Ворота открыл незнакомый мужчина. Огромный, в банном халате, с широкими плечами, выбритый затылок и синяя армейскую татуировку на предплечье. Он кивнул Геннадию, скользнул по Лене коротким взглядом, задержавшись на бедрах и пошел впереди по дорожке к бревенчатому дому с широким крыльцом. Пробка при каждом шаге упиралась в Лену изнутри, терлась о переднюю стенку, и к крыльцу она подошла с мокрыми ляжками и ватными коленями.

В предбаннике было жарко и дымно. Длинный стол ломился от еды: шашлык на блюде, малосольные огурцы, сало, лаваш, две бутылки коньяка и запотевший графин водки. Так Лена всегда и представляла “стол переговоров” в бане.

Пётр Сергеевич сидел во главе, голый по пояс, с простыней, обернутой вокруг багрового живота, с мокрой седой щетиной на голове и сигаретой в толстых пальцах. Вадим Аркадьевич пристроился справа – бледный, костлявый, с полотенцем на бедрах и в очках с запотевшими по краям стеклами. А у дальнего конца стола, закинув ногу на ногу, сидела девушка.

Блондинка. Крашеная, с темными корнями, с ровным солярным загаром, молодая – двадцать три, не больше. Простыня сползла с плеча, открыв маленькую твердую грудь. В одной руке клубничный вейп, в другой – телефон. Она подняла глаза на вошедших, и взгляд у нее был пустой и точный, оценивающий. Прошлась им по Лене: волосы, грудь, талия, бедра, обратно к лицу. Задержалась на морщинках у глаз. Улыбнулась уголком губ и вернулась к телефону.

Лена поморщилась. Перед мужиками она уже раздевалась. Но перед этой, с ее двадцатью тремя годами, плоским животом и твердыми сосками, она снова стала домохозяйкой в дешевой помаде, вылезшей из декрета. Это что, будет соревнование?

– Гена! – Пётр Сергеевич поднялся, грохнув табуретом. – Доехали. Садись, наливай. Познакомь девочек. Это Кристина, а это... Лена, да? Лена. Кристин, не скучай, напарницу тебе привезли. А это Игорь, наш зам по производству, – он указал на амбала с татуировкой.

Геннадий сел, налил себе коньяка и выпил, чокнувшись с партнерами. Лена осталась стоять у стены с сумочкой в руках и ждала команды. От него. Он всегда командовал: в кабинете, на заводе, на обочине. Но Геннадий молча вертел в пальцах пустую рюмку, и первым заговорил Пётр Сергеевич.

– Ну что застыла? Раздевайся. Тут все свои.

Лена посмотрела на Геннадия. Он кивнул.

Она поставила сумочку на лавку. Расстегнула блузку, пуговицу за пуговицей, под взглядами четверых – четыре мужских, липких, медленных, и один женский, самый цепкий. Сняла. Расстегнула юбку, спустила по бедрам. Лифчик. Остались трусики – промокшие до черноты, прилипшие к губам, – и она стянула их, переступила, выпрямилась. Стыднее всего было чувствовать на себе взгляд молодой подтянутой девушки. Нет, конечно, Кристина не была ее соперницей в бизнесе, но и бизнес здесь был далеко не главным, по крайней мере не сейчас.

– Лена, покажись с чем приехала, – строго сказал Геннадий.

Она поняла. Развернулась спиной к зрителям и наклонилась, расставила ноги, демонстрируя влажную промежность и основание пробки в заднице.

Пётр Сергеевич заржал, хлопая ладонью по столу. Вадим Аркадьевич поправил очки, облизнул губы, и полотенце на нем оттопырилось сильнее. Игорь стоял в дверях парилки, скрестив руки, и смотрел на Ленину промежность без всякого выражения. А Геннадий сидел над рюмкой, и Лена отчетливо увидела, как он здесь мал. Он привез товар, выложил на стол, а дальше товаром распоряжался хозяин.

– В парилку, – скомандовал Пётр Сергеевич и поднялся, стряхивая крошки с живота. – Обеих. Погляжу, какая из вас крепче.

В парилке было темно, тесно и так жарко, что воздух обжигал ноздри. Лена легла на верхний полок рядом с голой Кристиной – горячее дерево под лопатками, под ягодицами, пробка от жара будто разбухла и давила сильнее. Кристина лежала, подложив руки под голову, расставив согнутые в коленях ноги, выставив гладкую, голую, аккуратную щель – спокойно, как на пляже. Пётр Сергеевич плеснул на камни, парилка взорвалась шипением, и Лена втянула живот от накатившей волны. По телу потекла горячая влага.

Он взял веник из таза. Дубовый, распаренный, пахнущий листвой и медом. Начал с Кристины. Прошелся по ногам, по животу, замахнулся и хлестнул по груди, и Кристина застонала. Красиво, в ноту, выгибая спину, подставляя маленькие груди с аккуратными вставшими сосками. Профессионалка. Он хлестнул ниже, по лобку, по раздвинутым бедрам, шлепнул прямо по голой щели, и она застонала громче, по нарастающей, повела бедрами навстречу венику, сама раскрыла себя пальцами, показывая розовое. Все в ней было точно, вовремя, как в срежиссированном ролике на порносайте. Пётр Сергеевич усмехнулся.

Перешел к Лене.

Горячие, мокрые, тяжелые листья легли ей на живот. Он не бил – водил, гладил, прижимал. По груди, по воспаленным соскам, и Лена втянула воздух сквозь зубы, потому что было больно и так хорошо, что сводило пальцы на ногах. Вниз, по животу, по бокам. Он раздвинул ей ноги веником и провел им по промежности – медленно, снизу вверх, от основания пробки, через набухшие, раскрытые губы, до клитора. Лена не застонала. Она всхлипнула. Коротко, по-настоящему, сжимая пальцами край полка, и почувствовала, как из нее потекло. Веник прошелся еще раз, прижался, шершавые листья легли на клитор, покрутились на нем, и Лена развела ноги шире, сама подставляясь. Петр Сергеевич положил руку на ее раскрытую пизду, провел пальцами между губ, собирая влагу.

– Гляди, Вадим, – сказал он в сторону двери. – Текет, как с крыши.

Он вытащил палец, блестящий, в тянущихся нитях, и сунул Лене в рот. Она облизала. Вкус своих соков.

Пётр Сергеевич посмотрел на Кристину, на мокрое пятно под Леной. Хмыкнул.

– Кристин. Покажи Лене, как у нас принято. Ну, как ты в тот раз делала, с Настей.

Кристина без слов перевернулась, встала на колени между Лениных ног, заглянула ей между бедер, раздвинула губы двумя пальцами и секунду разглядывала ее, розовую, раскрытую, истекающую, с черным основанием пробки ниже. Лена успела увидеть ее лицо вблизи – гладкое, бессмысленное – и потом ощутила на своей промежности мягкие женские губы.

Лена вжалась затылком в полок. Губы раскрыли ее, язык вошел, узкий и подвижный, прошелся по стенкам, вылизал внутри, вернулся к клитору и заработал: точно, ровно, без суеты. Профессионально и деловито. Два пальца вошли в Лену, согнулись, нажали изнутри на пробку через стенку, и Лена вскрикнула. Кристина делала это технически безупречно и совершенно без интереса. От этого безразличия Лене стало противно, и она не двигалась, молчала, прикусив влажную губу.

Пётр Сергеевич снова взял веник. Прошелся Лене по груди, пока Кристина сосала ее клитор, по соскам. Лена обеими руками держалась за край полка, смотрела на Петра Сергеевича немигающим взглядом.

– Что, не нравится? – спросил он, глядя вниз, туда, где Кристина старательно отлизывала Лене. – Ладно, хватит, Кристин. Иди, выпей.

Кристина тут же оторвалась, вытерла рот и, покачивая бедрами, вышла из парилки.

– Шампанское не нагрелось там? – спросила она у Вадима Аркадьевича, стоявшего в проеме с полотенцем, натянутым на торчащем члене, как на колышке.

– Ладно, попарились и хватит. Пойдем, Лена, делом займемся, – сказал Пётр Сергеевич.

Их развели по лавкам в предбаннике, как разводят по станкам.

Лена – на четвереньках на той, что ближе к столу, с остывающим шашлыком в полуметре от лица. Пётр Сергеевич пристроился сзади. Не торопился. Положил обе ладони ей на задницу – огромные, шершавые, с рабочими мозолями, – развел ягодицы, разглядывая пробку, вдавил ее большим пальцем, покрутил, и Лена дернулась. Он шлепнул ее по ягодице, тяжело, звонко, так, что след проступил сразу. Еще раз. Потом она почувствовала его член – толстый, короткий, твердый, как все в этом человеке. Он провел головкой по ее губам, размазывая соки, ткнулся в клитор, вернулся и вошел одним движением, без примерок, до упора, с хриплым выдохом, и навалился сверху всей массой.

Он был тяжелый. Лена ощущала его живот на спине, горячее табачное дыхание. Двигался он медленно, глубоко, с паузой на каждом толчке, и от каждого толчка пробка в заду сдвигалась, терлась о его член через тонкую стенку, и Лена была заполнена с двух сторон, так плотно, так до отказа, что не оставалось места для вдоха. Его ладонь нашла ее грудь, свисающую, качающуюся, сжала, пальцы оттянули воспаленный сосок.

– Гена тебя привез, – прогудел он ей в ухо, – как ленту свою. В коробочке, с брошюркой и бонусом. – Толчок, такой, что лавка поехала по полу. – И тебе как, нормально?

Лена повернула голову, встретилась взглядом с пожилым мужчиной. Он смотрел серьезно, изучающе, и Лена выдержала его взгляд.

– Я сама приехала.

На соседней лавке Вадим Аркадьевич торопливо, суетливо долбил Кристину. Та стояла на коленях, оперевшись на локти, подставив узкий загорелый зад, и смотрела в бревенчатую стену. Лена видела ее лицо в профиль. На нем не было ничего. Ровная маска, за которой девушка считала минуты до оплаты, делано постанывая. Вадим Аркадьевич потел, хрипел, не снимал очков, его острые колени стучали о дерево, он лапал ее за бедра, за плоскую грудь, пытался засунуть палец ей в зад, и Кристина позволяла все, не меняясь в лице.

Лена смотрела в это пустое лицо, пока Пётр Сергеевич трахал ее, пока его пальцы впивались ей в бедра. Он пыхтел и старался, а Лена подмахивала ему, получая искреннее, неподдельное удовольствие. И на самом краю, когда внутри уже начало сжиматься, она поймала себя не на стыде, не на ужасе, а на облегчении.

“Я не такая. Мне не все равно”.

Она кончила с этой мыслью, уткнувшись лбом в лавку, сжимаясь на его члене так, что Пётр Сергеевич зарычал, замер в ней, пережидая.

– Молодец, – сказал он ей в ухо. Не “шлюха”. Не “наша”. Просто – молодец.

Он лег на спину на широкую лавку у печи, раскинув руки, и живот его поднимался и опускался, как кузнечный мех. Член стоял, блестящий от Лениных соков, с набухшей багровой головкой. Он поманил пальцем обеих.

– Обе. Кто лучше.

Значит, все-таки соревнование. И Лена уже чувствовала, что выигрывает.

Кристина слезла с члена Вадима, опустилась первой, с одной стороны, Лена – с другой. Они оказались лицом к лицу над его членом, так близко, что Лена видела поры на ее носу, шрамик на верхней губе, скучающие глаза. Кристина взяла первой: обхватила головку губами, пососала коротко, умело, провела языком по уздечке, выпустила с чмоком – чисто, по учебнику. Отпустила. Лена наклонилась.

Она взяла сразу, до горла, с открытым ртом, прижав язык к нижней стороне, чувствуя, как толстая головка упирается в нёбо и идет дальше. Задержалась. Сглотнула вокруг него. Пётр Сергеевич выдохнул со стоном, и его тяжелая ладонь легла ей на затылок – не Кристине, ей, – и надавила.

Лена сосала. Остервенело, влажно, с хлюпаньем, по самое основание, задыхаясь, с текущими из глаз слезами и слюной, свисающей с подбородка, пока Кристина, ничуть не обиженная, работала рядом языком по его яйцам, вылизывала их, брала в рот по одному. Пётр Сергеевич двигал бедрами ей навстречу, вбивался в горло, держал за затылок, не давая отстраниться, пока Лена не начала давиться, и только тогда отпускал на вдох – и снова. Остальные трое смотрели на них, нет, на нее, на то, как она старательно сосет.

Он кончил ей в рот, густо, обильно, толчками, которые ударили в горло, и она глотала. Белесая струйка потекла по подбородку, закапала на его живот.

Кристина наклонилась. Слизнула эту струйку с Лениного подбородка – медленно, широким языком, снизу вверх. Подняла глаза, хитро улыбнулась. И поцеловала ее. В губы, со спермой, с открытым ртом, толкаясь языком, перекатывая между ними вязкое, солоноватое, горячее. Лена, оглушенная, ответила. Впервые в жизни целовала женщину, с чужим семенем во рту, с ее пальцами у себя на груди, и мужики над ними смотрели. Пётр Сергеевич усмехнулся: “Во девки, во дают”.

Кристина отстранилась, сглотнула, демонстративно открыла пустой рот, вытерла губы и пошла к столу.

Игорь подошел молча. Он все делал молча. Положил широкую ладонь Лене на бедро, развернул ее к себе спиной, поставил на лавку коленями, опустил грудью на дерево так, что соски вдавились в горячую доску. Его пальцы нащупали основание пробки и потянули. Медленно. Мышцы, за три часа привыкшие к силикону, нехотя отпускали, расходились вокруг самого широкого места, и когда пробка вышла с тихим влажным звуком, Лена почувствовала себя раскрытой, зияющей. Игорь положил пробку на стол рядом с огурцами.

Большой палец вошел в нее, в раскрытую дырку, без сопротивления. Повертелся. Вышел. Головка. Большая, больше пробки, Лена поняла это по ощущению, еще до того, как он надавил. Он смазал ее – Лена слышала, как выдавливает из тюбика, – приставил. Надавил.

Ей вдруг стало страшно. Этот амбал с огромным членом, незнакомый, грубый, собирался трахать ее в задницу. Сразу в задницу. Лена на секунду закрыла глаза. Нет, нельзя бояться. Нужно показать, что она здесь не просто вещь.

– Подожди, – спокойным, приказным голосом произнесла Лена.

Он остановился. Просто остановился, с головкой, упертой в нее, и ждал. Секунду. Пять. Пока она не выдохнула, не расслабилась, не прогнулась ему навстречу.

– Можно, – скомандовала она.

Тогда он вошел на сантиметр. Еще на один. Лена дышала глубоко, ртом и чувствовала, как ее растягивает, как заполняет, как он идет в нее, тяжелый, неостановимый, терпеливый, как бульдозер. Боль была, жгучая и распирающая, до черных точек в глазах. Но ее перекрывало то, чего не было в гараже, где ее просто ткнули головой в потное брюхо: здесь она сказала “подожди” – и он ждал.

Когда он вошел весь, до конца, и его бедра прижались к ее ягодицам, а яйца легли на ее мокрые губы, Лена обнаружила, что не дышит, и выдохнула со стоном, которого сама не ожидала.

Игорь начал двигаться. Медленно, размеренно, с паузами, в которых Лена успевала вдохнуть, – и на третьей паузе она уже подавалась назад сама, на четвертой терлась о его яйца, на пятой, когда он вытащил почти полностью и вошел снова, до упора, с мокрым шлепком, она закричала, не стыдясь. Его рука проползла под ней, нашла клитор, прижала два пальца, и Лена задергалась на его члене, как на крючке.

– Пётр Сергеич, – сказал Игорь. Первое слово, которое Лена от него услышала.

Пётр Сергеевич встал с лавки. Член у него стоял снова, тяжелый, налитый, в подсыхающей слюне двух женщин.

Игорь откинулся назад, сел, не выходя из нее, и притянул Лену к себе на колени, спиной к своей груди. Она оказалась насаженной на него задницей, с раздвинутыми и поднятыми ногами, раскрытой. Пётр Сергеевич встал между этих ног, провел толстой головкой по ее мокрым губам, по клитору, шлепнул членом по ней, как по ладони, и вошел спереди.

Два. Два члена, разделенные тонкой стенкой, трущиеся друг о друга сквозь нее. Лена замерла с раскрытым ртом, не в силах ни кричать, ни дышать. Ее растянуло так, что казалось, кожа между дырками сейчас разойдется. Каждое движение одного из них отзывалось в другом, и они задвигались – Игорь снизу, Пётр Сергеевич сверху, вразнобой, потом в такт, вбиваясь одновременно, выходя одновременно, оставляя ее пустой на долю секунды и снова набивая до отказа. Лена повисла между ними, как тряпичная кукла, с мотающейся грудью, с закатившимися глазами, с болтающимися в воздухе ступнями, со слюной, стекающей по подбородку. Из нее текло на яйца обоих, хлюпало при каждом толчке.

Она повернула голову. Вадим сидел и отчаянно дрочил на происходящее, а Геннадий... Геннадий налил себе коньяка, выпил и уставился в телефон. Лена улыбнулась.

На лавку перед ее лицом встала Кристина.

– Пётр Сергеич, можно? – спросила она равнодушно, уже расставляя ноги.

– Давай, Кристин. Пусть лижет.

Кристина перекинула через Лену ногу. Гладкая, выбритая, мокрая, пахнущая гелем для душа и Вадимом Аркадьевичем, промежность нависла над Леной.

– Нет, – сказала она между толчками. – Не хочу. Хочу член.

– Прости, Кристина, женщина сказала “нет”. Вадим, иди сюда, помоги.

Вадим Аркадьевич вскочил с лавки так, будто его дернули за веревочку. Член торчал из редких волос – тонкий, длинный, с острой, как и все в нем, головкой. Он подошел к Лене, не зная, что с ним делать, пока Пётр Сергеевич не рявкнул:

– В рот ей дай. Не видишь, просит?

Он встал на лавку коленями, и Лена, не дожидаясь, пока он сообразит, сама подалась вперед – насколько позволяли два члена в ней и взяла. Три. Игорь в заднице, Пётр Сергеевич в пизде, Вадим Аркадьевич во рту, и все трое задвигались в ней, каждый в своем ритме, и Лена перестала быть телом и стала дыркой, тремя дырками, которые набивали, растягивали, забивали до упора. Она не могла дышать: нос упирался в костлявый, потный живот Вадима Аркадьевича, во рту хлюпало, между ног хлюпало. И ей нравилось. Она сосала, подмахивала, сжималась, и Вадим Аркадьевич, держась за ее голову обеими руками хрипел над ней: “Ох ты... ох ты, господи...”. Очки сползли ему на кончик носа.

Это она выбрала. Не Кристинину гладкую щель на лице, а третий хуй. И они сделали так, как она сказала. От этой мысли, от того, что ее послушались, пока ее ебали втроем, в животе стало горячо и больно, и Лена застонала с полным ртом, выгнулась между Игорем и Петром Сергеевичем, насколько хватило гибкости, и кончила, сжимаясь на обоих так, что Игорь впервые за вечер издал звук – низкое, короткое мычание ей в затылок.

Вадим Аркадьевич не выдержал первым. Дернулся, вцепился ей в волосы и кончил в глотку, скупо, жидко, с тонким, по-девичьи высоким всхлипом. Лена сглотнула, выпустила его, и он отвалился на лавку рядом, хватая воздух, поправляя очки. Пётр Сергеевич выдернул из нее член, вставший колом, и кончил ей на живот, на грудь, на подбородок, в приоткрытый рот, хрипло матерясь. А Игорь – внутрь, в задницу, горячо, глубоко, прижав ее к себе за бедра, и держал на себе, пока не вытекло все, и сперма не потекла по его яйцам на лавку.

Она лежала у него на груди, липкая, мокрая, дышащая ртом, с раскрытыми, не сходящимися дырками, вся в сперме троих мужиков, и не чувствовала ног. Кристина сидела за столом с вейпом, выпускала клубничный пар и смотрела на нее с интересом, которого не было весь вечер. Как смотрят на конкурентку, которая умеет то, чему тебя не учили.

– Гена! – рявкнул Пётр Сергеевич, вытираясь полотенцем. – Ты чего сидишь, как не родной? Твоя же баба. Иди, пока теплая. Щас обмоется и чистенькой возьмешь.

Геннадий отложил телефон. Поднялся.

Он подошел к лавке, на которой лежала Лена, – в простыне, с рюмкой, которую зачем-то взял с собой. Поставил рюмку на пол. Сбросил простыню. И Лена, поднимая на него глаза, увидела: не стоит. Мягкий, вялый, съежившийся от пара и коньяка. Геннадий стоял над ней голый, с кольцом на пальце, и смотрел на свой член с выражением человека, у которого на демонстрации не сработал образец.

Кристина, не вставая, протянула руку. Взяла его, подергала. Опустилась на колени, взяла в рот – ровно, умело, без эмоций, – сосала минуты две, с прилежным чмоканьем, подрачивая рукой. Выпустила. Пожала плечами.

– Перегрелся, бывает, – сказала она и вернулась к вейпу.

Все видели. Вадим Аркадьевич поправил очки. Игорь не изменился в лице. Пётр Сергеевич хмыкнул и налил себе водки. А Лена лежала между ними на лавке, с его спермой на животе и в заднице, и смотрела на Геннадия снизу вверх, как смотрела на собеседовании. Только тогда она умоляла о шансе. А сейчас – изучала. Спокойно, оценивающе, с ясной головой. Мужчина, который связывал ей руки лентой и резал на ней колготки, стоял перед ней с опущенным членом и не знал, куда деть руки.

Геннадий поднял простыню, обмотался и ушел в парилку. Один. Дверь за ним хлопнула.

Спустя еще час все закончилось.

Кристина оделась быстро – джинсы, короткий топ, кроссовки. Пётр Сергеевич протянул ей конверт, и она пересчитала, не стесняясь, по-деловому. Проходя мимо Лены, завернутой в простыню у стола, Кристина наклонилась.

– Ты бы хорошо зарабатывала, – шепнула она. – Правда. Подумай.

Хлопнула дверь. Через минуту за окном заурчал мотор малолитражки.

Вадим Аркадьевич спал на лавке, сняв наконец очки, с открытым ртом. Игорь курил на крыльце. Из парилки не доносилось ни звука. Пётр Сергеевич сел напротив Лены, налил коньяка в две рюмки и подвинул одну к ней. Она выпила. Горло обожгло, живот свело.

– Знаешь, зачем я тебя позвал? – заговорил Пётр Сергеевич спокойно.

– Чтобы потрахаться.

– Нет, – он усмехнулся. – То есть да, но не только. Я людей в бане смотрю. На трезвую все умные, все с резюме. А тут видно, кто чего стоит. – Он кивнул на спящего Вадима. – Вот этот три года поет мне, что немцы лучше. Умный, с дипломом, цифры знает. А немцы ему на Новый год, я так думаю, не только календарь присылают. Доказать не могу. Но мне на закупках нужен человек, который ничей. Понимаешь?

Он налил еще.

– Гену я подпишу, как договаривались. Два года, со скидкой, он свое получит. Но дальше принимать его поставки будешь ты. С нашей стороны. Направление по расходникам, оклад втрое против того, что он тебе платит, я узнавал. И он к тебе будет ездить. С образцами. Демонстрировать. – Пётр Сергеевич усмехнулся в щетину.

Он отхлебнул и посмотрел на нее поверх рюмки – без похоти, впервые за вечер. Лена не могла поверить своим ушам. Ей предлагали работу, притом серьезную. Работу Вадима.

Лена посмотрела на дверь парилки. “Посмотрим, на что она способна”, – сказал Геннадий тогда, глядя ей в вырез блузки. Что ж.

– Процент с объема, – сказала она. Голос был сиплый, сорванный, но ровный. – Оклад плюс процент с каждой поставки, которую я веду.

Пётр Сергеевич поднял брови.

– Служебная машина, – продолжила она, – автобусом я к вам на завод ездить не буду. И еще. В ПромАдгезиве есть двое, Перов и Поткин Даниил. Чтобы их не было в этой схеме вообще. Ни в переписке, ни на встречах, ни в договоре. Если Гена пришлет кого-то из них – поставка не принимается.

Тишина. Потом Пётр Сергеевич откинулся на стуле, стул заскрипел под ним, и он заржал – громко, с кашлем, хлопая себя по колену, так, что Вадим Аркадьевич всхрапнул на лавке.

– Хороша! До чего хороша, а! Как мужик. Час назад на трех хуях стонала, а теперь процент ей. – Он вытер глаза.

Лена смотрела выжидающе, строго. Пётр Сергеевич налил две рюмки подвинул одну ей.

– Договорились. Машину дам. Процент – полтора. Про этих двоих – скажу Гене, он все равно их уберет. Ему теперь с тобой ссориться – себе дороже.

Он протянул ей руку через стол. Лена пожала. Его лапа была горячей, мозолистой, вдвое больше ее ладони. Она сжала и не отпустила сразу. Задержала на две секунды дольше, чем нужно, глядя ему в глаза. Он понял. Усмехнулся. Они выпили, чокнувшись за сотрудничество.

***

Обратно ехали в темноте. Геннадий вел молча, вцепившись в руль, глядя на дорогу с окаменевшим лицом. Лена сидела рядом, с мокрыми волосами, в неплотно застегнутой блузке. Пробка лежала в сумочке, завернутая в салфетку. Она не стала ее возвращать.

За окном проплывали черные поля, редкие огни деревень, фуры с включенными габаритами.

– В понедельник уволишь Перова и Даниила, – сказала Лена. – Как договаривались.

Геннадий не повернул головы. Кивнул.

Лена подождала. Потом добавила, глядя не на него, а на его руку на руле:

– Мне Пётр предложил работу.

Он посмотрел на нее. Быстро, искоса, – и тут же вернулся к дороге. Правая рука осталась на руле, левая сползла на колено, и Лена увидела, как большой палец нащупал обручальное кольцо и начал его крутить. Туда, сюда. Туда, сюда. Как тогда, в переговорке, когда он решал, брать ли ее на испытательный.