С понедельника он будет ждать её по-настоящему. Не в туманных, летучих грёзах, которыми он тешил себя все эти месяцы, а в суровой, непреложной реальности, где каждое утро начинается с мысли, что сегодня — ещё один день без Иры. Он лежал на диване в своей холостяцкой, но опрятной комнате, и сквозь немытые стёкла окон на него смотрел серый, многообещающий и совершенно пустой петербургский день. Илья был добрым человеком. Это было его главной, определяющей чертой, которую все вокруг, включая его самого, принимали за чистую монету. Но была у этой доброты одна особенность: она была неотделима от той пошлости, которая, как плесень, прорастала в самых нежных уголках его души. Он искренне желал всем счастья, но представлял это счастье непременно в виде какой-нибудь слащавой, до тошноты сентиментальной картинки. Он был мечтателен и совершенно не деятелен. Мечта была его стихией, его убежищем, его тайным пороком.

Ира уехала в сентябре. Она уехала учиться в другой город, за тридевять земель, и обещала писать, звонить, помнить. И он ждал. Ждал так, как умеют ждать только очень добрые и очень пошлые люди: с полной, безоговорочной верой в то, что его ожидание будет вознаграждено сторицей. Всё это время его воображение работало с неутомимостью шарманки, наигрывающей один и тот же сладкий, тягучий мотив. Он представлял себе её возвращение. Он представлял его в мельчайших, смакующих подробностях. Это было его личное, интимное кино, которое он крутил перед своим внутренним взором каждую свободную минуту, и особенно по ночам.

Вот она входит в его комнату, с дорожной сумкой в руке, раскрасневшаяся от мороза и дороги. Вот она сбрасывает шубку, и под ней — то самое платье, которое он так любил, с глубоким вырезом, открывающим нежную ложбинку. В его грёзах Ира всегда была чуть-чуть не такой, как в жизни, — более томной, более податливой, с поволокой в глазах, с той самой, единственной, неповторимой улыбкой, которая обещала всё. Он представлял, как он, Илья, — обычно неловкий и нерешительный, — в этих мечтах становился вдруг смелым, почти наглым. Он подходил к ней, клал руки на её талию, чувствуя сквозь тонкую ткань упругий, живой жар её тела. Он наклонялся и целовал её не в губы, а в шею, в то самое место, где бьётся жилка. И она запрокидывала голову, тихо, грудным смехом, и её пальцы запутывались в его волосах. Дальше грёзы становились совсем откровенными. Он раздевал её медленно, как распаковывают драгоценный, хрупкий подарок. Каждая пуговица, каждая застёжка была событием. Вот он спускает бретельку с её плеча, и она соскальзывает вниз, обнажая нежную, чуть загорелую кожу. Он целовал её плечи, её ключицы, спускался ниже, к груди, чувствуя, как её дыхание становится частым и прерывистым. Он представлял, как его руки, его губы, всё его тело, которое в реальности было неуклюжим и слишком мягким, в этих фантазиях становилось инструментом, на котором он играл виртуозную, сладострастную мелодию. Он представлял, как они опускаются на этот самый диван, и как её ноги, стройные, гладкие, обвивают его. И вот тут, в самый кульминационный момент, когда воображаемый Илья уже готов был раствориться в ней, в его собственной, реальной, холостяцкой комнате, он неизменно вздрагивал и просыпался. Или, если это было наяву, просто обрывал мечту, чувствуя в паху тяжёлую, ноющую пустоту. Он смотрел на часы, на потолок, на свои руки, и глупая, счастливая улыбка сползала с его лица. Он был добрым. Он был пошлым. И он был совершенно не готов к тому, что его ожидание — это всего лишь его ожидание.

Когда Ира позвонила из аэропорта, его сердце сделало такой кульбит, что Илья на секунду испугался, не проломило ли оно ребро. Голос у неё был бодрый, чуть отстранённый, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. «Я прилетела, всё хорошо, сейчас поеду к себе, разберу вещи. Позвоню вечером». Илья хотел сказать так много, но не сказал ничего, кроме «Да, да, конечно, жду», и это «жду» прозвучало в его собственных ушах так жалобно, что он немедленно покраснел. Весь день он провёл в какой-то лихорадочной, бессмысленной деятельности. Он дважды сходил в магазин, купив сначала одно, потом другое, при этом забыв, что именно нужно. Он переставил вазу с цветами с подоконника на стол, потом обратно, потом на полку. Он даже попытался вытереть пыль, но тряпка в его руках казалась неуместной, и он её бросил. Он ждал звонка.

Звонок раздался в половине десятого. Ира говорила о поезде, о своей комнате в общежитии, о каких-то новых подругах, о том, как это прекрасно снова оказаться в родном городе. Она ни словом не обмолвилась о том, что скучала. Илья слушал её голос, такой знакомый и вдруг ставший чужим, и чувствовал, как его собственное, такое тщательно выстроенное ожидание, начинает давать трещину. «Я завтра зайду», — сказала она на прощание, и в этой фразе не было вопроса, а только констатация факта.

Завтра. Он снова ждал. И вот она пришла. Илья открыл дверь, и на секунду у него перехватило дыхание. Она стояла перед ним, та самая, реальная Ира: в синей куртке, с рюкзаком за плечами, с чуть усталым, но таким родным лицом. И от неё пахло не его мечтами, не тем сладким, придуманным ароматом, а уличным холодом, бензином и какой-то новой, незнакомой ему жизнью. Он шагнул к ней, чтобы обнять её так, как представлял, крепко, жадно, вкладывая в объятия всё своё ожидание. Но она как-то неловко подставила ему щёку, и объятие получилось дружеским.

— Ну, здравствуй, — сказала она, проходя в комнату. — А у тебя всё по-старому.

Он смотрел, как она снимает куртку, как садится на диван, как привычным жестом поправляет волосы. Всё было так, как он представлял. И в то же время совершенно не так. В ней не было той томной, обещающей мягкости, которую он так лелеял в своих фантазиях. Наоборот, от неё исходила какая-то деловитая, прохладная энергия. Она стала рассказывать о своей учёбе, о планах на будущее, о том, как изменилась её жизнь там. Илья сидел рядом, слушал, кивал, и чувствовал, как внутри него растёт и ширится глухое, тоскливое недоумение. Где же то, что он так ждал? Где обещанное «сладкое»? Он протянул руку и накрыл её ладонь. Она не отняла её, но и не ответила на пожатие. Просто позволила своей руке лежать под его рукой, как вещь.

— Я так скучал, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала вся та пошлая, искренняя, мечтательная нежность, которую он копил в себе все эти месяцы.

Она посмотрела на него, и в её глазах он увидел не ответную нежность, а какое-то усталое, чуть виноватое сожаление.

— Илья, — сказала она, и её голос прозвучал очень спокойно. — Я очень рада тебя видеть. Правда. Но я устала. И я не хочу сейчас. Понимаешь? Просто не хочу. Давай не будем.

Это было так просто. Так ясно. И так невыносимо. Это был не отказ, это было закрытие двери перед его носом. Он не хотел давить, потому что был добрым. Но и сдаваться он не собирался. Он смотрел на её профиль, на её руки, на всё то, что в его мечтах принадлежало ему, и чувствовал себя человеком, который пришёл на праздник, а его не пустили в дом. Он улыбнулся, кивнул и сказал: «Конечно. Я понимаю». И в этой фразе было столько пошлого, самоотверженного понимания, что ему самому стало противно.

Прошло несколько дней. Дней, наполненных для Ильи мучительной, сладкой и горькой пустотой. Он звонил Ире, и она отвечала, но в её голосе была та же вежливая, ничего не обещающая отстранённость. Они встречались, гуляли по городу, пили кофе в маленьких кафе, и всё было почти как раньше. Почти. Илья рассказывал ей забавные истории, пытался рассмешить её, и иногда ему это удавалось. Она улыбалась, и на секунду её лицо становилось прежним, тем самым, которое он так любил. Но стоило ему сделать попытку сократить расстояние, взять её за руку чуть крепче, чем следовало, или наклониться, чтобы поцеловать в щёку, как она мягко, но непреклонно отстранялась. Это было не резко. Это было даже ласково. «Илья, ну я же просила», — говорила она, и в её голосе слышалось не раздражение, а какое-то усталое терпение.

Он не давил. Он был добрым. Но он был и мечтателем, а мечтатель, лишённый своей мечты, начинает видеть её повсюду, даже в самых неподходящих местах. Его «влажные» грёзы стали ещё более яркими, ещё более подробными, и в них теперь появился горький привкус обиды. Он представлял, как она, та, что отказывает ему в реальности, в его воображении была не просто податливой, а ненасытной. Он смаковал детали, которые раньше казались ему слишком смелыми. Он представлял, как он, неловкий, неуклюжий Илья, берёт инициативу в свои руки с той уверенностью, которой ему так не хватало наяву. Вот он поднимает её на руки, вот он несёт её на кровать, вот он, не торопясь, снимает с неё одну вещь за другой, и она, вместо того чтобы отстраняться, сама помогает ему, торопясь, путаясь в застёжках. Он представлял её губы на своей шее, её шёпот, её дыхание. Он представлял, как его пальцы скользят по её телу, как она выгибается навстречу, как её ногти оставляют на его спине лёгкие, торопливые царапины. И в эти моменты он почти ненавидел её, за то, что она лишила его этого, за то, что она посмела быть реальной, а не такой, как в его мечтах. Но потом обида проходила, и оставалась только тоска. Он смотрел на телефон, гадая, позвонит ли она сама, и в его груди поднималась глухая, бессильная волна нежности и раздражения.

В пятницу он пригласил её к себе. Он сказал, что приготовит ужин, что будет вино и свечи, и она согласилась. Илья готовился как мальчишка перед первым свиданием. Он купил хорошее вино, настоящие стейки, сделал салат, который, по его мнению, должен был её поразить. Он даже нашёл где-то старые подсвечники и вставил в них свечи. Когда она пришла, всё было почти идеально. Атмосфера была та самая: полумрак, мягкий свет свечей, играющий на её лице, и запах вина и еды. Они ели, пили, разговаривали. Илья был в ударе, он рассказывал, шутил, и она смеялась, и в её смехе ему слышалась та самая, желанная мелодия.

После ужина он предложил перейти на диван. Они сели рядом, и он, осмелев от вина и её улыбки, положил руку ей на плечо. Она не отстранилась. Он наклонился к ней, и его сердце забилось где-то в горле. Он коснулся губами её шеи, и почувствовал, как она едва заметно вздрогнула. «Илья, — сказала она тихо, но в её голосе уже не было той мягкой усталости, а была какая-то новая, насторожённая нотка. — Не надо». — «Ира, — прошептал он, и его рука скользнула с плеча ниже, к талии. — Я так долго ждал…» — «Я знаю, — перебила она, и вдруг резко, почти грубо, отстранилась. — Я знаю, что ты ждал. И я знаю, чего ты хочешь. Но я не могу. Я не хочу. Оставь меня в покое, пожалуйста».

Она встала с дивана, и в её глазах он увидел не сожаление, а раздражение. Настоящее, злое раздражение. «Ира, подожди», — начал он, но она уже шла в прихожую. «Я пойду, — сказала она, натягивая куртку. — Спасибо за ужин. Всё было очень вкусно». Дверь за ней закрылась с сухим, коротким щелчком. Илья остался сидеть на диване, глядя на две свечи, которые всё ещё горели, отбрасывая на его лицо дрожащие тени. В комнате пахло вином, её духами и его несостоявшейся, глупой, пошлой мечтой. Он не давил. Он был добрым. Но он не собирался сдаваться. Он просто не знал, что делать дальше.

Утро после её ухода было серым и пустым, как старая газета. Илья проснулся с чувством, будто его тщательно выпотрошили, а потом набили ватой. Он лежал в постели, глядя на потолок, и в его голове, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же фраза: «Я не хочу». Он не хотел давить. Он был добрым. Но это «не хочу» звучало в нём, как приговор. Он прокручивал в памяти их встречи, их разговоры, её взгляды, ища в них хоть одну зацепку, хоть один намёк на то, что всё можно исправить. И не находил. В её глазах было что-то, чего он не понимал, какая-то новая, незнакомая ему жизнь, к которой он не имел доступа.

Он решил не звонить. Это было его маленьким, жалким актом гордости. Он продержался два дня. Два дня он бродил по квартире, как призрак, смотрел в окно, пытался читать, но строчки расплывались. Его «влажные» грёзы в эти дни стали совсем невыносимыми. Они утратили свою сладкую, тягучую прелесть и превратились в какую-то лихорадочную, злую фантазию. Он представлял её не с собой, а с кем-то другим. С каким-нибудь её новым знакомым из того, другого города, с кем-то, кто, в отличие от него, умеет быть настойчивым и деятельным. Он представлял, как она смеётся с этим кем-то, как она позволяет ему то, в чём отказывает Илье. И от этих мыслей его сердце сжималось в комок, и он ненавидел себя за эту пошлую, мелочную ревность.

На третий день он не выдержал. Он позвонил. Голос у неё был спокойный, почти приветливый. «А, это ты. Привет. Как дела?» Илья сказал, что всё хорошо, что он просто хотел узнать, как она. Они поговорили ни о чём, минут пять, и потом она сказала, что ей надо бежать. «Может, встретимся? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, жалкая, просящая нотка, которую он так ненавидел в себе. — Просто погуляем, как раньше». Она помолчала. «Хорошо, — сказала она наконец. — Давай завтра. В парке, в три».

Он пришёл за час до назначенного времени. Погода была холодная, но ясная, и в парке было пусто. Он ходил по аллеям, смотрел на голые деревья, на серый снег, и чувствовал себя героем какого-то дешёвого романа. Наконец, появилась она. Всё та же куртка, всё тот же рюкзак, всё та же отстранённость во взгляде. Они пошли по аллее, и он говорил, говорил, говорил, пытаясь заполнить ту пустоту, которая образовалась между ними. Он рассказывал ей о своей работе, о своих планах, о том, как он скучал. Она слушала, кивала, но в её глазах не было ни искры интереса.

Они дошли до старой, заброшенной беседки в конце аллеи. Илья остановился. Здесь, в этом уединённом месте, в этой тишине, ему показалось, что он сможет достучаться до неё. Он взял её за руки, и на этот раз она не отстранилась, а просто стояла, глядя на него с каким-то странным, нечитаемым выражением. «Ира, — начал он, и его голос дрогнул. — Я не понимаю, что происходит. Что я сделал не так? Почему ты… почему ты так со мной?» Она вздохнула. Это был тяжёлый, усталый вздох. «Илья, — сказала она, и в её голосе впервые за всё это время прозвучала какая-то искренность. — Ты ничего не сделал. Дело не в тебе. Дело во мне. Я изменилась. Там, в другом городе, я поняла, что мне нужно что-то другое. Другую жизнь. Другие… отношения. Я не хочу быть связанной обещаниями, которые я не могу выполнить. Я не хочу, чтобы ты ждал меня. Я не хочу быть твоей… мечтой. Понимаешь?»

Он смотрел на неё, и до него медленно, с трудом, доходил смысл её слов. Его ожидание, его мечты, его «влажные» грёзы, вся его выстроенная, пошлая, добрая вселенная рушилась. Она не отказывала ему в сексе. Она отказывала ему в себе. Она вычёркивала его из своей жизни. И в этом было что-то гораздо более жестокое, чем простое «я не хочу». «Но я же тебя люблю», — сказал он, и это прозвучало так по-детски беспомощно, что ему самому стало стыдно. «Я знаю, — тихо сказала она. — И я тебя люблю. Как друга. Как очень хорошего, доброго друга. Но не так, как ты хочешь. Прости».

Она высвободила свои руки из его ладоней. И этот жест был последней точкой. Она повернулась и пошла прочь по аллее, и её фигура становилась всё меньше и меньше, пока не растворилась в серой дымке парка. Илья остался стоять один, в этой дурацкой беседке, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Он был добрым. Он был пошлым. И он остался один со своими мечтами.

Он не помнил, как добрался до дома. Помнил только, что шёл пешком, не разбирая дороги, и холодный ветер бил ему в лицо, и это было даже приятно. Дома он сел на диван и просидел так, наверное, час, тупо глядя в стену. В комнате было темно, и только уличный фонарь бросал на потолок жёлтое, дрожащее пятно. В его голове была звенящая, абсолютная пустота. Все его мысли, все его чувства, все его тщательно выстроенные, сладкие и пошлые фантазии — всё это вдруг показалось ему таким ничтожным, таким жалким, таким… неважным.

И в этой пустоте, как это всегда бывает, родилось новое, странное чувство. Это была не обида, не злость и не отчаяние. Это была какая-то холодная, ясная решимость. Он больше не будет ждать. Он больше не будет мечтать. Он не будет давить на неё, потому что это бессмысленно. Но он и не сдастся. Он докажет ей — и, что важнее, себе — что он не просто «добрый друг», не просто мечтатель, не просто пошляк. Что он мужчина. Что он способен на поступок.

Мысль эта была смутной, неоформленной, но она уже пустила корни. Он встал с дивана, подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Полное, мягкое лицо, немного растерянный взгляд. Он провёл рукой по щетине на подбородке. «Хватит», — сказал он вслух, и его голос прозвучал в тишине комнаты неожиданно твёрдо.

Он начал с малого. Он убрал в комнате, вымыл посуду, которая стояла в раковине со вчерашнего дня. Он выбросил вчерашнюю газету и пустую бутылку из-под вина. Эти простые, механические действия странным образом успокаивали. Потом он сел за стол и стал думать. Думать не о том, как вернуть Иру, а о том, что ему делать со своей жизнью. Он вспомнил, как она сказала: «Я поняла, что мне нужно что-то другое». А что нужно ему? Он всегда жил в мире своих фантазий, где всё было просто и сладко. Но реальность оказалась сложнее и жёстче. И чтобы выжить в этой реальности, ему нужно было измениться.

Он вспомнил о своей старой, заброшенной идее — заняться фотографией. Когда-то он даже купил подержанный фотоаппарат, но потом забросил его на полку, потому что ему было лень разбираться в настройках и проявлять плёнку. Сейчас эта идея показалась ему спасительной. Это было действие. Это было что-то реальное, что можно было потрогать руками, что-то, что требовало внимания и усилий. Он достал с полки пыльный фотоаппарат, протёр его тряпкой и стал изучать. Это заняло весь вечер. Он читал инструкцию, крутил колёсики, щёлкал затвором. И в этом занятии он впервые за долгое время почувствовал себя… живым.

На следующий день он пошёл в фотоателье и купил плёнку, проявитель и закрепитель. Он снова почувствовал себя мальчишкой, который открывает для себя новый, неизведанный мир. Он начал снимать всё подряд: улицы, дома, прохожих, голубей на площади. Он часами бродил по городу с фотоаппаратом в руках, и его голова была занята не мыслями об Ире, а поиском интересного кадра, композиции, света. Это было невероятно отрезвляюще. Мир вокруг него перестал быть декорацией для его грёз и стал просто миром, огромным и равнодушным, полным самых разных вещей.

Через несколько дней он позвонил Ире. Голос у него был спокойный и ровный. Он не просил о встрече, не говорил о своих чувствах. Он просто сказал, что у него всё хорошо, и спросил, как у неё дела. Она была явно удивлена этой переменой. Они поговорили о пустяках, и в конце разговора она сказала: «Ты как-то изменился, Илья. По-другому говоришь». Он улыбнулся. «Да, наверное. Наконец-то нашёл, чем заняться». И это была правда.

Он начал фотографировать всерьёз. В его квартире появился красный фонарь, ванночки для проявителя, верёвки с прищепками, на которых сохли мокрые, глянцевые отпечатки. Комната, где он раньше предавался своим сладким, пошлым грёзам, превратилась в лабораторию. Пахло химикатами, и этот резкий, острый запах был для него теперь запахом новой жизни. Он снимал всё: старые дома с облупившейся краской, лица случайных прохожих, игру света и тени на асфальте. Но больше всего его привлекали люди. Он открыл для себя удивительную вещь: если смотреть на человека в видоискатель, он становится не просто частью толпы, а отдельным, уникальным миром. Он ловил их взгляды, их улыбки, их случайные, неосознанные жесты, и в этих кадрах было больше жизни, чем во всех его прежних фантазиях.

Однажды он фотографировал на набережной. Был серый, ветреный день, и вода в канале была тёмной и рябой. Он заметил девушку, стоявшую у парапета. Она была в красном пальто, и этот цвет был единственным ярким пятном в сером пейзаже. Она смотрела на воду, и в её позе было что-то такое, что заставило его поднять камеру. Он сделал несколько снимков, и в этот момент она повернулась. Он увидел её лицо — тонкое, бледное, с огромными, тёмными глазами. Она не улыбнулась, не отругала его, а просто посмотрела на него с каким-то спокойным, чуть насмешливым любопытством. Он опустил камеру, смутился и хотел было уже уйти, но она вдруг сказала: «Вы меня сфотографировали?» Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый.

Её звали Ася. Она оказалась художницей, и они разговорились о живописи, о свете, о том, как сложно поймать ускользающую красоту. Илья, который всегда считал себя неловким и неинтересным собеседником, вдруг обнаружил, что может говорить увлечённо и свободно. Он рассказал ей о своей фотолаборатории, о том, как он учится видеть мир через объектив. Она слушала его внимательно, и в её глазах был неподдельный интерес. Они обменялись телефонами, и Илья, возвращаясь домой, чувствовал себя так, словно выиграл в лотерею. Это не было похоже на его прежние, слащавые мечты. Это было реальное, живое чувство, и оно пьянило сильнее вина.

Они стали встречаться. Сначала просто гуляли, потом он пригласил её к себе, показать свои работы. Ася долго рассматривала его фотографии, и её замечания были точными и неожиданными. Она видела в его снимках то, чего он сам не замечал. «У тебя есть глаз», — сказала она, и эта похвала была для него дороже всех восторженных слов Иры. Он снимал её, и эти снимки были особенными. В них была не просто красивая девушка, а живой, думающий, чувствующий человек. Он ловил её в моменты задумчивости, смеха, удивления. И чем больше он снимал, тем больше он в неё влюблялся. Но это была другая любовь. Это была не пошлая, сладкая мечта, а острое, жадное, реальное желание.

Однажды вечером, когда они сидели на его диване и смотрели свежие отпечатки, она вдруг наклонилась и поцеловала его. Это был не тот робкий, целомудренный поцелуй, который он представлял себе с Ирой. Это был глубокий, долгий поцелуй, в котором было всё: и вопрос, и ответ, и обещание. Илья почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его руки, которые раньше в его мечтах были неуклюжими, вдруг стали уверенными. Он обнял её, притянул к себе, и она ответила на его объятие. Она была тёплой, живой, реальной. От неё пахло не духами, а кожей, волосами, чем-то неуловимо-личным. В этот момент он понял, что все его прежние фантазии были лишь бледной тенью того, что происходило сейчас.

С Асей всё было по-другому. Не было той слащавой, приторной нежности, которой он так долго тешил себя. Была страсть — острая, жадная, взаимная. Когда они остались наедине в его комнате, где всё ещё пахло проявителем и висел красный фонарь, он не чувствовал себя неуклюжим. Он чувствовал себя мужчиной. Он не спрашивал разрешения, не ждал знака. Он просто взял то, что она ему предлагала, и отдал то, что хотел отдать. Это было похоже на фотографию: ты ловишь момент, и если ты замешкаешься, он уйдёт навсегда. Но здесь момент не уходил. Он длился, растягивался, наполнялся новыми деталями. Шорох одежды, её дыхание, её руки, её шёпот. Он целовал её плечи, её шею, её грудь, и с каждым поцелуем чувствовал, как из него уходит та старая, пошлая, мечтательная оболочка. Он был здесь и сейчас. И это «здесь и сейчас» было восхитительно.

Он снимал её обнажённой. Это было не для того, чтобы похвастаться или сохранить на память. Это было продолжением их разговора, их близости. Он ловил игру света на её коже, изгибы её тела, тени, которые оно отбрасывало на стену. В этих снимках не было пошлости. В них была красота. Ася позировала ему, и в её глазах было доверие и та самая, желанная, томная поволока, которую он раньше мог только воображать. Но теперь это было реальностью. И реальность была лучше.

Он почти забыл об Ире. Она стала для него далёким, смутным воспоминанием, как картинка из старого журнала. Однажды он случайно столкнулся с ней на улице. Она шла под руку с каким-то молодым человеком, высоким и уверенным в себе. Они о чём-то смеялись. Илья не испытал ни ревности, ни обиды. Он просто отметил про себя, что она выглядит счастливой. И это было хорошо. Он понял, что его чувство к ней было не любовью, а какой-то мечтательной, эгоистичной привязанностью к образу, который он сам же и создал. А любовь — вот она. Это Ася, которая сейчас, наверное, работает в своей мастерской, перепачканная краской, с волосами, стянутыми в небрежный пучок. И от этой мысли ему стало тепло и спокойно.

Вечером он рассказал об этой встрече Асе. Она выслушала его, не перебивая, и потом сказала: «Ты её больше не ждёшь?» — «Нет, — ответил он, и это было правдой. — Я жду тебя. Когда ты придёшь». Она улыбнулась и поцеловала его в лоб. «Хорошо. Я приду. Я всегда буду приходить». И он поверил ей.

Прошло несколько месяцев. Илья больше не был тем мечтательным, неуклюжим и пошлым молодым человеком. Он стал фотографом. Его снимки, сначала робкие и неуверенные, теперь обрели силу и глубину. Он сделал серию портретов людей, которых он встречал на улицах, в кафе, в парках. Он ловил их в моменты подлинности, когда они не играли на публику. Эти фотографии понравились одному небольшому журналу, и ему предложили сотрудничество. Это была не слава, но это была работа, которая приносила ему удовлетворение и, что немаловажно, деньги.

Он снял новую квартиру. Небольшую, но светлую, с окнами на юг. В ней была мастерская и отдельная комната, которую он оборудовал под фотолабораторию. Ася переехала к нему. Их жизнь была простой и наполненной. Утром они пили кофе на кухне, спорили об искусстве, смеялись над пустяками. Днём каждый занимался своим делом, а вечером они снова были вместе. Они много гуляли, ездили за город, снимали друг друга. Илья открыл для себя радость не только брать, но и отдавать. Он фотографировал Асю, и эти снимки были его лучшими работами. В них была любовь, та самая, настоящая, которая не имеет ничего общего с пошлыми, сладкими грёзами.

Он вспомнил о своём старом, заброшенном фотоаппарате, который когда-то казался ему спасением. Теперь этот фотоаппарат был его верным другом, его инструментом, его способом говорить с миром. Он вспомнил Иру, и та боль, которую он когда-то испытывал, показалась ему далёкой и незначительной. Она была лишь толчком, лишь отправной точкой. Если бы не её отказ, он, возможно, так и остался бы в своём уютном, пошлом мирке мечтаний. И за это он был ей благодарен.

Однажды вечером они с Асей лежали на диване и смотрели старый фильм. Ася заснула, положив голову ему на плечо. Он смотрел на её лицо, на её длинные ресницы, на то, как она безмятежно спит, и чувствовал, как в его сердце разливается тихая, глубокая нежность. Это было не то слащавое, приторное чувство, которое он испытывал раньше, а что-то прочное, настоящее, как хорошо сделанная фотография. Он понял, что наконец-то нашёл то, что искал. Не в мечтах, не в фантазиях, а в реальности. В этой тёплой, живой девушке, которая спала сейчас у него на плече. В этом городе за окном, в этой работе, в этой жизни. Он был добрым. Он был пошлым. Но теперь он был ещё и счастливым. И, пожалуй, это было самое главное.