапно в салоне включился свет. Я в панике - резкий выброс адреналина. Я торопливо, неловко застегнул маме блузку, но в спешке не заправил грудь обратно в лифчик - просто застегнул пуговицы поверх. Грудь осталась под блузкой, но вне лифчика. Я откинулся в кресло, пытаясь выровнять дыхание.

Оказалось, свет включили для раздачи еды. Стюардессы катили тележки по проходу. Я понял, что опасности не было - это обычная процедура. Сердце все еще колотилось, но я взял себя в руки.

Стюардесса подошла, предложила еду. Я взял порцию для себя. Мама продолжала спать, не реагируя на свет и движение. Ее блузка была застегнута, но грудь так и осталась слегка обнаженной под ней — лифчик был сдвинут, и из-под выреза проступал аккуратный контур. Я переживал, что стюардесса, наклоняясь, может заметить. И вот, когда она протягивала мне поднос, ее взгляд на мгновение задержался на маме. Она улыбнулась как-то загадочно и мягко сказала: "Дама спит так крепко". Мама не пошевелилась, а я только кивнул, чувствуя, как щеки слегка горят. Казалось, стюардесса все поняла. Я ел, стараясь выглядеть спокойно, обыденно — как обычный пассажир. Во время еды я немного успокоился. Но внутренний конфликт не утихал. Я терзался: что будет, если мама проснется и поймет, что блузка была расстегнута, что грудь не в лифчике? Что будет, если кто-то из пассажиров или стюардесс что-то заметит? Страх и вина. Но одновременно я с удивлением и тревогой обнаружил, что страх разоблачения не подавляет возбуждение, а усиливает его. Эта мысль пугала меня еще больше.

После ужина свет в салоне снова приглушили. Пассажиры затихли. Полумрак вернулся. Мама все так же спала, привалившись ко мне. Я сидел, переваривая произошедшее и борясь с собой. Возбуждение не спадало. Я колебался - но решился пойти дальше.

Я положил руку маме на ногу - поверх юбки, чуть выше колена. Медленно, осторожно начал двигать ладонью вверх, сдвигая ткань юбки. Ощущение тепла ее тела через ткань, затем - когда юбка сдвинулась выше - прикосновение к голой коже. Сердце билось где-то в горле, во рту пересохло, возбуждение было почти невыносимым.

Мама вздохнула во сне и раздвинула ноги - чуть, но заметно. Я замер, рука застыла на ее бедре. Я не знал, что это - бессознательная реакция, случайное движение, или что-то еще. В панике я ждал. Мама не проснулась, дыхание оставалось ровным.

Чуть подождав, я продолжил двигать руку вверх по внутренней стороне бедра. Ощущения от соприкосновения с нежной кожей - внутренняя поверхность бедра была мягкой, теплой. Я чувствовал, как нарастает возбуждение, почти головокружение. Пальцы достигли трусиков - я коснулся ткани. Бежевые трусики. Кончики пальцев ощущали гладкую ткань.

Мама вздохнула и прошептала: «Да, да, милый, я так давно этого ждала».

Я замер, но слова снова действовали на меня как сигнал - как воображаемое разрешение. Я понял, что она спит и видит сон и не мог остановиться.

Осмелев, я начал ласкать ее через ткань трусиков - медленно, пальцами, ощущая форму ее губ под тканью. Постепенно я заметил, что ткань стала влажной. Это открытие ошеломило меня - моя мать возбуждена во сне. Возбуждение и изумление, стыд и восторг смешивались.

Я осторожно сдвинул трусики в сторону и прижал ладонь к ее лону - прямо, без ткани. Ощущения: тепло, влажность, мягкость. Это был мой первый раз - я никогда раньше не касался женщины в этом месте. Дыхание срывалось, голова кружилась, руки дрожали, все тело было напряжено до предела. Я замер, не в силах двигаться от нахлынувших ощущений.

Мама прошептала: «Дорогой, почему ты остановился? Продолжай».

Я пришел в движение. Я запустил палец между мокрыми губами ее вагины - осторожно, исследуя. Я ощутил влажность, скольжение, тепло, мягкость под пальцами. Мама приоткрыла рот и начала тихонько постанывать. Эти стоны чуть не застваили меня кончить.

Осмелев, я начал двигать пальцем - медленно, потом увереннее. Я нащупал бугорок - потом я узнал, что это клитор. Мама всхлипнула, по ее телу прошла дрожь. Я понял, что нашел что-то важное, чувствительное. Я начал ласкать этот бугорок пальцем - осторожно, потом ритмичнее. Чувствовал, как мама отвечала мне дрожью, легкими движениями бедер, тихими звуками.

Через какое-то время мама вдруг глубоко вздохнула. Ее тело начало выгибаться - спина прогибалась, бедра подались вперед. Я испугался: я боялся, что она может закричать или застонать громко, что привлечет внимание. Инстинктивно я сменил руки, одной прикрыл ей рот ладонью, другой продолжал ласкать этот славный бугорок.

И тут мама укусила мою ладонь - я почувствовал боль, но одновременно это вызвало у меня резкий выброс возбуждения, граничащий с собственным экстазом. Я едва не вскрикнул сам - от неожиданности, от боли, от нахлынувшего возбуждения. Мама расслабилась, ее тело обмякло. Она затихла. Дыхание выровнялось. Она снова спала - или, во всяком случае, выглядела спящей.

Я сел, приходя в себя. Рука ныла от укуса, сердце колотилось, в трусах было мокро. Я решил, что с меня пока хватит - я был на пределе. Осторожно навел порядок в одежде мамы: поправил трусики, опустил юбку, проверил пуговицы. Старался все вернуть как было, но грудь по-прежнему оставалась вне лифчика под застегнутой блузкой - я не решался возиться с лифчиком, боялся лишних движений. Я сходил в туалет и привел себя в порядок как мог, воспользовавшись бумажными солфетками.

Вернувшись, я откинулся в кресло. Обдумывал произошедшее. Внутренний хаос: стыд, вина, возбуждение, страх, изумление от того, что я сделал, от того, что мама реагировала во сне. Я устал от пережитого напряжения, и усталость взяла свое - я заснул.

Проснулся я оттого, что самолет начал снижаться. Я повернулся к маме. Она не спала - она сидела в кресле, смотрела на меня. Я отметил, что у нее не видно следов страха или паники - спокойное лицо, расслабленная поза. Это было непривычно и удивляло меня.

— Как себя чувствуешь? - спросил я.

— Странно, - ответила мама, - но я очень хорошо выспалась и расслабилась, паническая атака почему-то прошла. Она сказала это с легким недоумением, но без тревоги.

Я слушал, кивал, старался выглядеть обычно.

Внутренне я напрягся. Мысль: не заметила ли она чего-нибудь во сне? Не просыпалась ли? Не чувствовала ли что-то? Я анализировал: нет, если бы она что-то заметила, она бы устроила мне разнос как минимум. Скорее всего, она ничего не знает. Но мысль не отпускала: а вдруг она видела меня во сне? Вдруг сон был не про бывшего мужа, а про... Я отгонял эту мысль, но она возвращалась, крутилась в голове, не давала покоя.

И тут я заметил: когда я проснулся, мама поправила блузку. Теперь ее грудь была аккуратно под лифчиком, и пуговицы были застегнуты. Когда она это сделала? Пока я спал? Это было так незаметно, так естественно, но факт был налицо: она что-то сделала с одеждой, пока я был погружен в сон. И теперь я не мог понять: это значит, что она заметила и сама привела в порядок? Или это просто привычка? А если заметила, почему не сказала? Почему не спросила: "А что это с моей блузкой было?" Эти вопросы крутились у меня в голове, и я не мог отогнать ощущение, что что-то изменилось. Самолет шел на посадку. Мама была спокойна - впервые за весь полет. Я сидел рядом, стараясь не выдать своего состояния, и одновременно не мог перестать думать о том, что произошло, и о том, что будет дальше - когда мы окажемся в отеле, в чужом городе, только вдвоем.