Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 99873

стрелкаА в попку лучше 14703 +11

стрелкаВ первый раз 6836 +6

стрелкаВаши рассказы 6810 +7

стрелкаВосемнадцать лет 5793 +4

стрелкаГетеросексуалы 11146 +10

стрелкаГруппа 17040 +20

стрелкаДрама 4557 +8

стрелкаЖена-шлюшка 5420 +12

стрелкаЖеномужчины 2761

стрелкаЗапредельное 2249 +4

стрелкаЗрелый возраст 3836 +9

стрелкаИзмена 16617 +19

стрелкаИнцест 15422 +20

стрелкаКлассика 701 +2

стрелкаКуннилингус 4754 +5

стрелкаМастурбация 3364 +4

стрелкаМинет 16614 +8

стрелкаНаблюдатели 10767 +16

стрелкаНе порно 4194 +2

стрелкаОстальное 1475 +3

стрелкаПеревод 10792 +3

стрелкаПереодевание 1760 +3

стрелкаПикап истории 1256 +1

стрелкаПо принуждению 13028 +7

стрелкаПодчинение 10012 +15

стрелкаПоэзия 1747 +1

стрелкаПушистики 187

стрелкаРассказы с фото 4058 +9

стрелкаРомантика 6962 +3

стрелкаСекс туризм 914 +4

стрелкаСексwife & Cuckold 4525 +19

стрелкаСлужебный роман 2893 +3

стрелкаСлучай 12033 +6

стрелкаСтранности 3569 +3

стрелкаСтуденты 4548 +1

стрелкаФантазии 4192 +5

стрелкаФантастика 4497 +4

стрелкаФемдом 2327 +2

стрелкаФетиш 4171 +5

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3936

стрелкаЭксклюзив 553 +1

стрелкаЭротика 2813 +4

стрелкаЭротическая сказка 3049 +1

стрелкаЮмористические 1871 +4

Мой любимый физрук

Автор: Samanta Fisher

Дата: 17 ноября 2026

В первый раз, Восемнадцать лет, Служебный роман, Эротика

  • Шрифт:

Картинка к рассказу

Глава 1. Свисток

Всё началось с того, что я не успела купить спортивные штаны.

Точнее, мы их купили. В конце августа, в «Спортмастере», на распродаже, за девятьсот рублей. Размер был мой. Просто я за лето выросла на четыре сантиметра, и к второму сентября штаны заканчивались где-то посередине голени. Как бриджи. Как будто я собралась не на физкультуру, а на теннисный корт в английском фильме.

Я стояла перед зеркалом в коридоре и смотрела на свои щиколотки.

— Мам. Мам, они короткие.

Мать уже обувалась, у неё была ночная смена, и она даже не повернула головы.

— Нормальные.

— Они мне по колено.

— Ксюша, у меня нет времени. Найди другие.

Других не было. Другие я выбросила в июне, потому что они были серые, с дыркой на заднице, и мне казалось, что это единственное правильное решение в моей жизни.

Вот так я и вошла в спортзал второго сентября — в штанах, которые кончались слишком рано.

Там уже гудело. Одиннадцатый «А» стоял вдоль стены, девчонки сбились в кучу у батареи, и по этой куче было понятно: что-то случилось.

— Ты знаешь? — Даша вцепилась мне в рукав. — Ты знаешь?

— Что.

— У нас новый физрук. Валентин Петрович ушёл, у него давление.

— Ну и хорошо.

— Он молодой.

— И что.

— Ксюха. Он молодой и он красивый. — Она сунула мне телефон в лицо. — Смотри. Я нашла его в контакте. Он у нас в друзьях у Сони, Соня нашла через свою мать, а её мать работает в роно.

На экране был парень в спортивной куртке, снятый на какой-то эстафете. Не то чтобы я не посмотрела. Посмотрела. Плечи, стрижка короткая, лицо обычное — ну, то есть не обычное, но я не собиралась это признавать вслух. Улыбки на фото не было. Он стоял, как человек, который ждёт, когда закончится фотографирование.

— Ну и? — сказала я.

— «Ну и»?! Ты вообще умерла, да?

— Даша, он физрук.

— Ага. И зовут его Максим Сергеевич. Ему двадцать пять.

— Он не имеет права.

— Что?

— Ничего.

Я не смогла объяснить. Сформулировала это для себя гораздо позже, но суть была такая: человек, которому двадцать пять, не работает физруком в школе в нашем городе. Человек, которому двадцать пять, уезжает. Все уезжают. У нас из выпуска сорок два человека, половина говорит об отъезде, а уезжают трое, и один потом возвращается через год, потому что в общежитии холодно.

Значит, у этого что-то случилось. Так я подумала ещё до свистка. Забегая вперёд — я была права, только совсем не в том, в чём думала.

Звонок.

Он вошёл не через дверь со двора, а через ту, что из коридора, и сначала поставил на скамейку бутылку воды, потом снял куртку, аккуратно сложил её и только потом повернулся.

В зале стало тише. Не потому что он что-то сказал. Он вообще ничего не сказал. Просто стало тише, вот и всё.

— Так, — сказал он. Голос низкий. Не громкий. — Меня зовут Максим Сергеевич. С этого года я у вас веду физкультуру. Три раза в неделю, плюс факультатив по волейболу, по средам, кто хочет.

Он говорил и одновременно открывал какую-то папку, и в папке шуршал лист, и он придерживал его ладонью.

— Раньше как было? — спросил он.

Класс помолчал. Потом Витька Кулагин с задней линии сказал:

— Ну, нормально было.

— Ясно. Теперь будет по-другому. — Он посмотрел на нас. Просто посмотрел, спокойно, ни на ком не задерживаясь. — Я не буду вам орать и не буду ставить двойки за то, что у вас нет формы. Мне это неинтересно. Мне интересно, чтобы вы двигались. Всё. Переодевайтесь.

И ушёл в тренерскую.

Девчонки выдохнули все одновременно. Соня Уварова, которая всегда всё знает первой, сказала шёпотом, но так, чтобы услышали все:

— Он на нас даже не посмотрел.

— Посмотрел, — сказала Даша.

— Не посмотрел. Я стояла первая. Ноль внимания.

И вот тут, в раздевалке, где пахло резиной и мокрым полом, я почувствовала что-то очень странное. Не влюблённость. Упаси боже, я не идиотка.

Мне стало любопытно.

Понимаете, у нас в классе семь парней и четырнадцать девчонок, и любой мужчина младше сорока, попав в эту школу, за первый месяц начинал вести себя определённым образом: шутить, смотреть, задерживать взгляд, подходить к Уваровой. Это было предсказуемо, как расписание. Противно, но предсказуемо. Ты знаешь правила, ты знаешь, как от этого уклоняться, ты знаешь, как этим пользоваться, если совсем прижмёт.

А этот не играл. Вообще.

И вот ещё что. Я в этом классе старше всех на год. Так вышло: в девятом я полгода пролежала, потом ещё год ходила, как утка, и на второй год меня оставили в марте, чтобы не мучить. Мне восемнадцать, в марте будет девятнадцать, у меня в кармане паспорт, а своей компании нет. Девчонки обсуждают экзамены и чью-то переписку, а я стою рядом и думаю про мать и про то, что после школы мне надо определиться до апреля. И на физкультуре я тоже стояла в стороне. Просто по привычке.

Первое занятие я даже не помню. Какие-то разминочные, бег по кругу. Я бежала в своих коротких штанах и думала о том, что он стоит у стены, держит секундомер и смотрит на пол рядом с моими ногами, а не на ноги. И это было настолько непривычно, что меня начало злить.

Он не знал, как меня зовут. Знал Уварову — она сама подошла и представилась. Знал Кулагина — тот «забыл» форму и был отправлен на скамейку с формулировкой: «Ты у нас, значит, сегодня зритель».

А я стояла в строю и существовала.

В конце урока он достал список.

— Так. Проверю, кто есть кто. — Вёл пальцем по строчкам. — Гордеева.

— Я.

Он поднял глаза. Не сразу нашёл, потом нашёл.

— Ксения?

— Ксюша.

— Хорошо. — И сделал пометку. — А то я читал как «Ксе́ния». Извините.

Вот и весь разговор. Тридцать секунд, из которых двадцать девять он смотрел в список.

Но я стояла там, с красными от бега щеками, и думала: «Извините». Он сказал «извините». Не «Ксюха», не «девушка», не «эй, ты». Извините.

Прозвенел звонок.

Мы пошли в раздевалку, Даша что-то говорила про то, что у него, по слухам, есть девушка в области, а может, и не в области, а может, вообще жена, но никто не проверял. Я не слушала. Я переодевалась и слушала совсем другое, чего уже не было: как он шуршит листком в папке и как говорит тихо, не повышая голоса, и всё равно весь зал его слышит.

Тогда я, конечно, ничего такого не подумала. Честное слово. У меня дома были свои дела, и физрук в них не входил.

Просто с того дня я стала замечать, когда он в школе.

И это была первая ошибка.

— --

Глава 2. Кроссовки

Через неделю я знала про него больше, чем хотела.

Знание собиралось само, из ничего, в столовой, на подоконнике третьего этажа, в очереди за пирожками. Двадцать пятый ему год или двадцать шестой, никто не сходился. Приехал из области, там была школа на две тысячи человек и что-то было с командой, чуть не вышли на какие-то соревнования. Живёт на съёмной квартире на Заводской. Машина старая, серо-синяя. Есть ли у него кто-то — вопрос открытый, и Уварова поклялась, что выяснит за неделю, а Даша сказала, что если Уварова выяснит, это будет враньё, потому что Уварова всё выясняет так, как ей удобно.

Самое главное — про него говорили. Обычно про новых учителей говорят два дня. Про него говорили неделю.

Я решила, что мне это неинтересно.

Настолько твёрдо решила, что на второй физкультуре демонстративно встала в конец строя, у самой стены, и весь урок делала вид, что у меня болит колено. Колено действительно иногда болит — старая история, с девятого класса, когда я неудачно приземлилась на баскетболе. Так что врать почти не пришлось.

Он заметил.

После звонка, когда все пошли в раздевалку, сказал:

— Гордеева, задержись.

Я замерла. Вот в этот момент у меня в горле стало сухо, как будто я проглотила вату. Задержись.

— Что с коленом?

— А?

— Ты весь урок стояла. С каким-то лицом.

— Да нет, всё нормально.

— Ксения.

— Ксюша.

— Ксюша. Я не врач, но у меня диплом. Болит — иди в поликлинику. Не болит — иди в строй. Мы сейчас не про оценки, мы про то, что в тридцать лет это будет болеть всегда.

Я смотрела на его кроссовки. Белые, сбитые на носках, чисто вымытые. Кто-то их мыл, вот что я подумала. Мужик, который моет кроссовки.

— Есть ещё вариант, — сказал он.

— Какой?

— Ты остаёшься убрать сетку — и за это раз в неделю не бежишь кросс. — Он поднял бровь. — Но это не потому, что колено. Это потому, что мне нужны руки, а никому не нужно.

— Согласна.

— Не так быстро. Согласна — это когда помогаешь. Мне не нужен человек, который стоит и смотрит.

— Я не буду стоять и смотреть.

Он усмехнулся. Один раз, коротко, в сторону. Я запомнила этот раз на неделю вперёд — вот честно, неделю, я потом дома сидела и вспоминала, и мне было стыдно, что я это вспоминаю.

Так я стала по понедельникам убирать сетку.

Это было, пожалуй, лучшее время в моей неделе. Не потому что он там был. А потому что там было тихо. Сетка тяжёлая, пыльная, пахнет шнуром и пылью, и пока её распутываешь, нужно всё внимание, и в голове ничего не остаётся. Ни материных смен, ни выпускных экзаменов, ни отца, который в августе написал мне в первый раз за четыре года: «Привет, как ты?» — и я до сих пор не знаю, что на это ответить.

Он обычно заканчивал с бумагами и тоже возился: подтягивал кольца, протирал мячи. Разговаривали мы мало. Ни о чём.

Потом один раз вышло по-другому.

Я распутывала сетку, а он сидел на скамейке и бинтовал себе кисть.

— Что с рукой? — спросила я.

— Потянул.

— Сильно?

— Нет. — Пауза. — Слушай, у тебя родители кем работают?

— Мать в регистратуре в поликлинике. Отец ушёл.

Сказала и сразу пожалела. Не потому что он как-то отреагировал — он вообще никак не отреагировал, просто кивнул и продолжил бинтовать. А потому что сказала слишком быстро и слишком ровно, будто отрепетировала. Так говорят вещи, которые до сих пор болят.

— А ты куда собираешься?

— В медицинский. В области.

— Хорошо.

— Ага. Все так говорят.

— А ты не согласна?

— Я не согласна, что это «хорошо». Это просто куда-то. — Я дёрнула сетку, она поддалась. — Все же спрашивают «куда ты собираешься» не для того, чтобы узнать. А для того, чтобы проверить, есть ли у тебя план.

Он помолчал.

— У меня в восемнадцать не было плана.

— И что было?

— Что я буду играть. А в девятнадцать разорвалась связка, и всё закончилось. — Он откусил конец бинта. — Так что я, наверное, не тот человек, который будет тебе говорить «хорошо».

Вот тут я впервые посмотрела на него прямо. И он на меня. Секунды две. Может, три.

Вблизи было видно то, чего не видно из строя. Что он худой — в футболке плечи кажутся большими, а шея тонкая. Брови прямые, тяжёлые, из-за них лицо всегда чуть сердитое, даже когда он не сердится. Глаза серые, усталые, с мешками под ними. Волосы тёмные, коротко стриженные, и на затылке начинают виться, когда отрастают. И на левой руке, на внутренней стороне, старый шрам, длиной с палец, — я его потом рассмотрела в другой раз, когда он поднимал кольца.

Он первый опустил глаза.

— Ладно, — сказал он. — Неси сетку.

Я понесла сетку. Всё.

А потом дверь из коридора открылась.

Наталья Львовна, завуч, стояла в проёме, в чёрном плаще, с папкой, и смотрела сначала на меня, потом на него. И в её лице было что-то такое, что мне не понравилось. Не злость. Хуже. Как будто она увидела то, что искала.

— Максим Сергеевич, — сказала она. — На минуту.

— Да, сейчас.

— На минуту. — И добавила тише, уже в проёме, и я всё равно услышала: — Мы же договаривались.

Дверь закрылась.

Я стояла с оптической сеткой в руках, дура дурой, и думала: о чём договаривались?

И, самое смешное, я тогда ещё думала, что это про меня.


Глава 3. Тишина

Он стал меня избегать.

Не грубо, нет. Он не шарахался. Просто если раньше он мог поставить меня в первый ряд, проверить, как я держу мяч, поправить руку — ну, по-человечески, по работе, — то теперь будто размечал зал. Вот там я — а вот там он. Никогда не пересекались. На «Гордеевой» взгляд шёл дальше по списку, как будто строчка была вымарана.

Однажды я опоздала, забежала в зал — а он стоял и разговаривал с Уваровой. Соня что-то щебетала, наклонив голову, а он слушал и улыбался. Меня будто ударили в живот.

Вот это и есть самое мерзкое. Я его не ревновала. У меня не было права ревновать. Но внутри всё равно что-то дёрнулось, и потом полдня было такое, будто я не спала ночь.

А в конце сентября был кросс.

Осень пришла рано. Всё было нормально, листья, солнце, а на этой неделе как зарядило — три дня, три ночи, и дорожки в парке превратились в кашу. Кросс не отменили. Максим Сергеевич вообще не верил в отмены.

— Два километра, — сказал он. — Я знаю, что холодно. Я знаю, что мокро. У меня, кроме вас, сегодня ничего нет.

И побежали.

Я бежала в средних рядах, где безопасно. Справа Даша, она пыхтела и ругалась, слева Уварова, которая сдохла на первом километре и взялась за бок. Обычная картина.

На повороте, где асфальт переходит в тропинку, на дорожке было размыто. Я наступила на мокрый лист — вот и всё, на самом деле. Просто мокрый лист. Нога поехала, и я услышала, как что-то внутри щёлкнуло.

Не сломалось. Щёлкнуло.

Я села прямо в лужу и очень отчётливо, очень спокойно подумала: «Ну вот».

Дальше я уже не помню, в каком порядке. Подбежала Даша, кричала что-то. Он шёл по тройке с папкой и был метрах в двадцати — я видела, как он поднял голову. Потом уже был рядом, на корточках, и его пальцы были у меня на щиколотке, и я глядела на его затылок и на тонкую полоску белой кожи, где стрижка кончается.

— Так. Это не перелом. Встать можешь?

— Могу.

Не могла.

И он взял меня на руки.

Я помню это всё до сих пор. Он был мокрый, от него пахло дождём и немного хлоркой, и он нёс меня, а я держалась за его шею и думала только об одном: у меня грязные руки, у меня грязные руки, пожалуйста, пусть у меня не будет грязных рук. И ещё: все смотрят. Весь класс смотрит. И Уварова смотрит.

— Куда вы его несёте, — сказала Уварова вслух. — Там же медпункт заперт, медсестра до трёх.

Он не ответил.

Он занёс меня в запасную раздевалку — маленькую, с ящиками и одной лавкой, где хранился инвентарь. Там холодно и пахнет резиной. Он посадил меня на лавку, повернул крючок на двери и присел передо мной.

— Штанина. — Я не поняла. — Подними штанину, я не могу сквозь ткань.

Я подняла. Нога была мокрая и грязная, лодыжка уже распухла. Он надавил пальцами, я зашипела.

— Кости целы, — сказал он. — Связки. Ну, ты знаешь.

— У меня это называется «вторая нога».

— Умно. — Он достал из кармана моток тейпа. — Держи вот так. Свой вес?

— Пятьдесят два.

— Врёшь.

— Пятьдесят четыре.

Он начал тейпировать. Пальцы холодные и шершавые, работает быстро и точно, натягивая ленту.

И в этой маленькой раздевалке было тихо.

Совсем тихо. Только кран в углу капает — тук... тук... — и всё. И в этой тишине я вдруг поняла, что он не дышит. Я подняла голову. Его лицо было совсем близко, потому что он наклонился над моей ногой, и я увидела эти три морщинки между бровей, и ресницы опущенные, и всё.

Он замер. Совсем.

Несколько секунд. Может, четыре. Может, пять.

Потом посмотрел поверх моего плеча на дверь.

И встал. Резко, будто его рванули назад за шиворот. И голос у него был не его.

— Иди.

— Что?

— Всё. — Он отступил к ящикам. — Лодыжка затейпирована. Холод приложи. К медсестре зайдёшь завтра. Иди, Гордеева.

Я встала. Нога болела, но стояла.

— Максим Сергеевич...

— Иди.

И это было сказано так, что я вышла. Дошла по коридору до раздевалки, переоделась, вымыла руки, поехала домой на автобусе, села на кухне и стала пить чай, глядя в окно. Мать была на смене. Было начало девятого.

Я думала: а может, показалось.

Разница в семь лет, я ученица, он учитель, и вообще, так бывает — человек наклоняется, у него сводит шею, он устал, у него давление, у него двести человек в неделю, а что такое двести человек в неделю, ой, да ну.

Я почти себя убедила.

В двадцать два тридцать зазвонил телефон.

Я лежала в кровати и смотрела в потолок. Телефон стоял на зарядке, экран засветился — сообщение в соцсети, от незнакомого аккаунта. Ни имени, ни фотографии, две буквы вместо латиницы. Я открыла.

Там был скриншот.

Страничка. Его. Фотография — с последнего звонка какой-то школы, в другой области: он в рубашке с галстуком, улыбается в камеру, стоит у стенда с надписью «Выпуск 2023». Я на эти фото смотрела неделю назад, я на них насмотрелась, я их знала.

Под фотографией была одна строка.

«Спроси у него, почему он уехал из области».

Я смотрела на экран в темноте, и у меня стучало в висках, и я очень хорошо понимала, что не буду ничего спрашивать. Никогда. Завтра же урок.

И что я соврала себе в первый раз в жизни.

Глава 4. Вечерний свет

Я узнала про него больше, чем хотела, за одну неделю.

Это собирается само. В столовой, на подоконнике третьего этажа, в очереди за пирожками: двадцать пятый ему год или двадцать шестой, никто не сходился. Из области. Живёт на Заводской, снимает. Машина старая, серо-синяя, стоит во дворе школы, и Кулагин сказал, что у неё одно крыло другого цвета, но Кулагин врёт.

Про него говорили неделю. Про новых учителей обычно говорят два дня.

Я решила, что мне это неинтересно. Настолько твёрдо, что в среду осталась после взрослого зала — как будто бы для того, чтобы отнести ключ от инвентарки.

Врала, конечно. Ключ можно было отдать утром.

Я поднялась на балкон. Это узкая галерея вдоль зала, деревянные перила, оттуда всё видно, а тебя не видно, если лечь на пол и смотреть в щель. Я так и сделала. Легла на холодный пол в куртке, щекой на рукав, и стала смотреть.

Сначала я его не узнала.

То есть узнала, но это был другой человек. В школе он двигался медленно, будто экономил. А тут бежал, и это было совсем другое тело — не то, что я видела на уроках, где он стоял у стены с секундомером, застёгнутый на все пуговицы своего равнодушия. Плечи, шея, мокрые волосы на лбу, и он смеялся. Громко. В голос. Кто-то из мужиков что-то сказал, и он ответил так, как в школе не отвечал никогда: коротко, с откинутым назад подбородком.

Его называли Макс.

И там была женщина.

Высокая, лет двадцати восьми, в футболке с номером семь, с косой, и коса у неё была толстая, светлая, через плечо. Играла она хорошо. Правда хорошо, лучше половины мужиков, и держалась так, будто зал её. Он пару раз хлопнул её по плечу. Она что-то сказала ему на ухо — близко, почти в шею, — и он кивнул.

Я смотрела на её плечо, на котором лежала его рука.

И тут я подумала: какого чёрта я лежу на полу.

Я поднялась, отряхнула куртку, и в этот момент внизу крикнули: «Мяч!» — и мяч улетел за пределы зала, и я услышала шаги по лестнице.

Поздно было бежать. Я стояла с ключом в руке, как дура, у перил.

Он поднялся. Мокрый, в футболке, дышал тяжело. На плече, из-под рукава, был старый шрам — неровный, длиной с палец. Я знала, что смотреть нельзя. Я смотрела.

— Гордеева.

— Я ключ принесла.

— Что?

— Ключ. От инвентарки. — Я подняла руку с ключом, будто это что-то доказывало.

Он посмотрел на ключ. Потом на меня. И вот тут он посмотрел по-настоящему: не в строю, не по списку. Сверху вниз, спокойно, как рассматривают.

Я сразу вспомнила, как выгляжу. Мамино пальто, горчичное, на два размера больше, потому что своё я порвала в сентябре. Волосы под шапкой, значит, плоские. Нос красный — на улице уже ноябрь. И руки, которые я всё время дёргаю: кожа у ногтя разодрана до мяса.

— Тут взрослые люди, — сказал он. — Если тебя кто-то увидит, я буду объясняться, а ты будешь краснеть.

— Меня никто не видит.

— А я вижу.

Внизу крикнули: «Макс, ты где?»

Он обернулся. Потом снова на меня.

— Одевайся. Я провожу.

— Не надо.

— Ксюша. Одевайся.

Внизу он сказал мужикам: «Я на десять минут». Они сказали что-то такое, от чего он коротко засмеялся. А женщина с косой посмотрела на меня через сетку. Долго. Вот это я запомнила.

На улице висела мелкая ноябрьская сырость. Она не идёт сверху, а просто висит в воздухе и оседает на всём. Он накинул куртку поверх мокрой футболки, и мы пошли.

— Куда? — спросил он.

— Кольцова, двенадцать.

— Знаю. Там гаражный кооператив за домом.

— Ага.

Метров двести мы молчали.

Потом я не выдержала.

— Почему вы тут работаете?

— В смысле?

— Вам двадцать пять. Вы из области. Вы нормально играете. Там школы большие, зарплата выше. Почему тут?

Он шёл и смотрел себе под ноги, на мокрый асфальт. Я думала, он скажет «а тебе какое дело».

— Потому что тут меня никто не знает, — сказал он.

Мы прошли ещё метров пятьдесят.

А потом, у закрытого магазина, где козырёк и витрина с надписью «ПРОДУКТЫ», он остановился.

— Я ушёл, потому что мне предложили уйти.

Я стояла под козырьком и смотрела на него. Он смотрел в сторону. У него дёргалась жилка на шее, и он тёр это место большим пальцем, как будто там чесалось.

— Там была девочка. Выпускница. — Говорил очень ровно, как читал. — Она написала заявление. Что я к ней подходил.

У меня стало пусто в груди.

— Это было враньё, — сказал он. — Не в смысле «я так считаю». Это правда было враньё. Но была проверка, разговоры, её мать, которая кричала в кабинете директора и называла меня словами, которые при детях не говорят. И мне сказали: Максим, ты можешь остаться, но у тебя будет эта история на всю жизнь. Через год она уедет учиться, а через два у тебя в школе будет сын этой женщины. Или ты можешь уйти сам. — Он посмотрел на меня. — Я ушёл.

— А она?

— Осталась. Ей учиться ещё. — Он усмехнулся, коротко и нехорошо. — Мне двадцать пять, Ксюша. Я не буду строить из себя героя.

Мне надо было сказать что-то важное, взрослое, такое, что он поймёт: я поняла.

Я сказала:

— Это Наталья Львовна вас сюда позвала.

Он не ответил.

— Да?

— Да.

— Зачем?

— Потому что ей было меня жалко, — сказал он. — Так она говорит. И потому что у неё тут всё, а в области ей уже нечего было делать.

— А вы ей кто?

Он молчал секунды три.

— Я её должник, — сказал он.

И я заплакала.

Вот это было самое унизительное. Не от жалости к нему, я не такая хорошая. От злости. Потому что весь месяц я думала, какой он ровный, спокойный, взрослый, какая я рядом с ним маленькая и глупая, — а он всё это время таскал в себе вот эту дрянь и стоял у стены с секундомером, и я бегала круги и обижалась, что он на меня не смотрит.

Я отвернулась и стала вытирать лицо рукавом, и это, конечно, было видно. Он не сказал «не плачь». Вот за это я ему, наверное, и пропала. Он достал из кармана что-то — не платок, платка у него не было, — и протянул мне свой шарф. Мокрый, шерстяной, с запахом хлорки.

Я взяла.

А потом, когда я почти пришла в себя, я взяла его за руку. Просто взяла, тупо, как ребёнок, за пальцы, и держала. Он был холодный. Я чувствовала, какая у него жёсткая ладонь — мозоли у основания пальцев, как у человека, который много чего поднимает.

Он не убрал руку.

Мы так и стояли под козырьком. Дождь, неон, витрина. Секунд семь, может, восемь. Я слышала, как у него в горле сглотнулось.

А потом он убрал. Аккуратно, по одному пальцу, и спрятал руку в карман куртки, и отступил на полшага — и это полшага я чувствую до сих пор, будто он ушёл на километр.

— Тебе восемнадцать, — сказал он.

— И что?

— И то, что это не помогает.

Он посмотрел на меня. И я поняла, что ляпнула самое дурацкое, что можно было. «И что» — это же не вопрос, это ответ. Только не тот, который он хотел услышать. И он это понял. И я поняла, что он понял.

— Иди домой, — сказал он.

— Максим Сергеевич...

— Нет. Не надо. Иди домой, Ксюша. Я в школу вернусь.

Он пошёл обратно по мокрому асфальту, не оглядываясь, а я стояла с его шарфом в руках.

Дома я его не отдала. Спрятала в ящик, под свитер. Знала, что это глупо. Знала, что завтра надо будет вернуть и придумать, где я его взяла.

Я лежала в темноте, держала телефон и всё-таки открыла.

«Спросила?»

Я подумала секунду. И написала — в первый раз:

«Спросила».

Сразу пришло:

«И что он тебе сказал?»

Я смотрела на эти буквы, и в голове было очень холодно и очень ясно. Кто-то знал про ту историю. Кто-то в этом городе знал, что я пойду спрашивать. И этот кто-то сидел сейчас в темноте, как и я, и ждал ответа.

Я выключила телефон и не спала до трёх.


Глава 5. Подстаканник

Утром я вернула ему шарф. Отдала перед уроком, при всех: «Спасибо, вы вчера забыли». Он сказал: «Ага, спасибо». Даша потом полдня выпытывала, какой шарф и почему забыл, и я сказала, что он дал мне его, когда я ногу подвернула. Это было почти не враньё.

Он держался как обычно. Даже ровнее, чем обычно. Как будто мы никогда не стояли под козырьком. Только один раз, на разминке, прошёл мимо и тихо, не поворачивая головы, сказал:

— Никому.

И я сказала:

— Я понимаю.

На третий день меня сняли с урока.

Пришла Наталья Львовна в зал: «Гордеева, ко мне». И мы пошли по коридору, и её каблуки стучали, и у меня было ощущение, что меня ведут.

В кабинете она села, показала мне на стул. На столе стоял стакан в подстаканнике и лежали стопки бумаг, всё очень аккуратно, и от этой аккуратности было ещё страшнее.

— Ксюша. Как нога?

— Хорошо.

— Ты остаёшься после уроков. По понедельникам.

— Убираю сетку.

— Мы это согласовали с Максимом Сергеевичем, я знаю. — Она пододвинула к себе папку, хотя было видно, что папка ей не нужна. — Ты была в зале в среду вечером. После девяти.

У меня внутри всё сжалось, а лицо стало горячим.

— Ключ относила.

— В девять вечера.

— Мне надо было.

Она сняла очки. И без очков у неё было не злое лицо. Уставшее.

— Я тебе сейчас не директор и не завуч. Я тебе сейчас баба, которой пятьдесят четыре года и которая второй раз в жизни видит, как это начинается. — Она положила очки на стол. — Ты знаешь, что я его сюда позвала?

Я молчала.

— Я работала в той школе. В области. Двадцать два года. Он был у меня на практике, потом остался, потом... — Она покрутила рукой в воздухе. — А потом мне позвонили и сказали: Наталья Львовна, что у вас происходит. И я поехала разбираться. И я была в кабинете, когда её мать кричала. Я всё это слышала своими ушами.

— Он не виноват.

— Я знаю. — Она сказала это очень просто. — Знаю, что не виноват. Знаю, что она потом пришла к директору, плакала и говорила, что не думала, что так получится. Знаю, что у неё был парень и что её прижали дома, и она придумала вот это, чтобы объяснить синяк на руке. Я всё это знаю, Ксюша. И знаешь, что самое поганое? Что я всё это знаю, а он всё равно уехал. Потому что когда тебе двадцать пять и на тебя это написали, ты уже никогда не отмоешься. Даже когда все знают, что ты чистый.

Я смотрела на неё и не понимала, чего она от меня хочет.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что ты влезешь, — сказала она. — Ты сейчас сидишь и думаешь: я не такая, я не напишу, я не предам, я взрослая. А я тебе скажу, что через год ты уедешь. Уедешь, потому что тебе восемнадцать и у тебя вся жизнь в другом городе. И уедешь с чистой совестью, потому что ты ничего плохого не сделала. А он останется здесь. И каждое утро будет заходить в этот зал, где дети его обсуждают. Ты уедешь, Ксюша. Все уезжают. Я тоже уехала.

— Я не собираюсь ничего делать.

— Ты уже делаешь. — Она посмотрела на меня внимательно. — Ты в него вцепилась глазами так, что это видно с трибуны. Уварова уже спрашивала у Веры Ивановны, что у вас за разговоры. Даша твоя молчит, потому что она тебе подруга. Остальные не молчат.

Я ничего не сказала. Сказать было нечего.

— Отойди, — сказала она. — Не потому, что ты плохая. А чтобы дать ему жить.

Я встала и уже взялась за ручку двери. И обернулась.

— Наталья Львовна.

— Да.

— А кто такая Кристина?

Она не изменилась в лице. Вообще. Вот ни на миллиметр. И это было хуже, чем если бы она вздрогнула.

— А почему ты спрашиваешь?

— Я видела, как она играет, — сказала я. — В среду.

— Она играет, — согласилась Наталья Львовна. — Она у меня играет с детства. Седьмой номер.

И тогда я поняла, что она не спросила, откуда я знаю имя.

— Идите, Гордеева, — сказала она. — Урок начался.

— --

Дома было плохо.

Мать пришла с ночной в полдевятого, села на табуретку в коридоре и не сняла куртку. Просто сидела.

— Мам?

— Сейчас.

— Что случилось?

— Ничего. Дай минуту.

Я стояла и смотрела, как она сидит, и видела, что у неё дрожат руки. В поликлинике срезали ставки, две медсестры ушли, и она работала за троих, и у неё второй месяц болело под лопаткой, и она не шла к врачу, потому что «кто же тогда выйдет».

Вот и вся моя жизнь, Ксюша. Вот как это выглядит с другой стороны.

— Мам, сходи к врачу.

— Не начинай.

— Я не начинаю.

— Ксюша, не начинай, пожалуйста. — Она сняла куртку. — Я в порядке.

И тут телефон у меня в кармане завибрировал. Я потом жалела, что достала его при ней. Наверное, всё было бы иначе. Но я достала.

На экране было сообщение. Текст, потом три фотографии.

«Она тебе врёт. Он уехал не потому, что её прижали дома. Смотри».

И на фото — та девочка. Не из области. Наша. В школьной форме, стоит у стенда, и это точно наша школа. Я узнала стенд.

Вторая — та же девочка, а на фоне открыта его страница.

Третья размытая. Она стоит и держит что-то. Непонятно что.

Мать смотрела на меня.

— Ксюша. Что там?

— Ничего.

— Ксюша.

— Мам, ничего, правда.

Она смотрела ещё секунду. Потом сказала:

— Ты когда последний раз ела?

Я не помню, что она ещё говорила. Я стояла в коридоре с телефоном в руке и понимала две вещи очень отчётливо. Первое: это наша школа. Второе: на третьем снимке рядом с ней кто-то стоит. Размыто, но я была почти уверена, что узнала.

Потому что эту косу я видела в среду в зале.


Глава 6. Заводская

Ира сидела на подоконнике между этажами, и когда я подошла, она не удивилась. Вот это было хуже всего.

— Мне приходят сообщения, — сказала я. — От аккаунта с двумя буквами. Там фото, где ты.

— Знаю.

— Это ты пишешь?

— Нет. — Она посмотрела на меня прямо. — Я тебе не писала ни разу. Я вообще не знаю, кто это.

— А фото?

— Фото у меня на телефоне. — Она усмехнулась. — У меня и ещё есть. Ксюш, у меня телефон год назад ремонтировали в мастерской на Ленина. Там работают два парня. Один из них учился с моим братом.

Я стояла и переваривала.

— То есть кто-то вытащил фотографии с твоего телефона.

— Мой телефон валялся в мастерской три дня. — Она пожала плечами. — Этот человек хочет, чтобы ты думала, что это я. Потому что если ты думаешь, что это я, ты придёшь ко мне, а не к нему.

— А зачем ему это?

Она помолчала.

— А ты как думаешь.

И вот тут я села рядом с ней. Просто села, потому что ноги устали и потому что она говорила не как человек, который врёт.

— На третьем фото ты с кем?

Ира посмотрела на меня, и я увидела, как у неё поменялось лицо.

— Это не я, — сказала она.

— Ира.

— Это не я, Ксюш. — Она встала. — Это моя мать.

— --

Вечером я пошла на Заводскую.

Я не собиралась. Я лежала на кровати и очень старательно не собиралась: переписала конспект, постирала кофту, посмотрела два видео и не запомнила ни одного. А потом встала, надела то, в чём была, взяла куртку и вышла.

Телефон я оставила дома. Не знаю зачем. Наверное, чтобы не было соблазна написать ему «я иду» и получить в ответ «не надо».

Было почти десять. Ноябрь, мокро, у подъездов горят не все лампочки. Про Заводскую у меня в голове было ровно одно знание: дом пять, второй подъезд. Даша сказала это ещё в сентябре, между делом, за пирожком, и я тогда сделала вид, что не слушаю.

Я набрала на домофоне четыре цифры наугад. Не открылось. Набрала ещё раз. И тогда из домофона, тихо, будто он стоял и думал, отвечать или нет, сказали:

— Кто там?

Я не ответила. Горло перехватило так, что я физически не могла.

— Ксюша? — сказал он. — Ксюша, это ты?

И открыл.

Я поднималась на второй этаж и считала ступеньки, потому что если не считать, то надо думать, а думать было страшно. Восемь. Площадка. Ещё восемь.

Он стоял в дверном проёме, в домашнем: серая футболка, спортивные штаны, носки. В руке кружка. И смотрел на меня сверху, и молчал так долго, что я успела пожалеть обо всём, вообще обо всём, включая то, что родилась.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он наконец.

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь. — Он поставил кружку на подоконник, и она звякнула, потому что у него дрогнула рука. — Я тебе сейчас скажу одну вещь, и потом ты решишь. Если ты сейчас зайдёшь, я больше не смогу тебя просто проводить домой. Я не смогу быть учителем, который держится. Я держался два месяца, Ксюша. Я почти сдох, но я держался.

— А я больше не могу, — сказала я.

— Что не можешь?

— Держаться.

Он смотрел на меня. На лестнице было темно, пахло чужим борщом и мокрым бетоном, и где-то внизу капало — тот же самый звук, что в раздевалке, та же капель, будто ничего с тех пор не изменилось.

— Ты плакала, — сказал он.

— Нет.

— Врёшь.

Он протянул руку и стёр у меня под глазом большим пальцем, грубо, как стирают грязь. А потом не убрал руку. Держал ладонь у меня на щеке. И вот тут я почувствовала, как у него дрожит пальцы. Не я дрожу. Он.

— Зайди на минуту, — сказал он. — В коридор. И потом я тебя выведу.

Я зашла.

В квартире горела одна лампа в комнате, и пахло стиральным порошком. На столе лежали бумаги ровной стопкой. В тарелке что-то стояло с вечера. Коридор был узкий — вешалка, шкаф, зеркало в полный рост, в котором я увидела себя и отвернулась, потому что не хотела себя видеть.

Он закрыл дверь.

И мы стояли лицом к лицу, и между нами было сантиметров двадцать, и я слышала, как он дышит через нос, коротко и неровно. И он слышал, как я.

У меня трясло. Не от холода. У меня трясло всё — пальцы, колени, где-то под рёбрами, — так, как трясёт перед экзаменом, только в сто раз сильнее и совсем не противно. И во рту пересохло.

— Скажи мне, чтобы я тебя вывел, — сказал он.

Я молчала.

— Ксюша.

— Нет.

Он взял меня за плечи. Я уже знала эти руки — я их чувствовала сквозь куртку ещё в зале, когда он держал меня и говорил, что сядет. И вот эти руки подтянули меня к себе, а я сама поднялась на носках, потому что не хотела, чтобы он наклонялся, как будто это что-то решало.

Поцелуй был плохой. Дико плохой. Мы попали не туда, я задела его зуб, он отстранился и сказал: «Прости», а я сказала: «Нет, подожди», и взяла его за футболку двумя руками.

Второй раз было как надо.

И вот с этого места я перестаю быть умной. Потому что в голове стало пусто и тепло, и не осталось ни одной мысли, вообще ни одной — что само по себе удивительно, если учесть, сколько я обычно думаю.

Он поцеловал меня в шею. Не в губы — в шею, ниже уха, и я дёрнулась и стукнулась затылком о шкаф. Он сказал: «Тише». Я сказала: «Я тихо». И это было, наверное, самое глупое, что я говорила в жизни.

Он снял с меня куртку. Она упала на пол, и никто её не поднял. Под курткой был свитер, и он потянул его вверх, и я подняла руки, как ребёнок, и он стянул свитер через голову, и я осталась в майке, и вот тут мне стало очень холодно и очень страшно, и я прикрылась руками, а он взял мои руки и убрал их вниз. Спокойно, без всякого «не стесняйся». Просто убрал. И я поняла, что больше не буду прикрываться.

Он положил ладонь мне на живот.

Под майкой. Прямо на кожу — тёплую, холодную от его руки, я не знаю, чью. И от этого я вздрогнула так сильно, что он замер.

— Холодно?

— Нет.

— Дрожишь.

— Это не от холода.

Он провёл ладонью вниз. Медленно, по животу, ниже пупка, и я почувствовала, как у меня внутри всё сжимается и тянет, и я, наверное, вцепилась ему в плечо так, что останутся следы. Он остановился, там, где резинка джинсов. И подождал.

Вот за это — за то, что он подождал — я его, кажется, и полюбила по-настоящему, а не по-дурацки.

— Можно? — спросил он. Тихо, в самое ухо.

Я кивнула. Кажется, я даже не сказала «да». Я кивнула, и он это почувствовал, потому что моя щека была у его щеки.

Он расстегнул пуговицу. Молнию тянул медленно, и звук был такой громкий в этой тишине, что мне стало неловко, как будто весь дом слышит. И потом его рука скользнула внутрь, под резинку белья, и я почувствовала, как у меня подгибаются колени — не от того, что он сделал, а от того, что он там, где никто никогда не был, и от того, что он не торопится.

Первое касание — и я услышала свой собственный вдох. Как будто меня окатило. У меня всё там было горячо и мокро, и я в первую секунду даже испугалась, что ему будет противно. Он не убрал руку. Он провёл пальцами по всей длине, медленно, и сказал мне на ухо что-то совсем не романтичное, из двух слов, и от этого у меня в глазах потемнело, потому что я не думала, что от таких слов может быть так.

— Вот так? — спросил он.

Я не смогла ответить. Я только кивнула ему в шею.

И он стал делать это медленнее, чем мне хотелось. Гораздо медленнее. Круговыми, лёгкими, и я сама подавалась бёдрами вперёд, потому что мне нужно было сильнее и быстрее, а он не давал, и от этого я почти злилась, и, наверное, что-то мычала ему в плечо.

— Тише, — сказал он. — У меня соседи.

— Я не могу тише.

— Можешь.

Не могла.

Он надавил сильнее, и внутри у меня всё сжалось вокруг его пальцев, и я испугалась, что сейчас упаду, потому что ноги перестали быть ногами. Он это понял — он всё понимал, — прижал меня к себе спиной к шкафу, подставил бедро, чтобы я на него опёрлась, и сказал:

— Держись за меня. Не отходи.

И я держалась. Обеими руками за его футболку, вцепившись, как в поручень в автобусе. И у меня горело лицо, и шея, и всё, и я кусала рукав своей же майки, потому что стыдно было, что меня слышно, и потому что я уже не могла молчать.

Он вошёл пальцем — осторожно, медленно, — и я вскрикнула прямо ему в плечо. Он замер.

— Больно?

— Нет. Не останавливайся.

— Ксюша.

— Пожалуйста.

И он не остановился.

Я потом не могла вспомнить, сколько это было. Минута? Три? Я помню, что подкашивались ноги, что я стояла на носках и всё равно сползала, а он подхватывал, и что в какой-то момент у меня из глаз потекло, не от боли, а просто от какого-то животного ужаса, что это когда-нибудь закончится. И ещё помню, как всё внутри вдруг начало собираться в одну точку, тянуть, нарастать, и я сказала: «Сейчас», и не объяснила, что «сейчас», а он понял.

— Иди сюда, — сказал он тогда. — Иди.

И потянул меня в комнату.

Вот тут у меня внутри что-то дёрнулось — не от страха. От понимания, что сейчас будет дальше и что я этого хочу. Я пошла за ним, спотыкаясь о снятую куртку, в одном носке, с расстёгнутыми джинсами, и мне было настолько не до смеха и настолько всё равно, как я выгляжу, что я даже не подумала про зеркало.

И в этот момент зазвонил телефон.

Не мой. Мой лежал дома на подушке. Его — на столе, в комнате, и он звонил громко, на всю квартиру, и на экране горело имя.

Он замер.

Я стояла, прижавшись спиной к дверному косяку, и дышала так, что мне было слышно самой, и смотрела на этот экран. Я не хотела смотреть. Я не могла не смотреть.

Кристина.

Он смотрел на телефон. И не брал.

— Не отвечай, — сказала я.

— Ксюша.

— Не отвечай, пожалуйста.

Он взял. Не потому, что хотел. Потому что если человек звонит в десять вечера три раза подряд, на третий ты берёшь, потому что думаешь, что что-то случилось.

— Да.

Я слышала голос на том конце. Не слова — только интонацию. Спокойную, ровную, будто человек знает, что ему ничего не будет за то, что он звонит так поздно.

— Нет, — сказал он. — Я дома. Один. — Пауза. — Я сказал: один.

И вот тут я поняла, что стою в чужом коридоре с расстёгнутыми джинсами и что меня сейчас нет.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра. Да. Хорошо.

Он нажал отбой. И стоял, глядя на телефон, будто ждал, что тот заговорит сам.

И у меня в груди стало так холодно, как не было за весь вечер.

— Один? — сказала я.

— Ксюша.

— Ты сказал «один».

— Я не мог сказать иначе. — Он повернулся. — Ты понимаешь, что будет, если она узнает?

— А что будет?

— А то, что завтра об этом будет знать её мать. А послезавтра — весь город. И ты выйдешь из школы с этим, и я выйду из школы с этим, и я не хочу, чтобы ты...

— Я не про это спросила. — У меня голос не дрогнул, и я сама этому удивилась, потому что всё остальное во мне дрожало. — Я спросила, почему ты соврал не «я занят», не «я не один», а именно «один».

Он молчал.

— Она тебе кто?

— Никто.

— Максим.

— Она дочь Натальи Львовны, — сказал он. — Она играет со мной в зале три раза в неделю. Она знает про Алину, потому что её мать не умеет молчать дома. И она мне пишет, звонит и приходит, и я два месяца делаю вид, что не понимаю, зачем.

— А ты понимаешь?

— Понимаю.

— И что?

— И то, что ты сейчас узнала самое некрасивое, что во мне есть. — Он подошёл и взял мою руку, и я её не убрала, хотя хотела. — Я два месяца позволял ей думать, что у неё есть шанс, потому что мне было так спокойнее. Потому что пока она думает, что есть шанс, её мать держит меня в этой школе. Вот и всё, Ксюша. Никакой большой трагедии. Просто я трус, и я это знал, и я всё равно это делал.

Я стояла, и у меня всё ещё дрожали ноги, и мне было так стыдно за то, что было пять минут назад, что я не могла дышать. И хуже всего — я всё ещё этого хотела. Стояла и хотела, хотя только что узнала, что он трус и что он мне соврал при мне же, в трубку, и что вообще всё это, наверное, кончится плохо.

Вот это самое поганое ощущение в жизни: когда голова уже всё поняла, а тело ещё нет.

— Я пойду, — сказала я.

— Я тебя провожу.

— Не надо.

— Я тебя провожу. — Он уже искал мои вещи. Поднял с пола куртку, отряхнул, хотя она была не грязная. — Ксюша, ты не пойдёшь пешком через Заводскую в одиннадцать вечера.

— А ты не будешь мне говорить, что мне делать.

Он остановился с курткой в руках.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я пойду рядом и буду молчать.

И пошёл.

Мы шли через двор, где фонарь у гаражей и всё, и он держался сбоку, на расстоянии шага, и молчал, как обещал. И у меня в горле стоял ком, и я всю дорогу думала, что если бы он сейчас взял меня за руку — я бы, наверное, всё простила. И он не взял. Потому что я сказала не брать.

У моего подъезда он сказал:

— Ксюша.

— Что.

— Я соврал ей «один». А тебе сейчас скажу правду. — Он смотрел на меня, и в свете подъездной лампы было видно, что он не спал до меня и не будет спать после. — Я не жалею, что ты пришла. Я жалею только о том, что ты узнала, какой я. Но что ты пришла — не жалею.

Я стояла в своём подъезде, с ключами в руке, и очень хотела сказать что-нибудь взрослое. Что-нибудь такое, чтобы он потом всю ночь думал.

Я сказала:

— Я завтра приду на физкультуру и сделаю вид, что ничего не было.

Он усмехнулся. Один раз, коротко, в сторону. И это было хуже любого «прости».

— Вот, — сказал он. — Вот теперь ты понимаешь, как это делается.


Дома я легла в кровать прямо в майке, не стала искать пижаму, и вот тут началось самое унизительное.

Я лежала на спине и чувствовала всё. Как будто он всё ещё стоял рядом. У меня горела кожа на животе — там, где он вёл ладонью, — и я поймала себя на том, что прижимаю руку туда же, чтобы стало ещё горячее. И запах. От меня пахло им. Его футболкой, стиральным порошком, и чем-то ещё, я не знаю чем, но я лежала и дышала в подушку, как дура.

Я закрыла глаза — и он появился. Не лицо даже. Руки. Как он подождал перед тем, как расстегнуть пуговицу. Как тянул молнию медленно, будто специально, чтобы я слышала. Как его пальцы прошли по коже ниже пупка и на секунду остановились, и как он сказал в ухо эти два слова, которых я не повторю.

Меня бросило в жар.

Я лежала минуты три, наверное, просто дышала и уговаривала себя не делать этого. Потому что он трус, потому что он соврал при мне, потому что завтра всё будет ужасно. У меня в голове были все правильные аргументы. Все до единого.

Я всё равно засунула руку под одеяло.

И вот это было странно. Я не то чтобы никогда этого не делала — делала, как все, быстро и без особого смысла, чтобы уснуть. Но тут было по-другому, потому что я не себя трогала. Я повторяла его.

Сначала я положила ладонь на живот, как он. И провела вниз, медленно, как он — вот с этой остановкой на резинке, — и от этой остановки у меня внутри всё натянулось, как будто я себя обманываю. Я расстегнула джинсы, которые так и не сняла, засунула руку глубже — и там было так горячо и мокро, что я даже застонала в подушку. Не от удовольствия даже. От неожиданности. Как будто это не я, как будто я нащупала что-то чужое.

Я полежала секунду, не двигаясь. Просто держала ладонь там, чувствуя, как всё пульсирует под пальцами, и как от одного этого уже почти нечем дышать.

А потом начала двигаться.

Так, как двигался он. Медленными, лёгкими кругами — не там, где хотелось, а вокруг, по краю. Я нашла этот бугорок под кожей, набухший, твёрдый, и провела по нему самым кончиком указательного — один раз, еле-еле, — и у меня вырвался звук, который я в жизни не издавала, и я тут же зажала себе рот второй рукой, потому что мать спала за стеной.

Я делала так ещё раз. И ещё. Круги — сначала шире, потом уже, потом совсем узко, по самому центру. Каждый раз, когда проходила по нему, у меня дёргалась нога, сама по себе, и я ничего не могла с этим сделать. Я попробовала остановиться, чтобы продлить, и не смогла — рука пошла сама, как будто я больше не имела к ней отношения.

Он в коридоре делал медленнее, чем мне было нужно. Вот это я вспомнила особенно ярко — как я подавалась бёдрами вперёд, а он не давал, и от этого меня тогда почти злило. Сейчас я повторила и это. Взяла и не дала себе. И вот это было хуже всего: лежишь, всё внутри тянет, сводит, и ты сама себя держишь на расстоянии вытянутой руки, и от этого слёзы наворачиваются.

Я закусила костяшку и стала быстрее. Немного. Чуть-чуть. Круг, другой, третий, и я почувствовала, как всё там набухает сильнее, как кожа стала совсем гладкой и скользкой, и как каждое касание отдаётся не только там, а где-то под рёбрами и в кончиках пальцев на ногах.

А потом я захотела больше.

Я вспомнила, как он вошёл пальцем — осторожно, медленно, как он замер и спросил, не больно ли. И я потянулась вниз, нашла вход — там всё было так мокро, что я даже удивилась, — и вставила один палец.

Ощущение было странное. Не такое, как я ждала. Тесно и горячо, и я чувствовала себя изнутри, что само по себе было неприятно, и я чуть не убрала руку. Но я подумала про то, как он это делал, и сделала медленно, до конца, и остановилась.

И вот тогда меня накрыло.

Я лежала, боясь шевельнуться. Ощущение было такое, будто он там, и я не сама, и я даже сказала вслух — шёпотом, в подушку: «Не останавливайся». Сама себе сказала. И мне стало так стыдно, что я зажмурилась.

Потом я начала двигать. Осторожно, медленно, вперёд-назад, и одновременно большим пальцем — по тому самому бугорку, легко, еле-касаясь, и вот эти два движения вместе были совсем другим делом. Я не знала, что так бывает. Я думала, что это просто приятно, а это было как будто изнутри всё завязывается узлом, и с каждым разом узел всё туже.

Я попробовала два пальца. Второй вошёл с трудом, растягивая, и на секунду было почти больно, и я замерла и подождала, пока отпустит, и потом стало по-другому — полнее, тяжелее, и я почувствовала внутри себя эту свою руку и подумала, что совсем не так я себе это представляла в четырнадцать лет.

Ноги у меня были согнуты, колени подтянуты, простыня уже вся смялась, а вторая рука держала подушку — я прижималась к ней щекой, как к нему, и, наверное, выглядела при этом абсолютно по-дурацки, и мне было совершенно всё равно. Я слышала, как дышу. Как будто я не одна в комнате.

И тут я поняла, что больше не могу себя держать.

Стала быстрее. Уже не думая, как он, не повторяя, а просто гоняя руку так, как требовало тело, и внутри всё начало собираться в одну точку и натягиваться, и это было то самое ощущение, которое в коридоре подкатило и от которого я тогда сказала ему «сейчас» и не объяснила, что «сейчас».

Оно нарастало волнами. Накатит — отступит — накатит сильнее. На третьей волне я уже не могла держать рот закрытым и мычала прямо в подушку, и в какой-то момент — почти испугалась, потому что показалось, что сейчас будет слишком, — я подумала про его руку на моей щеке, про то, как у него дрожали пальцы, и про то, как он в горле сглотнул.

И меня накрыло.

Спина выгнулась сама, я вцепилась в простыню второй рукой, задрала подбородок и почувствовала, как всё внутри сжимается судорогой, одно за другим, и как из горла выходит звук, который я вообще не контролировала. Я зажала себе рот ладонью, но было поздно. И ещё долго потом лежала, вздрагивая, и эти волны шли и шли, короткими толчками, при каждом — у меня дёргалась нога.

Потом всё стихло.

Я лежала мокрая, с раскинутыми руками, с колотящимся сердцем, и в комнате было очень тихо, и я слышала, как в кухне ходики, и как у соседей сверху телевизор. Обычные звуки. Как будто ничего не случилось.

А у меня трясло всё. И рука была липкая, и я не знала, куда её деть, и в конце концов просто вытерла о джинсы, потому что стирать всё равно.

И мне было так стыдно, как не было никогда в жизни. И так хорошо. Одновременно.

В двадцать три сорок пришло сообщение. С двух букв.

«Ну как у него?»

Я смотрела в потолок и думала: значит, она знает даже, что я туда пошла. Значит, ей кто-то сказал. Или она сама стояла у окна, у которого видно его двор.

Я ничего не ответила.

И ещё я думала вот о чём, и это было самое поганое: она позвонила в тот момент. Ровно в тот самый момент. Не на пять минут раньше. Не на пять минут позже.

Как будто знала.


Интересно продолжение? пишите в комментариях и я начну писать про Ксюшу и Максима Сергеевича


123   47538  1  Рейтинг +10 [1]
В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению

Оцените этот рассказ: 10

10
Последние оценки: mentalist 10
Комментарии 1
Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Случайные рассказы из категории В первый раз

стрелкаЧАТ +34