Синяя папка (ч.1)

В воскресенье мама звонила ещё семь раз.

Лена взяла один раз, сказала «я жива, девочки в порядке, потом» и положила трубку, а потом мама прислала сообщение без точек, без заглавных букв, как всегда, когда волновалась: «леночка доченька возьми трубку мне надо тебе сказать это важно про тёму ты не знаешь ничего пожалуйста позвони». Лена увидела «про тёму ты не знаешь ничего» краем глаза и закрыла его, не дочитав.

Артёму она писала весь день, сидя на краю ванны рядом с кольцом, писала и стирала.

«Тём, прости меня», — написала она и стёрла, потому что это было слишком мало, всё равно что написать «извините» человеку, которому ты отрезала руку.

«Тём, ты где, девочки спрашивают», — и это она стёрла тоже, потому что прикрываться девочками было подло: он звонил девочкам и сам знал, что девочки о нём спрашивают.

«Тём, я не хотела говорить „да“, это неправда, то есть правда, но не вся. Мне было с тобой хорошо, по-другому, но хорошо, я просто забыла, что это тоже хорошо».

Палец долго висел над стрелкой «отправить», и она стёрла и его.

Почему он должен поверить в другую правду, если годами слышал «всё хорошо, Тём», а потом самую злую правду, какую она могла найти?

«Тём, что это за ключи?» — это она стёрла быстрее всего, так быстро, будто экран обжёг ей палец: вопрос был страшнее любого ответа, и она выбрала не знать ещё один день.

Последнее сообщение от него в чате было «Лена», в 21:09 пятницы, одно слово, и под ним ничего.

Вечером в воскресенье Катя пошла чистить зубы и вернулась из ванной с важным лицом, крепко сжав кулак.

— Мам, твоё колечко на ванне лежало и чуть в дырку не упало, а я его спасла, вот!

Она гордо разжала кулак, а там было пусто.

— Ой, — сказала Катя, — я же его уже положила, пойдём, покажу!

Она потащила Лену за руку в ванную и показала: на полочке, в кривом фарфоровом блюдце-ракушке, розовом, с синими точками, лежало кольцо, на своём месте, там, где оно лежало каждую ночь.

— Вот, — сказала Катя, — теперь не потеряется.

Катя положила его туда, не спросив, потому что так было правильно и так был устроен её мир: кольцо лежит в ракушке, папа варит кофе.

Лена присела на корточки и крепко обняла Катю, уткнулась носом ей в макушку, тёплую, пахнущую детским шампунем, туда, куда он её поцеловал позапрошлой ночью.

— Мам, ты чего? — Катя завозилась. — Мам, ты мне шею давишь.

— Прости, зайка, прости.

— Ты что, плачешь?

— Нет, — сказала Лена.

— Плачешь, у тебя мокро.

— Это от воды, — сказала Лена, — ты кран не закрыла.

Катя посмотрела на кран, который был закрыт, потом на маму и молча погладила её по голове маленькой ладошкой, неумело, как гладят чужую кошку, потому что Катя тоже уже умела промолчать.

В девятом часу в дверь позвонили, коротко, два раза, как звонила только Светка.

Лена открыла и не впустила: вышла на площадку в халате и прикрыла за собой дверь, потому что в детской были девочки, а по Светкиному лицу было видно, что тихо не получится. Светка стояла у мусоропровода в пуховике и вязаной шапке, маленькая, круглая, без своей вечной улыбки, и держала пакет с чем-то, завёрнутым в фольгу, и, кажется, забыла, что держит.

— Андрей внизу, в машине, — сказала она. — Подниматься не стал, сказал: «Не могу я на неё сейчас смотреть, Свет». А я могу, я, Ленка, всё могу, мне не привыкать.

— Свет, послушай.

— Я тебе его сама привела, — Светка говорила тихо, но так, что каждое слово, наверное, было слышно до первого этажа. — На Космонавтов, с гвоздиками этими дурацкими, помнишь? Анька орала, ты была серая, как эта стена, а я его притащила «посмотреть зубы», потому что знала: если кто тебя и вытащит, то только такой. А ты мне потом на кухне шёпотом: «Свет, он же скучный», и что я тебе тогда сказала?

— «Скучные не уходят», — сказала Лена.

— Вот, скучные не уходят, их уходят. — Светка перехватила пакет и посмотрела на него, как на чужой. — Я в пятницу под фонарём стояла и не знала, куда Катьке уши спрятать: Андрей при детях матом, твоя мать в лифт какой-то верит, а Тёма стоит, плачет и даже не вытирает, а я его сколько лет знаю и ни разу не видела, чтобы он плакал. — Она сглотнула. — Что было, Лен? Мне скажи, не маме, не ему, мне.

Лена смотрела на облупленную краску на перилах и молчала.

— Ясно, — сказала Светка, и это «ясно» было хуже пощёчины. — Тогда слушай. Я всю жизнь за тебя перед всеми, перед Андреем, перед своей матерью, которая говорила: «С чужим ребёнком, Света, долго не живут». А теперь я не знаю, что мне говорить, и так и знай, Ленка: потеряешь его — я тебе не подруга, я его.

— Ты не знаешь, что у него...

— Я знаю, что у него, — сказала Светка и прикусила губу, резко, как прикусывают лишнее слово. — Он для тебя такое... но тебе подруга, видно всё равно...— Она сунула Лене в руки тёплый пакет. — Это девочкам, сырники, Катька мои любит. И ключи от машины дай, Андрей завтра пригонит, нечего ей там под снегом стоять.

Не дам, — сказала она про машину и сама удивилась, а Светка вскинула на неё глаза, как на больную, и кивнула.

— Не давай, — сказала она, — ты сейчас никому ничего не даёшь, это я тоже вижу.

Она пошла вниз пешком, и Лена слышала, как её шаги замедлились на третьем этаже, будто Светка хотела вернуться, а потом снова пошли вниз, быстрее, и внизу хлопнула дверь подъезда.

Аня ужинала у себя, сказала «спасибо», не поворачиваясь от окна, и тарелка вернулась полной.

Она поставила будильник на шесть сорок, а потом достала с полки медную Артёмову турку, бабушкину, с вмятиной на боку, и поставила на холодную плиту, и достала две чашки, его, белую, с отбитой ручкой, и свою, и поставила каждую на её место. Руки сделали это сами, как снимали кольцо на светофоре, и можно было убрать его чашку, она даже протянула к ней руку, но так и не убрала.

Она ушла в спальню и легла на свою половину кровати, и полоса пустоты, которая раньше была шириной в ладонь, теперь стала шириной во всю кровать.

Будильник зазвонил, но Лена не спала, она лежала и ждала его, как поезд на пустом перроне, и никто не щёлкнул чайником и не сказал своим утренним голосом: «Девчонки, подъём».

На кухне она включила газ под туркой, и оказалось, что она каждое утро видела, как он варит кофе, но никогда не смотрела по-настоящему, поэтому насыпала на глаз и воды налила на глаз, и кофе поднялся коричневой шапкой и хлынул через край на конфорку, с шипением и запахом гари, и Лена схватила турку голой рукой, обожглась и выругалась шёпотом.

— Мам, у папы никогда не убегает, — сказала Катя с порога.

— Знаю, зайка, знаю.

— Он на него всё время смотрит и не отворачивается, — сказала Катя. — Он говорит, кофе как Катя, отвернёшься, и сразу убежит.

Лена засмеялась, сама того не ожидая, и смех сразу перешёл во что-то другое, и она отвернулась к раковине, чтобы Катя не видела.

— Умываться, быстро, — сказала она. — Мы сегодня на автобусе.

— А почему на автобусе?

— Потому что машина у мамы на работе осталась.

— А почему она там осталась?

— Потому что мама дура, — сказала Лена в раковину.

— Что ты сказала?

— Ничего, зайка, иди умываться.

Аня вышла одетая, с рюкзаком, посмотрела на лужу на плите и на две чашки на столе, задержавшись взглядом на его чашке, и лицо у неё на секунду дрогнуло, будто она хотела сказать что-то колючее, а может быть, совсем другое.

— Я сама до школы дойду, — сказала Аня. — Мне Полина зайдёт.

— Ань, мы вместе на автобусе, я Катю отведу и...

— Я сама, мам, — сказала Аня, и дверь за ней тихо закрылась.

Лена вылила убежавший кофе в раковину, вымыла турку и поставила её на полку, а его чашку не тронула.

В автобусе пахло мокрыми куртками и чьим-то перегаром, и Лена успела за пять лет забыть чужие локти в бок и бабушек с тележками. На светофоре у «Берёзок» автобус встал под билбордом, где пожилая пара сидела на крыльце с внуками и рыжей собакой, и большой палец машинально потянулся к безымянному, чтобы покрутить кольцо, но крутить было нечего.

Во дворе «Линии» она остановилась, потому что машина стояла на своём месте, укрытая ровной шапкой снега, и от наклейки-единорога на заднем стекле торчал только рог, а у колёс был лёд: в пятницу там стояла лужа, потом ударил мороз.

Цветы вмёрзли целиком, как в янтарь: белые розы с почерневшими лепестками, сморщенные ранункулюсы, серо-зелёный эвкалипт, порванная бечёвка. У переднего колеса примёрз пакет, и сквозь него просвечивали фольга и полотенце в цветочек, которое всю Ленину жизнь висело у мамы на кухне.

Лена опустилась на корточки и провела пальцами по льду над крупной белой розой, и подумала, что ведь он их выбирал, он, который столько лет дарил ей хризантемы с лотка у остановки, стоял в павильоне и выбирал эту розу, и эти дурацкие ранункулюсы, и эвкалипт.

«Папа тебе цветы купил! Огромные!»

Она потянула ветку эвкалипта, торчавшую изо льда, ветка хрустнула, и в пальцах остался кончик, три круглых листа, пахнущих остро, как в аптеке.

— Ваше, что ли? — спросили у неё над головой.

Лена вздрогнула: над ней стоял охранник дядя Коля, пожилой, в форменной куртке, с термосом в руке.

— Моё, — сказала она.

— С пятницы лежит. — Дядя Коля покачал головой. — Я в субботу хотел убрать, мешает же, а потом думаю: не, может, кто вернётся, мало ли, цветы-то хорошие, дорогие.

— Не убирайте, — сказала Лена.

— Чего говоришь?

— Не убирайте, пожалуйста, пусть растает само.

Дядя Коля посмотрел на её лицо и решил не спрашивать, потому что за свою жизнь в охране он повидал всякое.

— Ладно, — сказал он, — потеплеет и растает.

В офисе на неё смотрели, или ей так казалось: Марина из дизайна сказала «доброе утро» на полсекунды позже, чем надо, двое верстальщиков у кулера замолчали, когда она проходила мимо, а в пятницу половина офиса сидела внизу, в «Хмеле», и видела, с каким лицом Инна вернулась.

Кружка «Лучшая мама в мире» стояла надписью к стене, как она её повернула в пятницу, и Лена не стала поворачивать её обратно.

Инна была на месте, за перегородкой, и печатала, и не подняла головы, когда Лена вошла, но Лена видела, как у неё на секунду замерли пальцы над клавиатурой и снова пошли.

В десять зазвонил телефон, на экране было «Мама», и на этот раз Лена взяла трубку.

— Да, мам.

— Леночка, ты на работе? Ты как, ты...

— Мам, я на работе и не могу сейчас говорить.

— Я на минутку, Леночка, только на минутку, мне надо тебе сказать.

— Мам, я на работе, — повторила Лена раздельно, по слогам, как говорят глухим.

— Хорошо, хорошо, я тогда вечером, я...

Лена положила трубку.

Кирилл прошёл по коридору в половине одиннадцатого, и Лена ненавидела себя за то, что узнала его шаги из всех, с чуть заметной оттяжкой на ногу, сломанную когда-то в Тушетии. Он постучал по стеклу бухгалтерии костяшками.

— Доброе утро, Елена Григорьевна, — сказал он вежливо, с той же улыбкой, только теперь в ней не было ничего, кроме мышц. — Акты по «Северному» подписаны? Директор спрашивал.

— Подписаны, — сказала Лена, — ещё в среду.

— Спасибо, — сказал он, кивнул и пошёл дальше, но не к своему кабинету, а за перегородку, к Инне.

В руке у него был белый стакан с зелёной полоской из кофейни на углу, точно такой же, в каких он месяц приносил ей латте с корицей.

— Инна, это вам, — сказал Кирилл негромко, но перегородка была до пояса, и Лена слышала каждое слово. — Американо без сахара, капля холодного молока, я правильно запомнил?

— Правильно, — ответила Инна не сразу, тихо, растерянно, как человек, которому подарили то, о чём он давно перестал мечтать.

— Вы мне три раза такой приносили, — сказал Кирилл, — а я как свинья, даже спасибо нормально не сказал, ещё и Ирой назвал, простите.

— Ничего, — сказала Инна и засмеялась, коротко и неуверенно, — меня часто путают.

— Вас трудно спутать, — сказал Кирилл.

Цифры в таблице плыли, а Инна снова засмеялась, уже тепло, как смеются, когда не знают, верить или нет, и Лена слушала: «главная по деньгам», «вы не функция», все эти слова он говорил ей, Лене, а теперь говорил Инне, в двух метрах от неё.

Ей не было больно, было пусто и холодно, как лёд у колёс, будто она только теперь видела, как всё это выглядело со стороны, всё это время.

В двенадцать мама позвонила снова, и Лена сказала «я занята» и не дослушала, а в час, когда телефон зазвонил ещё раз, дала ему доползти почти до края стола и только потом взяла.

— Что, мам?

— Леночка, — мамин голос был другим, не взволнованным, а твёрдым, таким, каким мама говорила, когда шестнадцатилетняя Лена приходила домой после десяти. — Ты меня послушай одну минуту, ты должна знать, Тёма твой, он...

— Хватит, мам.

— ...он для тебя полгода...

— Мам, хватит! — Если мама договорит, злиться на него ей будет больше нельзя, а без этой злости ей не на чем было стоять, и Лена сказала это так громко, что за перегородкой перестала печатать Инна, и понизила голос до злого, свистящего шёпота. — Хватит мне про Тёму, всю жизнь одно и то же, «Тёма золото», «Тёма договорился», Тёма то, Тёма это! Я знаю, какой он золотой, я и так знаю, что я дрянь, ты это хочешь мне сказать, что я дрянь? Я знаю, всё, мам!

— Леночка, да я не про то!

— Я на работе, мам!

Она нажала на красное.

Руки тряслись, она смотрела на безымянный палец, голый, с едва заметной вмятинкой на месте кольца, и в голове крутилось мамино «он для тебя полгода», полгода что, она не хотела знать, и она закрыла глаза и сидела так, пока руки не перестали трястись.

В туалете на третьем этаже над тремя раковинами висело длинное стекло в алюминиевой раме, и лампа над ним мигала с самого лета, а Лена держала руки под холодной водой, пока не заломило пальцы.

Вошла Инна, на долю секунды дёрнулась назад, но передумала, встала у соседней раковины и достала помаду.

— Ну, давай, — сказала Лена.

— Что «давай»?

— Скажи, ты же хочешь, ты с утра хочешь, я вижу, у тебя пальцы над клавиатурой останавливаются, когда я мимо прохожу.

Инна закрыла помаду, щёлкнув колпачком.

— Я бы никогда так не поступила со своим мужем, — сказала она.

Лена выключила воду.

— Со своим мужем, — повторила она. — С каким, Инна, со Стасом?

Инна вздрогнула, как от пощёчины.

— Не смейте, слышите, не смейте.

— А что? Ты меня можешь, а я тебя нет? Ты мне при детях можешь, при маме моей, на крыльце, а я тебе в туалете нет?

— Я ничего такого не...

— «Вы не знали?» — Лена повернулась к ней самой, а не к её отражению. — Вот так, да, головку набок, голосочек, «она ушла с Кириллом Андреевичем». Ты видела, что там Катя, шесть лет, в шапке с помпоном, видела?!

— Видела! — крикнула Инна, и эхо ударилось о кафель. — Видела, да, и что, я должна была врать за вас? Вы врёте, а я прикрывай, «ой, Елена Григорьевна ушла, у неё отчёт»? Это вы мне скажите, что вы с ним делали, когда ваша Катя под фонарём стояла!

Лена молчала.

— Вот, — сказала Инна тише, и у неё тряслись губы, свежие, накрашенные. — Вот, нечего сказать, а мне есть. Он плакал, ваш муж, стоял с этим веником в руках, здоровенным, и плакал, а лицо не двигалось, я такого никогда не видела. Мужики так не плачут, так плачут, когда уже всё.

— Замолчи, Инна.

— Нет. — Инна шагнула к ней. — Вы меня месяц не замечали, вам кофе носили, а мне спасибо в спину, меня Ирой называли, а я ему, между прочим, этот кофе первая... — Она осеклась и махнула рукой. — Неважно. Я вас ненавидела, да, вот прямо в ту минуту, на крыльце, ненавидела, потому что у вас всё было, всё, и вы это всё в мусорку, ради чего?

— Вот и договаривай, ради чего, — сказала Лена.

— Ради того же, что и я хотела, — сказала Инна и сама испугалась того, что сказала, и они обе замолчали.

— Ты мне написала «простите», — сказала Лена. — А сначала что там было?

Инна отвела глаза.

— Инна, там стоит «изменено», что там было сначала?

— «Так вам и надо», — сказала она в пол, почти неслышно.

Лена засмеялась, коротко и некрасиво, и сразу перестала, потому что смех был похож на всхлип.

— Правильно, — сказала она, — так мне и надо.

— Я же исправила.

— А почему исправила?

— Потому что девочка спросила, — Инна сглотнула, — маленькая: «Ань, почему папа плачет?» А старшая ей не ответила, только держала её и ничего не сказала, вообще ничего, ей ведь двенадцать, да? Она стояла, как взрослая, как старуха, и я подумала: им-то за что, вам надо, а им нет.

Лена снова сунула руки под ледяную воду, а Инна вытянула из диспенсера бумажное полотенце и протянула ей, и Лена не взяла, и Инна положила его на край раковины.

— Он мне кофе принёс, — сказала Инна тихо, будто оправдываясь, — американо, правильный.

— Я слышала.

— Я не знаю, зачем он это.

— Знаешь, — сказала Лена. — Он тебя теперь не перепутает, он вообще хорошо запоминает, кто что пьёт.

Что это было, предупреждение, ревность или совет, Лена и сама не знала, и она вытерла руки полотенцем, скомкала его, бросила в корзину и попала.

— Я бы никогда так не поступила со своим мужем, — сказала Лена у двери, не оборачиваясь. — Я тоже так думала, Инна, всю жизнь так думала.

Дверь за ней закрылась плотно: хотя бы эта дверь закрывалась хорошо.

В три мама позвонила снова, и Лена сбросила, в четыре пришло сообщение, «лена я не буду больше звонить», в пять ещё одно, «но ты должна знать», и его Лена не открыла.

К шести офис опустел, и Лена сидела одна в стеклянной коробке, как в тот четверг, полторы недели и сто лет назад, а в конце коридора из приоткрытой двери падал свет.

Она пошла туда, не зная, что скажет, и знала только, что если не пойдёт сейчас, то будет ходить мимо этой щели годами. Она толкнула дверь, та качнулась и ударилась о стену, а Кирилл стоял посреди кабинета в пальто, с шарфом в руке, и не удивился.

— Лена, — сказал он, не «Елена Григорьевна», но и не так, как в пятницу, а просто по имени.

— Ты уходишь, — сказала она, не спрашивая.

— Ухожу.

— Её ждёшь?

Он скомкал в руке шарф.

— Она внизу, — сказал он, — мы кофе пить идём, а это важно?

— Нет, — сказала Лена, — не важно.

Между ними был стол, тот самый, на краю которого она сидела в среду.

— Я пришла, — начала она и не знала, как кончить.

— Точки над «и» расставить, — сказал Кирилл и бросил шарф на стол. — Понимаю, давай, только быстро, ладно, меня ждут.

— Ты так легко это всё, — сказала она.

— А как надо? — Он поднял на неё глаза, и в них не было ни пятничной нежности, ни свечей, только усталая злость. — Тяжело? Ты хочешь, чтобы мне было тяжело? Хорошо, мне было тяжело, в пятницу, всю ночь: ты сбежала, а я сидел на кровати с мокрым ртом и стояком. Ты хоть представляешь, каково это, когда баба говорит «да», а потом голая, с телефоном, бежит через всю квартиру, как с пожара? Я тебе что, Лена, вибратор с функцией собеседника, попользовалась, поплакалась про мужа и выключила? Запаской в багажнике был, да, а я, дурак, поверил, что меня выбрали.

— Не смей так со мной разговаривать.

— А как с тобой? — Он обошёл стол, и она не отступила. — «Мы как соседи», «он меня не видит», «буду разводиться», ты сидела напротив, слушала про Веру и про Лёху, кивала и врала, потому что видела, что мне хотелось поверить, и пользовалась. Тебе просто надо было, чтобы тебя кто-нибудь наконец выебал как следует, раз муж не умеет, а у тебя даже на это смелости не хватило, ни уйти, ни остаться, ни дать, ни не дать.

Лена почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, и смахнула со стола его белый стакан с зелёной полоской, сама не заметив как, и стакан ударился о стену, по светлым обоям поползла коричневая дорожка, а стакан покатился по полу.

— Как следует? — хрипло, как после крика, сказала она. — Это ты-то? Ты пятнадцать минут не мог найти, где у меня что, тыкался, как слепой котёнок, и всё время спрашивал «так? так?», а потом ещё и рассказывал мне, как тебя все бабы бросают. Я не от смелости ушла, Кирилл, я от тебя ушла. Ты меня трахнуть хотел, а не выбрать, тебе надо было, чтобы чужая жена перед тобой ноги раздвинула и ты хоть себе мог сказать, что ты не тот, от кого уходят к Лёхе. Меня, правда меня? Ты меня даже не видел, ты видел, как от мужа уходят к тебе. А теперь стоишь тут и судишь меня, как будто это я тебе программу крутила: корица, «главная по деньгам», «вы не функция», Вера твоя с сыром и розами — ты это мне одной рассказывал или у тебя в каждом городе своя бухгалтерша? А я, дура, думала, что это я сама.

Он вздрогнул, пальцы у него сжались на краю стола, как тогда в «Мимино» на скатерти, и медленно разжались.

— Сука ты, Лена, — сказал он тихо, без крика, и в этом «сука» было больше правды, чем во всех его пятничных словах. — Может, и так, может, мне это и нужно было, чтобы выбрали, только ты меня не выбирала, ты от него убегала. Я был не комнатой, в которую ты шла, я был дверью, через которую выскакивают из горящего дома, выскочила, и всё, а кто дверь потом помнит?

Он отвернулся к окну, и она увидела, как у него дрогнули плечи, один раз, и как он тут же их расправил.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он в стекло, глухо. — Я в пятницу, когда ты уехала, твоё такси в окно смотрел, пока оно за поворот не ушло, седой мужик без штанов у чёрного стекла, как пацан. — Он хмыкнул. — Хотя ты расскажешь, вы все рассказываете.

— А ты мне был как тёмное окно вечером, — сказала она медленно, только сейчас это поняв, — в котором я отражаюсь красивой. Я смотрела не на тебя, я смотрела, как я выгляжу, когда ты на меня смотришь, и мне нужно было это, а не ты.

Он усмехнулся одним углом рта, в первый раз за весь разговор по-настоящему, зло и весело.

— Ну вот, видишь, — сказал он, — мы друг друга поюзали, как два подростка в подъезде, и квиты.

— Квиты, — повторила Лена.

Слово было мерзким, как сдача мелочью, и он поднял шарф и намотал его на шею.

— И кофе мне больше не носи, — сказала Лена, — никогда.

— Я уже не ношу. — Он кивнул на мокрое пятно на стене. — Как видишь, и этот не донёс.

— Ей носи, она его правда ждала, не так, как я, а по-настоящему.

— Она хорошая, — сказал он, — она не такая, какой кажется. Я с ней сегодня за обедом разговаривал, она мне про жениха рассказала, а я ей про Веру, и знаешь, что она сказала? «Так вам и надо, что вы встретились с женщиной, которая врёт, вам надо было с той, которая плачет в туалете». — Он покачал головой. — Странная.

«Про Веру, — подумала Лена, — и про сыр, наверное, и про розы на тумбочке, тем же голосом, с теми же паузами», и не стала эту мелкую мысль додумывать.

— Береги её, — сказала Лена.

— Научусь, — сказал он и усмехнулся.

«Ты мне только скажи как, Лен, я научусь» — её ударило, потому что это были те же слова, только голос другой.

Кирилл прошёл мимо неё к двери, остановился на пороге и обернулся.

— Лена, — сказал он, — иди домой, тебе есть куда. У тебя есть, пока есть.

— Его нет, — сказала она, — он уехал.

— Тогда тем более иди.

Он вышел, и дверь качнулась, ударилась о косяк и отошла обратно, оставив щель.

Машина не завелась, потому что за три дня на морозе сел аккумулятор, стартер хрипел и щёлкал, и Лена уронила лоб на сложенные на руле руки, а прямо под ней, подо льдом, лежали цветы.

В стекло постучал дядя Коля, с фонариком и проводами.

— Сел, что ли? — спросил он. — Я так и думал, щас прикурим, открывай капот.

Он подогнал старую «Ниву», соединил провода, покурил, и мотор чихнул и завёлся.

— Ты аккуратно выезжай, — сказал дядя Коля в окно и посмотрел на лёд у колёс, — назад сдай, потом влево, чтоб не по ним.

— Спасибо вам, дядя Коля.

— Не за что. — Он похлопал машину по крыше, как хлопают по спине. — Ничего, растает.

Она сдала назад, потом влево, аккуратно, чтобы не по ним, и в заднем окне оставалось белое пятно льда с тёмными крапинами внутри.

На последнем светофоре перед домом засветился телефон, на экране было «Мама», и Лена не хотела открывать, но открыла.

«лена я сказала больше не буду звонить и не звоню но завтра я вас жду с девочками к шести слышишь к шести я пирог испеку новый тот вы не съели и не надо его вспоминать папа про тебя каждый час спрашивает а я ему ничего не говорю он не знает ничего так что ты приезжай доченька а не приедешь я сама к вам приеду и буду под дверью сидеть пока не откроешь ты меня знаешь»

Лена знала, что мама так и сделает, и ещё было его «спроси у мамы», которое никуда не делось.

Светофор мигнул жёлтым, сзади посигналили, и она напечатала два слова, «Завтра приедем», и отправила, пока не передумала, и тут загорелся зелёный.

Завтра она спросит, подумала Лена, и только у подъезда поняла, что боится этого больше, чем всего, что было в пятницу.

Утром, уходя на работу, Лена взяла ключи со стола: прошла мимо, уже в пальто, а потом вернулась и сунула их в карман, и весь день их не доставала, только трогала через ткань, как трогают языком больной зуб.

В шесть она забрала девочек, и Катя болтала всю дорогу про пирог, про дедушку, про то, что дедушка обещал фокус с дамой, которая исчезает, и можно ли ей подарить дедушке рыбку, которую она нарисовала, он же любит рыбок?

— Можно, зайка, конечно можно.

— А папа к бабушке тоже приедет?

— Нет, зайка, — сказала Лена, не отрывая глаз от дороги, — папа далеко.

— В деревне, — сказала Катя, — я знаю, он сказал, там крыша дырявая и снег прямо в комнату падает. Мам, а можно нам тоже в деревню, где снег в комнате?

— Посмотрим, Кать.

— Ты всегда говоришь «посмотрим», — сказала Катя, — а это значит нет.

Аня молчала и смотрела в окно, только иногда переводила глаза на мамин голый палец, быстро, как смотрят на кастрюлю, которая вот-вот убежит.

Мама открыла раньше, чем Лена успела позвонить, в фартуке, с синевой под глазами, с волосами, которые она всю жизнь укладывала даже перед походом в магазин, а теперь собрала кое-как.

— Бабушка!

— Ой, птичка моя, — мама прижала Катю и держала долго, дольше, чем надо, — Анечка, иди и ты сюда.

Аня дала себя обнять, но сама не обняла.

Мама посмотрела на Ленин безымянный палец и промолчала. Вдоль стены в прихожей стояли коробки, заклеенные скотчем и подписанные маминым почерком, с нажимом: «Посуда», «Книги Гриши», «Зимнее», «Хрупкое!!!».

— Вы чего, ремонт затеяли?

— Разбираю, — сказала мама. — Раздевайтесь давайте.

Из комнаты вышел папа, держась за косяк, в очках с изолентой на дужке, с серыми губами, и Лене показалось, что за эту неделю он стал меньше ростом.

— Девчонки мои приехали.

Катя бросилась к нему, он поймал её, охнул и сразу поставил, прижал на секунду ладонь к груди и убрал.

— Деда, я тебе рыбку нарисовала!

— Рыбку, — он взял листок и отвёл подальше от глаз, как всегда, когда был без очков для чтения. — Ух ты, это карась?

— Это золотая рыбка, она желания исполняет!

— А, ну тогда понятно, тогда я её на холодильник, пойдём, покажешь, куда.

Аня прижалась к нему, крепко, на секунду, он погладил её по спине и посмотрел на Лену поверх Аниной головы, и по этому взгляду было ясно, что он знает: папа всегда всё понимал без слов.

— Гриша, ляг, — сказала мама.

Он включил девочкам телевизор и прошаркал в спальню, через стенку от кухни. Дверь туда рассохлась ещё в Ленины школьные годы и так и осталась приоткрытой.

На кухне было жарко от духовки, пирог лежал под новым полотенцем, белым, в синюю клетку, и мама увидела, куда смотрит Лена.

— То, старое, там осталось, — сказала мама.

— Я видела, мам.

Мама чиркнула спичкой, сломала, достала другую, а Лена села на свой табурет у окна, не снимая пальто.

— Ну? — сказала мама спиной.

— Мам, не начинай, пожалуйста.

— Я не начинаю, я спрашиваю.

— Ты не спрашиваешь, ты начинаешь.

Мама повернулась к ней от плиты.

— Я там стояла, Лена, — голос у неё был тихий, как перед грозой. — Я там стояла, с пирогом, Анька держит телефон, а там ты дышишь, и этот, «Лен... кто это?», я что, по-твоему, глухая?

— Мам, там девочки.

— Девочки! — Мама всплеснула руками, и спички рассыпались по полу. — Ты про девочек вспомнила, а в пятницу ты про девочек где была?

— Хватит!

— Не хватит! — Мама шагнула к ней, маленькая, в фартуке, и Лена впервые в жизни отступила от неё к окну. — Он стоял и плакал, цветы эти уронил, я думала, его прямо там, у машины, удар хватит, как Гришу, а ты в это время где была, под кем?

— Мама!

— Что «мама»? Я тебя такой растила? Я тебя от Дениса твоего забирала, на лестнице у него в общаге четыре часа сидела, и ты мне там сказала: «Мам, больше никогда». А этот твою Аньку на руки взял, когда тебя саму никто брать не хотел, чужого ребёнка взял, Лена, чужого, орущего, с зубами, фамилию ей дал и ни разу за двенадцать лет не сказал, что она не его, а ты ему при ней же, по громкой связи, на всю улицу...

Она осеклась сама, услышав, что сказала, и прижала ладонь к губам, и в зале, где бубнил телевизор, стало очень тихо, но ни одна из них этого не заметила.

— Давай, — Лена встала, и её затрясло, — давай, говори дальше, ты же с пятницы хочешь сказать, какая я, ну?

— Да я не про то, Лена.

— Говори! Тёма золото, а я так, давай! Ты всю жизнь мне так, всю жизнь, как будто это он тебе родной, а я так, приложение к нему.

— Лена, остановись.

— С Денисом ты права была, да, довольна? Ты всегда права, иняз не нужен, Денис не тот, Тёма золото, а я всегда последняя! Он тебе звонит, ты ему про папины анализы, а я от тебя узнаю последняя, как всегда, я у тебя всегда... — Она не договорила, горло перехватило. — А что твой Тёма сам, ты знаешь, что он...

— Что он, Лена?

— Ничего.

— Что «он», договаривай!

— Ничего, мам, ничего!

В дверях кухни стояла Аня, и они обе замолчали сразу, как выключили.

— Бабушка, — сказала Аня обычным голосом, — там Катя пульт уронила, и всё по-английски стало.

— Сейчас, Анечка, сейчас приду и сделаю, — мама вытерла руки о фартук и мгновенно заговорила обычным, бабушкиным голосом, и Лена в который раз удивилась, как она так умеет.

Аня не ушла, постояла, посмотрела на Лену, на бабушку, на рассыпанные спички.

— Я сама разберусь, — сказала она и ушла.

— Слышала, — сказала мама шёпотом.

— Не знаю, мам.

— Слышала, она всё слышит, вся в тебя.

Чайник свистел, а они стояли, и за стеной скрипнула кровать. Мама выключила газ, кряхтя и держась за плиту, собрала с пола спички, потом отрезала кусок пирога и поставила перед Леной.

— Сядь и ешь.

— Не хочу я, мам.

— Ешь, я сказала, у тебя скулы торчат.

Лена села, но к пирогу не притронулась.

— Капуста кислая в этот раз, — сказала мама. — Я соли переложила, что ли, руки не те стали.

— Нормальная капуста.

— Ты ж не пробовала.

— Мам, хватит.

— Ну что «мам», я говорю, кислая, значит, кислая.

Мама села напротив и дула в чашку, не поднимая глаз.

— Он деньги-то уже перевёл, — сказала она самой себе, — в пятницу, всё. Что теперь будет, Лен, как мы туда теперь, как я ему в глаза посмотрю?

— Куда «туда», мам?

Мама подняла голову.

— В дом.

— В какой дом?

Мама смотрела на неё, и чашка застыла у её губ.

— Ты что, — сказала мама, — он тебе не... Господи, он что, даже потом не сказал?

— Мам, какой дом?

Мама вышла в прихожую, пошуршала там, поругалась вполголоса и вернулась с синей пластиковой папкой, затёртой по углам, прижимая её обеими руками, и положила на клеёнку, рядом с пирогом.

— На, смотри.

Лена открыла папку.

Внутри было много бумаг с печатями, «Договор купли-продажи», мамина фамилия, папина, ещё какие-то, а сверху, на скрепке, фотография, плохо распечатанная на принтере, полосами: кирпичный дом в два этажа, под тёмной крышей, крыльцо, голая осенняя яблоня у крыльца, а за домом лес.

Снизу, на распечатке, синей ручкой, его почерком, мелко: «Берёзки, 14. Последний у леса».

— Свою квартиру мы продали, — сказала мама, — вот эту самую, и меньше чем через две недели нам отсюда съезжать, это Жанна продала, Жанна Ивановна, ну помнишь, на свадьбе у тебя была? Только на дом этого всё равно не хватало, Лен, ты ж посмотри, какой там дом: кирпичный, в два этажа, газ, отопление, ремонт сделан, не богатый, а по-людски, заходи и живи. А он остальное сам.

— Что «сам»? — спросила Лена одними губами.

— Да всё сам, — мама загибала пальцы, как на рынке, и пальцы у неё дрожали. — Землю бабкину в деревне продал, ещё в сентябре, да счёт свой, где он тебе на машину копил, отдал до копейки, вместе с землёй миллион двести и вышло, а остальное в банке взял, кредит, три с половиной миллиона, на десять лет, и я тебе это говорить не должна, он с меня слово взял, ну да теперь чего уж. А хозяин этот, жмот, цену держал, ни рубля не уступал, а денег немного не хватало, Тёма уже думал, всё, ничего не получиться, и вдруг в среду вечером Жанна ему звонит: согласился, уступил! Мы в пятницу и подписали, в половине девятого утра, у нотариуса, а вечером к тебе поехали, с ключами, с цветами, всей толпой, как дураки.

Лена молчала, и мама, не глядя на неё, договорила то, что, видно, носила в себе все эти дни, торопливо, как вытряхивают на стол сумку.

— Он же хотел, чтобы ты ключи первая взяла, из его рук, раньше нас всех, прямо у твоей работы, раз ты сказала, что до ночи сидишь с отчётом, а оттуда сразу всех в Берёзки, и Жанна там во всех окнах свет оставила, чтобы ты ещё с дороги увидела, что тебя ждут. Я к Тёме в машину села, рядом с букетом, он его ремнём пристегнул, как ребёнка, а Андрей со Светой за нами ехали, на своём «Опеле», и Андрей ещё на телефон снимать собирался, для Гриши. Гриша-то сам рвался ехать, а я ему таблетку и лежать, так он меня, считай, из дому выгнал: езжай, говорит, Рая, ты только лицо её запомни. — Она промокнула глаза краем фартука. — А я ему до сих пор ничего не рассказала, говорю: устала она, потом.

Лена смотрела на фотографию, а потом сказала только одно имя:

— Жанна.

— Ну а кто ж еще? Конечно Жанна, — мама коротко, нелепо всхлипнула. — Она с ним и ездила, дома смотрели, кучу пересмотрели, она и к вам домой приходила, бумаги подписывать, когда ты на работе была, и наследила там у вас на своих каблучищах, он мне потом жаловался, что ламинат светлый, всё видно. Шестьдесят один год, а всё на шпильках, дура старая.

Лена сидела и держала фотографию обеими руками, как держат горячее, и не замечала, что бумага у неё в пальцах уже мнётся по краю, там, где его почерк.

Потом одна рука сама отпустила фотографию и нашла в кармане пальто ключи, и пальцы сомкнулись на деревянном домике с нарисованным окошком, и Лена поняла, от какой они двери, раньше, чем мама успела бы ей это сказать. Весь этот месяц, пока он после смен ездил смотреть дома и собирал деньги на жильё для её родителей, она с той же бухгалтерской аккуратностью строила свою ложь, наличные, чтобы он не увидел в приложении, кружево в коробке от сапог, его задержки, которые она называла изменой, и обе эти работы были закончены к одной и той же пятнице.