|
|
|
|
|
Мой любимый физрук Автор: Samanta Fisher Дата: 17 ноября 2026 В первый раз, Восемнадцать лет, Служебный роман, Эротика
![]() Глава 1. Свисток Всё началось с того, что я не успела купить спортивные штаны. Точнее, мы их купили. В конце августа, в «Спортмастере», на распродаже, за девятьсот рублей. Размер был мой. Просто я за лето выросла на четыре сантиметра, и к второму сентября штаны заканчивались где-то посередине голени. Как бриджи. Как будто я собралась не на физкультуру, а на теннисный корт в английском фильме. Я стояла перед зеркалом в коридоре и смотрела на свои щиколотки. — Мам. Мам, они короткие. Мать уже обувалась, у неё была ночная смена, и она даже не повернула головы. — Нормальные. — Они мне по колено. — Ксюша, у меня нет времени. Найди другие. Других не было. Другие я выбросила в июне, потому что они были серые, с дыркой на заднице, и мне казалось, что это единственное правильное решение в моей жизни. Вот так я и вошла в спортзал второго сентября — в штанах, которые кончались слишком рано. Там уже гудело. Одиннадцатый «А» стоял вдоль стены, девчонки сбились в кучу у батареи, и по этой куче было понятно: что-то случилось. — Ты знаешь? — Даша вцепилась мне в рукав. — Ты знаешь? — Что. — У нас новый физрук. Валентин Петрович ушёл, у него давление. — Ну и хорошо. — Он молодой. — И что. — Ксюха. Он молодой и он красивый. — Она сунула мне телефон в лицо. — Смотри. Я нашла его в контакте. Он у нас в друзьях у Сони, Соня нашла через свою мать, а её мать работает в роно. На экране был парень в спортивной куртке, снятый на какой-то эстафете. Не то чтобы я не посмотрела. Посмотрела. Плечи, стрижка короткая, лицо обычное — ну, то есть не обычное, но я не собиралась это признавать вслух. Улыбки на фото не было. Он стоял, как человек, который ждёт, когда закончится фотографирование. — Ну и? — сказала я. — «Ну и»?! Ты вообще умерла, да? — Даша, он физрук. — Ага. И зовут его Максим Сергеевич. Ему двадцать пять. — Он не имеет права. — Что? — Ничего. Я не смогла объяснить. Сформулировала это для себя гораздо позже, но суть была такая: человек, которому двадцать пять, не работает физруком в школе в нашем городе. Человек, которому двадцать пять, уезжает. Все уезжают. У нас из выпуска сорок два человека, половина говорит об отъезде, а уезжают трое, и один потом возвращается через год, потому что в общежитии холодно. Значит, у этого что-то случилось. Так я подумала ещё до свистка. Забегая вперёд — я была права, только совсем не в том, в чём думала. Звонок. Он вошёл не через дверь со двора, а через ту, что из коридора, и сначала поставил на скамейку бутылку воды, потом снял куртку, аккуратно сложил её и только потом повернулся. В зале стало тише. Не потому что он что-то сказал. Он вообще ничего не сказал. Просто стало тише, вот и всё. — Так, — сказал он. Голос низкий. Не громкий. — Меня зовут Максим Сергеевич. С этого года я у вас веду физкультуру. Три раза в неделю, плюс факультатив по волейболу, по средам, кто хочет. Он говорил и одновременно открывал какую-то папку, и в папке шуршал лист, и он придерживал его ладонью. — Раньше как было? — спросил он. Класс помолчал. Потом Витька Кулагин с задней линии сказал: — Ну, нормально было. — Ясно. Теперь будет по-другому. — Он посмотрел на нас. Просто посмотрел, спокойно, ни на ком не задерживаясь. — Я не буду вам орать и не буду ставить двойки за то, что у вас нет формы. Мне это неинтересно. Мне интересно, чтобы вы двигались. Всё. Переодевайтесь. И ушёл в тренерскую. Девчонки выдохнули все одновременно. Соня Уварова, которая всегда всё знает первой, сказала шёпотом, но так, чтобы услышали все: — Он на нас даже не посмотрел. — Посмотрел, — сказала Даша. — Не посмотрел. Я стояла первая. Ноль внимания. И вот тут, в раздевалке, где пахло резиной и мокрым полом, я почувствовала что-то очень странное. Не влюблённость. Упаси боже, я не идиотка. Мне стало любопытно. Понимаете, у нас в классе семь парней и четырнадцать девчонок, и любой мужчина младше сорока, попав в эту школу, за первый месяц начинал вести себя определённым образом: шутить, смотреть, задерживать взгляд, подходить к Уваровой. Это было предсказуемо, как расписание. Противно, но предсказуемо. Ты знаешь правила, ты знаешь, как от этого уклоняться, ты знаешь, как этим пользоваться, если совсем прижмёт. А этот не играл. Вообще. И вот ещё что. Я в этом классе старше всех на год. Так вышло: в девятом я полгода пролежала, потом ещё год ходила, как утка, и на второй год меня оставили в марте, чтобы не мучить. Мне восемнадцать, в марте будет девятнадцать, у меня в кармане паспорт, а своей компании нет. Девчонки обсуждают экзамены и чью-то переписку, а я стою рядом и думаю про мать и про то, что после школы мне надо определиться до апреля. И на физкультуре я тоже стояла в стороне. Просто по привычке. Первое занятие я даже не помню. Какие-то разминочные, бег по кругу. Я бежала в своих коротких штанах и думала о том, что он стоит у стены, держит секундомер и смотрит на пол рядом с моими ногами, а не на ноги. И это было настолько непривычно, что меня начало злить. Он не знал, как меня зовут. Знал Уварову — она сама подошла и представилась. Знал Кулагина — тот «забыл» форму и был отправлен на скамейку с формулировкой: «Ты у нас, значит, сегодня зритель». А я стояла в строю и существовала. В конце урока он достал список. — Так. Проверю, кто есть кто. — Вёл пальцем по строчкам. — Гордеева. — Я. Он поднял глаза. Не сразу нашёл, потом нашёл. — Ксения? — Ксюша. — Хорошо. — И сделал пометку. — А то я читал как «Ксе́ния». Извините. Вот и весь разговор. Тридцать секунд, из которых двадцать девять он смотрел в список. Но я стояла там, с красными от бега щеками, и думала: «Извините». Он сказал «извините». Не «Ксюха», не «девушка», не «эй, ты». Извините. Прозвенел звонок. Мы пошли в раздевалку, Даша что-то говорила про то, что у него, по слухам, есть девушка в области, а может, и не в области, а может, вообще жена, но никто не проверял. Я не слушала. Я переодевалась и слушала совсем другое, чего уже не было: как он шуршит листком в папке и как говорит тихо, не повышая голоса, и всё равно весь зал его слышит. Тогда я, конечно, ничего такого не подумала. Честное слово. У меня дома были свои дела, и физрук в них не входил. Просто с того дня я стала замечать, когда он в школе. И это была первая ошибка. — -- Глава 2. Кроссовки Через неделю я знала про него больше, чем хотела. Знание собиралось само, из ничего, в столовой, на подоконнике третьего этажа, в очереди за пирожками. Двадцать пятый ему год или двадцать шестой, никто не сходился. Приехал из области, там была школа на две тысячи человек и что-то было с командой, чуть не вышли на какие-то соревнования. Живёт на съёмной квартире на Заводской. Машина старая, серо-синяя. Есть ли у него кто-то — вопрос открытый, и Уварова поклялась, что выяснит за неделю, а Даша сказала, что если Уварова выяснит, это будет враньё, потому что Уварова всё выясняет так, как ей удобно. Самое главное — про него говорили. Обычно про новых учителей говорят два дня. Про него говорили неделю. Я решила, что мне это неинтересно. Настолько твёрдо решила, что на второй физкультуре демонстративно встала в конец строя, у самой стены, и весь урок делала вид, что у меня болит колено. Колено действительно иногда болит — старая история, с девятого класса, когда я неудачно приземлилась на баскетболе. Так что врать почти не пришлось. Он заметил. После звонка, когда все пошли в раздевалку, сказал: — Гордеева, задержись. Я замерла. Вот в этот момент у меня в горле стало сухо, как будто я проглотила вату. Задержись. — Что с коленом? — А? — Ты весь урок стояла. С каким-то лицом. — Да нет, всё нормально. — Ксения. — Ксюша. — Ксюша. Я не врач, но у меня диплом. Болит — иди в поликлинику. Не болит — иди в строй. Мы сейчас не про оценки, мы про то, что в тридцать лет это будет болеть всегда. Я смотрела на его кроссовки. Белые, сбитые на носках, чисто вымытые. Кто-то их мыл, вот что я подумала. Мужик, который моет кроссовки. — Есть ещё вариант, — сказал он. — Какой? — Ты остаёшься убрать сетку — и за это раз в неделю не бежишь кросс. — Он поднял бровь. — Но это не потому, что колено. Это потому, что мне нужны руки, а никому не нужно. — Согласна. — Не так быстро. Согласна — это когда помогаешь. Мне не нужен человек, который стоит и смотрит. — Я не буду стоять и смотреть. Он усмехнулся. Один раз, коротко, в сторону. Я запомнила этот раз на неделю вперёд — вот честно, неделю, я потом дома сидела и вспоминала, и мне было стыдно, что я это вспоминаю. Так я стала по понедельникам убирать сетку. Это было, пожалуй, лучшее время в моей неделе. Не потому что он там был. А потому что там было тихо. Сетка тяжёлая, пыльная, пахнет шнуром и пылью, и пока её распутываешь, нужно всё внимание, и в голове ничего не остаётся. Ни материных смен, ни выпускных экзаменов, ни отца, который в августе написал мне в первый раз за четыре года: «Привет, как ты?» — и я до сих пор не знаю, что на это ответить. Он обычно заканчивал с бумагами и тоже возился: подтягивал кольца, протирал мячи. Разговаривали мы мало. Ни о чём. Потом один раз вышло по-другому. Я распутывала сетку, а он сидел на скамейке и бинтовал себе кисть. — Что с рукой? — спросила я. — Потянул. — Сильно? — Нет. — Пауза. — Слушай, у тебя родители кем работают? — Мать в регистратуре в поликлинике. Отец ушёл. Сказала и сразу пожалела. Не потому что он как-то отреагировал — он вообще никак не отреагировал, просто кивнул и продолжил бинтовать. А потому что сказала слишком быстро и слишком ровно, будто отрепетировала. Так говорят вещи, которые до сих пор болят. — А ты куда собираешься? — В медицинский. В области. — Хорошо. — Ага. Все так говорят. — А ты не согласна? — Я не согласна, что это «хорошо». Это просто куда-то. — Я дёрнула сетку, она поддалась. — Все же спрашивают «куда ты собираешься» не для того, чтобы узнать. А для того, чтобы проверить, есть ли у тебя план. Он помолчал. — У меня в восемнадцать не было плана. — И что было? — Что я буду играть. А в девятнадцать разорвалась связка, и всё закончилось. — Он откусил конец бинта. — Так что я, наверное, не тот человек, который будет тебе говорить «хорошо». Вот тут я впервые посмотрела на него прямо. И он на меня. Секунды две. Может, три. Вблизи было видно то, чего не видно из строя. Что он худой — в футболке плечи кажутся большими, а шея тонкая. Брови прямые, тяжёлые, из-за них лицо всегда чуть сердитое, даже когда он не сердится. Глаза серые, усталые, с мешками под ними. Волосы тёмные, коротко стриженные, и на затылке начинают виться, когда отрастают. И на левой руке, на внутренней стороне, старый шрам, длиной с палец, — я его потом рассмотрела в другой раз, когда он поднимал кольца. Он первый опустил глаза. — Ладно, — сказал он. — Неси сетку. Я понесла сетку. Всё. А потом дверь из коридора открылась. Наталья Львовна, завуч, стояла в проёме, в чёрном плаще, с папкой, и смотрела сначала на меня, потом на него. И в её лице было что-то такое, что мне не понравилось. Не злость. Хуже. Как будто она увидела то, что искала. — Максим Сергеевич, — сказала она. — На минуту. — Да, сейчас. — На минуту. — И добавила тише, уже в проёме, и я всё равно услышала: — Мы же договаривались. Дверь закрылась. Я стояла с оптической сеткой в руках, дура дурой, и думала: о чём договаривались? И, самое смешное, я тогда ещё думала, что это про меня. Глава 3. Тишина Он стал меня избегать. Не грубо, нет. Он не шарахался. Просто если раньше он мог поставить меня в первый ряд, проверить, как я держу мяч, поправить руку — ну, по-человечески, по работе, — то теперь будто размечал зал. Вот там я — а вот там он. Никогда не пересекались. На «Гордеевой» взгляд шёл дальше по списку, как будто строчка была вымарана. Однажды я опоздала, забежала в зал — а он стоял и разговаривал с Уваровой. Соня что-то щебетала, наклонив голову, а он слушал и улыбался. Меня будто ударили в живот. Вот это и есть самое мерзкое. Я его не ревновала. У меня не было права ревновать. Но внутри всё равно что-то дёрнулось, и потом полдня было такое, будто я не спала ночь. А в конце сентября был кросс. Осень пришла рано. Всё было нормально, листья, солнце, а на этой неделе как зарядило — три дня, три ночи, и дорожки в парке превратились в кашу. Кросс не отменили. Максим Сергеевич вообще не верил в отмены. — Два километра, — сказал он. — Я знаю, что холодно. Я знаю, что мокро. У меня, кроме вас, сегодня ничего нет. И побежали. Я бежала в средних рядах, где безопасно. Справа Даша, она пыхтела и ругалась, слева Уварова, которая сдохла на первом километре и взялась за бок. Обычная картина. На повороте, где асфальт переходит в тропинку, на дорожке было размыто. Я наступила на мокрый лист — вот и всё, на самом деле. Просто мокрый лист. Нога поехала, и я услышала, как что-то внутри щёлкнуло. Не сломалось. Щёлкнуло. Я села прямо в лужу и очень отчётливо, очень спокойно подумала: «Ну вот». Дальше я уже не помню, в каком порядке. Подбежала Даша, кричала что-то. Он шёл по тройке с папкой и был метрах в двадцати — я видела, как он поднял голову. Потом уже был рядом, на корточках, и его пальцы были у меня на щиколотке, и я глядела на его затылок и на тонкую полоску белой кожи, где стрижка кончается. — Так. Это не перелом. Встать можешь? — Могу. Не могла. И он взял меня на руки. Я помню это всё до сих пор. Он был мокрый, от него пахло дождём и немного хлоркой, и он нёс меня, а я держалась за его шею и думала только об одном: у меня грязные руки, у меня грязные руки, пожалуйста, пусть у меня не будет грязных рук. И ещё: все смотрят. Весь класс смотрит. И Уварова смотрит. — Куда вы его несёте, — сказала Уварова вслух. — Там же медпункт заперт, медсестра до трёх. Он не ответил. Он занёс меня в запасную раздевалку — маленькую, с ящиками и одной лавкой, где хранился инвентарь. Там холодно и пахнет резиной. Он посадил меня на лавку, повернул крючок на двери и присел передо мной. — Штанина. — Я не поняла. — Подними штанину, я не могу сквозь ткань. Я подняла. Нога была мокрая и грязная, лодыжка уже распухла. Он надавил пальцами, я зашипела. — Кости целы, — сказал он. — Связки. Ну, ты знаешь. — У меня это называется «вторая нога». — Умно. — Он достал из кармана моток тейпа. — Держи вот так. Свой вес? — Пятьдесят два. — Врёшь. — Пятьдесят четыре. Он начал тейпировать. Пальцы холодные и шершавые, работает быстро и точно, натягивая ленту. И в этой маленькой раздевалке было тихо. Совсем тихо. Только кран в углу капает — тук... тук... — и всё. И в этой тишине я вдруг поняла, что он не дышит. Я подняла голову. Его лицо было совсем близко, потому что он наклонился над моей ногой, и я увидела эти три морщинки между бровей, и ресницы опущенные, и всё. Он замер. Совсем. Несколько секунд. Может, четыре. Может, пять. Потом посмотрел поверх моего плеча на дверь. И встал. Резко, будто его рванули назад за шиворот. И голос у него был не его. — Иди. — Что? — Всё. — Он отступил к ящикам. — Лодыжка затейпирована. Холод приложи. К медсестре зайдёшь завтра. Иди, Гордеева. Я встала. Нога болела, но стояла. — Максим Сергеевич... — Иди. И это было сказано так, что я вышла. Дошла по коридору до раздевалки, переоделась, вымыла руки, поехала домой на автобусе, села на кухне и стала пить чай, глядя в окно. Мать была на смене. Было начало девятого. Я думала: а может, показалось. Разница в семь лет, я ученица, он учитель, и вообще, так бывает — человек наклоняется, у него сводит шею, он устал, у него давление, у него двести человек в неделю, а что такое двести человек в неделю, ой, да ну. Я почти себя убедила. В двадцать два тридцать зазвонил телефон. Я лежала в кровати и смотрела в потолок. Телефон стоял на зарядке, экран засветился — сообщение в соцсети, от незнакомого аккаунта. Ни имени, ни фотографии, две буквы вместо латиницы. Я открыла. Там был скриншот. Страничка. Его. Фотография — с последнего звонка какой-то школы, в другой области: он в рубашке с галстуком, улыбается в камеру, стоит у стенда с надписью «Выпуск 2023». Я на эти фото смотрела неделю назад, я на них насмотрелась, я их знала. Под фотографией была одна строка. «Спроси у него, почему он уехал из области». Я смотрела на экран в темноте, и у меня стучало в висках, и я очень хорошо понимала, что не буду ничего спрашивать. Никогда. Завтра же урок. И что я соврала себе в первый раз в жизни. Глава 4. Вечерний свет Я узнала про него больше, чем хотела, за одну неделю. Это собирается само. В столовой, на подоконнике третьего этажа, в очереди за пирожками: двадцать пятый ему год или двадцать шестой, никто не сходился. Из области. Живёт на Заводской, снимает. Машина старая, серо-синяя, стоит во дворе школы, и Кулагин сказал, что у неё одно крыло другого цвета, но Кулагин врёт. Про него говорили неделю. Про новых учителей обычно говорят два дня. Я решила, что мне это неинтересно. Настолько твёрдо, что в среду осталась после взрослого зала — как будто бы для того, чтобы отнести ключ от инвентарки. Врала, конечно. Ключ можно было отдать утром. Я поднялась на балкон. Это узкая галерея вдоль зала, деревянные перила, оттуда всё видно, а тебя не видно, если лечь на пол и смотреть в щель. Я так и сделала. Легла на холодный пол в куртке, щекой на рукав, и стала смотреть. Сначала я его не узнала. То есть узнала, но это был другой человек. В школе он двигался медленно, будто экономил. А тут бежал, и это было совсем другое тело — не то, что я видела на уроках, где он стоял у стены с секундомером, застёгнутый на все пуговицы своего равнодушия. Плечи, шея, мокрые волосы на лбу, и он смеялся. Громко. В голос. Кто-то из мужиков что-то сказал, и он ответил так, как в школе не отвечал никогда: коротко, с откинутым назад подбородком. Его называли Макс. И там была женщина. Высокая, лет двадцати восьми, в футболке с номером семь, с косой, и коса у неё была толстая, светлая, через плечо. Играла она хорошо. Правда хорошо, лучше половины мужиков, и держалась так, будто зал её. Он пару раз хлопнул её по плечу. Она что-то сказала ему на ухо — близко, почти в шею, — и он кивнул. Я смотрела на её плечо, на котором лежала его рука. И тут я подумала: какого чёрта я лежу на полу. Я поднялась, отряхнула куртку, и в этот момент внизу крикнули: «Мяч!» — и мяч улетел за пределы зала, и я услышала шаги по лестнице. Поздно было бежать. Я стояла с ключом в руке, как дура, у перил. Он поднялся. Мокрый, в футболке, дышал тяжело. На плече, из-под рукава, был старый шрам — неровный, длиной с палец. Я знала, что смотреть нельзя. Я смотрела. — Гордеева. — Я ключ принесла. — Что? — Ключ. От инвентарки. — Я подняла руку с ключом, будто это что-то доказывало. Он посмотрел на ключ. Потом на меня. И вот тут он посмотрел по-настоящему: не в строю, не по списку. Сверху вниз, спокойно, как рассматривают. Я сразу вспомнила, как выгляжу. Мамино пальто, горчичное, на два размера больше, потому что своё я порвала в сентябре. Волосы под шапкой, значит, плоские. Нос красный — на улице уже ноябрь. И руки, которые я всё время дёргаю: кожа у ногтя разодрана до мяса. — Тут взрослые люди, — сказал он. — Если тебя кто-то увидит, я буду объясняться, а ты будешь краснеть. — Меня никто не видит. — А я вижу. Внизу крикнули: «Макс, ты где?» Он обернулся. Потом снова на меня. — Одевайся. Я провожу. — Не надо. — Ксюша. Одевайся. Внизу он сказал мужикам: «Я на десять минут». Они сказали что-то такое, от чего он коротко засмеялся. А женщина с косой посмотрела на меня через сетку. Долго. Вот это я запомнила. На улице висела мелкая ноябрьская сырость. Она не идёт сверху, а просто висит в воздухе и оседает на всём. Он накинул куртку поверх мокрой футболки, и мы пошли. — Куда? — спросил он. — Кольцова, двенадцать. — Знаю. Там гаражный кооператив за домом. — Ага. Метров двести мы молчали. Потом я не выдержала. — Почему вы тут работаете? — В смысле? — Вам двадцать пять. Вы из области. Вы нормально играете. Там школы большие, зарплата выше. Почему тут? Он шёл и смотрел себе под ноги, на мокрый асфальт. Я думала, он скажет «а тебе какое дело». — Потому что тут меня никто не знает, — сказал он. Мы прошли ещё метров пятьдесят. А потом, у закрытого магазина, где козырёк и витрина с надписью «ПРОДУКТЫ», он остановился. — Я ушёл, потому что мне предложили уйти. Я стояла под козырьком и смотрела на него. Он смотрел в сторону. У него дёргалась жилка на шее, и он тёр это место большим пальцем, как будто там чесалось. — Там была девочка. Выпускница. — Говорил очень ровно, как читал. — Она написала заявление. Что я к ней подходил. У меня стало пусто в груди. — Это было враньё, — сказал он. — Не в смысле «я так считаю». Это правда было враньё. Но была проверка, разговоры, её мать, которая кричала в кабинете директора и называла меня словами, которые при детях не говорят. И мне сказали: Максим, ты можешь остаться, но у тебя будет эта история на всю жизнь. Через год она уедет учиться, а через два у тебя в школе будет сын этой женщины. Или ты можешь уйти сам. — Он посмотрел на меня. — Я ушёл. — А она? — Осталась. Ей учиться ещё. — Он усмехнулся, коротко и нехорошо. — Мне двадцать пять, Ксюша. Я не буду строить из себя героя. Мне надо было сказать что-то важное, взрослое, такое, что он поймёт: я поняла. Я сказала: — Это Наталья Львовна вас сюда позвала. Он не ответил. — Да? — Да. — Зачем? — Потому что ей было меня жалко, — сказал он. — Так она говорит. И потому что у неё тут всё, а в области ей уже нечего было делать. — А вы ей кто? Он молчал секунды три. — Я её должник, — сказал он. И я заплакала. Вот это было самое унизительное. Не от жалости к нему, я не такая хорошая. От злости. Потому что весь месяц я думала, какой он ровный, спокойный, взрослый, какая я рядом с ним маленькая и глупая, — а он всё это время таскал в себе вот эту дрянь и стоял у стены с секундомером, и я бегала круги и обижалась, что он на меня не смотрит. Я отвернулась и стала вытирать лицо рукавом, и это, конечно, было видно. Он не сказал «не плачь». Вот за это я ему, наверное, и пропала. Он достал из кармана что-то — не платок, платка у него не было, — и протянул мне свой шарф. Мокрый, шерстяной, с запахом хлорки. Я взяла. А потом, когда я почти пришла в себя, я взяла его за руку. Просто взяла, тупо, как ребёнок, за пальцы, и держала. Он был холодный. Я чувствовала, какая у него жёсткая ладонь — мозоли у основания пальцев, как у человека, который много чего поднимает. Он не убрал руку. Мы так и стояли под козырьком. Дождь, неон, витрина. Секунд семь, может, восемь. Я слышала, как у него в горле сглотнулось. А потом он убрал. Аккуратно, по одному пальцу, и спрятал руку в карман куртки, и отступил на полшага — и это полшага я чувствую до сих пор, будто он ушёл на километр. — Тебе восемнадцать, — сказал он. — И что? — И то, что это не помогает. Он посмотрел на меня. И я поняла, что ляпнула самое дурацкое, что можно было. «И что» — это же не вопрос, это ответ. Только не тот, который он хотел услышать. И он это понял. И я поняла, что он понял. — Иди домой, — сказал он. — Максим Сергеевич... — Нет. Не надо. Иди домой, Ксюша. Я в школу вернусь. Он пошёл обратно по мокрому асфальту, не оглядываясь, а я стояла с его шарфом в руках. Дома я его не отдала. Спрятала в ящик, под свитер. Знала, что это глупо. Знала, что завтра надо будет вернуть и придумать, где я его взяла. Я лежала в темноте, держала телефон и всё-таки открыла. «Спросила?» Я подумала секунду. И написала — в первый раз: «Спросила». Сразу пришло: «И что он тебе сказал?» Я смотрела на эти буквы, и в голове было очень холодно и очень ясно. Кто-то знал про ту историю. Кто-то в этом городе знал, что я пойду спрашивать. И этот кто-то сидел сейчас в темноте, как и я, и ждал ответа. Я выключила телефон и не спала до трёх. Глава 5. Подстаканник Утром я вернула ему шарф. Отдала перед уроком, при всех: «Спасибо, вы вчера забыли». Он сказал: «Ага, спасибо». Даша потом полдня выпытывала, какой шарф и почему забыл, и я сказала, что он дал мне его, когда я ногу подвернула. Это было почти не враньё. Он держался как обычно. Даже ровнее, чем обычно. Как будто мы никогда не стояли под козырьком. Только один раз, на разминке, прошёл мимо и тихо, не поворачивая головы, сказал: — Никому. И я сказала: — Я понимаю. На третий день меня сняли с урока. Пришла Наталья Львовна в зал: «Гордеева, ко мне». И мы пошли по коридору, и её каблуки стучали, и у меня было ощущение, что меня ведут. В кабинете она села, показала мне на стул. На столе стоял стакан в подстаканнике и лежали стопки бумаг, всё очень аккуратно, и от этой аккуратности было ещё страшнее. — Ксюша. Как нога? — Хорошо. — Ты остаёшься после уроков. По понедельникам. — Убираю сетку. — Мы это согласовали с Максимом Сергеевичем, я знаю. — Она пододвинула к себе папку, хотя было видно, что папка ей не нужна. — Ты была в зале в среду вечером. После девяти. У меня внутри всё сжалось, а лицо стало горячим. — Ключ относила. — В девять вечера. — Мне надо было. Она сняла очки. И без очков у неё было не злое лицо. Уставшее. — Я тебе сейчас не директор и не завуч. Я тебе сейчас баба, которой пятьдесят четыре года и которая второй раз в жизни видит, как это начинается. — Она положила очки на стол. — Ты знаешь, что я его сюда позвала? Я молчала. — Я работала в той школе. В области. Двадцать два года. Он был у меня на практике, потом остался, потом... — Она покрутила рукой в воздухе. — А потом мне позвонили и сказали: Наталья Львовна, что у вас происходит. И я поехала разбираться. И я была в кабинете, когда её мать кричала. Я всё это слышала своими ушами. — Он не виноват. — Я знаю. — Она сказала это очень просто. — Знаю, что не виноват. Знаю, что она потом пришла к директору, плакала и говорила, что не думала, что так получится. Знаю, что у неё был парень и что её прижали дома, и она придумала вот это, чтобы объяснить синяк на руке. Я всё это знаю, Ксюша. И знаешь, что самое поганое? Что я всё это знаю, а он всё равно уехал. Потому что когда тебе двадцать пять и на тебя это написали, ты уже никогда не отмоешься. Даже когда все знают, что ты чистый. Я смотрела на неё и не понимала, чего она от меня хочет. — Зачем вы мне это говорите? — Потому что ты влезешь, — сказала она. — Ты сейчас сидишь и думаешь: я не такая, я не напишу, я не предам, я взрослая. А я тебе скажу, что через год ты уедешь. Уедешь, потому что тебе восемнадцать и у тебя вся жизнь в другом городе. И уедешь с чистой совестью, потому что ты ничего плохого не сделала. А он останется здесь. И каждое утро будет заходить в этот зал, где дети его обсуждают. Ты уедешь, Ксюша. Все уезжают. Я тоже уехала. — Я не собираюсь ничего делать. — Ты уже делаешь. — Она посмотрела на меня внимательно. — Ты в него вцепилась глазами так, что это видно с трибуны. Уварова уже спрашивала у Веры Ивановны, что у вас за разговоры. Даша твоя молчит, потому что она тебе подруга. Остальные не молчат. Я ничего не сказала. Сказать было нечего. — Отойди, — сказала она. — Не потому, что ты плохая. А чтобы дать ему жить. Я встала и уже взялась за ручку двери. И обернулась. — Наталья Львовна. — Да. — А кто такая Кристина? Она не изменилась в лице. Вообще. Вот ни на миллиметр. И это было хуже, чем если бы она вздрогнула. — А почему ты спрашиваешь? — Я видела, как она играет, — сказала я. — В среду. — Она играет, — согласилась Наталья Львовна. — Она у меня играет с детства. Седьмой номер. И тогда я поняла, что она не спросила, откуда я знаю имя. — Идите, Гордеева, — сказала она. — Урок начался. — -- Дома было плохо. Мать пришла с ночной в полдевятого, села на табуретку в коридоре и не сняла куртку. Просто сидела. — Мам? — Сейчас. — Что случилось? — Ничего. Дай минуту. Я стояла и смотрела, как она сидит, и видела, что у неё дрожат руки. В поликлинике срезали ставки, две медсестры ушли, и она работала за троих, и у неё второй месяц болело под лопаткой, и она не шла к врачу, потому что «кто же тогда выйдет». Вот и вся моя жизнь, Ксюша. Вот как это выглядит с другой стороны. — Мам, сходи к врачу. — Не начинай. — Я не начинаю. — Ксюша, не начинай, пожалуйста. — Она сняла куртку. — Я в порядке. И тут телефон у меня в кармане завибрировал. Я потом жалела, что достала его при ней. Наверное, всё было бы иначе. Но я достала. На экране было сообщение. Текст, потом три фотографии. «Она тебе врёт. Он уехал не потому, что её прижали дома. Смотри». И на фото — та девочка. Не из области. Наша. В школьной форме, стоит у стенда, и это точно наша школа. Я узнала стенд. Вторая — та же девочка, а на фоне открыта его страница. Третья размытая. Она стоит и держит что-то. Непонятно что. Мать смотрела на меня. — Ксюша. Что там? — Ничего. — Ксюша. — Мам, ничего, правда. Она смотрела ещё секунду. Потом сказала: — Ты когда последний раз ела? Я не помню, что она ещё говорила. Я стояла в коридоре с телефоном в руке и понимала две вещи очень отчётливо. Первое: это наша школа. Второе: на третьем снимке рядом с ней кто-то стоит. Размыто, но я была почти уверена, что узнала. Потому что эту косу я видела в среду в зале. Глава 6. Заводская Ира сидела на подоконнике между этажами, и когда я подошла, она не удивилась. Вот это было хуже всего. — Мне приходят сообщения, — сказала я. — От аккаунта с двумя буквами. Там фото, где ты. — Знаю. — Это ты пишешь? — Нет. — Она посмотрела на меня прямо. — Я тебе не писала ни разу. Я вообще не знаю, кто это. — А фото? — Фото у меня на телефоне. — Она усмехнулась. — У меня и ещё есть. Ксюш, у меня телефон год назад ремонтировали в мастерской на Ленина. Там работают два парня. Один из них учился с моим братом. Я стояла и переваривала. — То есть кто-то вытащил фотографии с твоего телефона. — Мой телефон валялся в мастерской три дня. — Она пожала плечами. — Этот человек хочет, чтобы ты думала, что это я. Потому что если ты думаешь, что это я, ты придёшь ко мне, а не к нему. — А зачем ему это? Она помолчала. — А ты как думаешь. И вот тут я села рядом с ней. Просто села, потому что ноги устали и потому что она говорила не как человек, который врёт. — На третьем фото ты с кем? Ира посмотрела на меня, и я увидела, как у неё поменялось лицо. — Это не я, — сказала она. — Ира. — Это не я, Ксюш. — Она встала. — Это моя мать. — -- Вечером я пошла на Заводскую. Я не собиралась. Я лежала на кровати и очень старательно не собиралась: переписала конспект, постирала кофту, посмотрела два видео и не запомнила ни одного. А потом встала, надела то, в чём была, взяла куртку и вышла. Телефон я оставила дома. Не знаю зачем. Наверное, чтобы не было соблазна написать ему «я иду» и получить в ответ «не надо». Было почти десять. Ноябрь, мокро, у подъездов горят не все лампочки. Про Заводскую у меня в голове было ровно одно знание: дом пять, второй подъезд. Даша сказала это ещё в сентябре, между делом, за пирожком, и я тогда сделала вид, что не слушаю. Я набрала на домофоне четыре цифры наугад. Не открылось. Набрала ещё раз. И тогда из домофона, тихо, будто он стоял и думал, отвечать или нет, сказали: — Кто там? Я не ответила. Горло перехватило так, что я физически не могла. — Ксюша? — сказал он. — Ксюша, это ты? И открыл. Я поднималась на второй этаж и считала ступеньки, потому что если не считать, то надо думать, а думать было страшно. Восемь. Площадка. Ещё восемь. Он стоял в дверном проёме, в домашнем: серая футболка, спортивные штаны, носки. В руке кружка. И смотрел на меня сверху, и молчал так долго, что я успела пожалеть обо всём, вообще обо всём, включая то, что родилась. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он наконец. — Понимаю. — Нет. Не понимаешь. — Он поставил кружку на подоконник, и она звякнула, потому что у него дрогнула рука. — Я тебе сейчас скажу одну вещь, и потом ты решишь. Если ты сейчас зайдёшь, я больше не смогу тебя просто проводить домой. Я не смогу быть учителем, который держится. Я держался два месяца, Ксюша. Я почти сдох, но я держался. — А я больше не могу, — сказала я. — Что не можешь? — Держаться. Он смотрел на меня. На лестнице было темно, пахло чужим борщом и мокрым бетоном, и где-то внизу капало — тот же самый звук, что в раздевалке, та же капель, будто ничего с тех пор не изменилось. — Ты плакала, — сказал он. — Нет. — Врёшь. Он протянул руку и стёр у меня под глазом большим пальцем, грубо, как стирают грязь. А потом не убрал руку. Держал ладонь у меня на щеке. И вот тут я почувствовала, как у него дрожит пальцы. Не я дрожу. Он. — Зайди на минуту, — сказал он. — В коридор. И потом я тебя выведу. Я зашла. В квартире горела одна лампа в комнате, и пахло стиральным порошком. На столе лежали бумаги ровной стопкой. В тарелке что-то стояло с вечера. Коридор был узкий — вешалка, шкаф, зеркало в полный рост, в котором я увидела себя и отвернулась, потому что не хотела себя видеть. Он закрыл дверь. И мы стояли лицом к лицу, и между нами было сантиметров двадцать, и я слышала, как он дышит через нос, коротко и неровно. И он слышал, как я. У меня трясло. Не от холода. У меня трясло всё — пальцы, колени, где-то под рёбрами, — так, как трясёт перед экзаменом, только в сто раз сильнее и совсем не противно. И во рту пересохло. — Скажи мне, чтобы я тебя вывел, — сказал он. Я молчала. — Ксюша. — Нет. Он взял меня за плечи. Я уже знала эти руки — я их чувствовала сквозь куртку ещё в зале, когда он держал меня и говорил, что сядет. И вот эти руки подтянули меня к себе, а я сама поднялась на носках, потому что не хотела, чтобы он наклонялся, как будто это что-то решало. Поцелуй был плохой. Дико плохой. Мы попали не туда, я задела его зуб, он отстранился и сказал: «Прости», а я сказала: «Нет, подожди», и взяла его за футболку двумя руками. Второй раз было как надо. И вот с этого места я перестаю быть умной. Потому что в голове стало пусто и тепло, и не осталось ни одной мысли, вообще ни одной — что само по себе удивительно, если учесть, сколько я обычно думаю. Он поцеловал меня в шею. Не в губы — в шею, ниже уха, и я дёрнулась и стукнулась затылком о шкаф. Он сказал: «Тише». Я сказала: «Я тихо». И это было, наверное, самое глупое, что я говорила в жизни. Он снял с меня куртку. Она упала на пол, и никто её не поднял. Под курткой был свитер, и он потянул его вверх, и я подняла руки, как ребёнок, и он стянул свитер через голову, и я осталась в майке, и вот тут мне стало очень холодно и очень страшно, и я прикрылась руками, а он взял мои руки и убрал их вниз. Спокойно, без всякого «не стесняйся». Просто убрал. И я поняла, что больше не буду прикрываться. Он положил ладонь мне на живот. Под майкой. Прямо на кожу — тёплую, холодную от его руки, я не знаю, чью. И от этого я вздрогнула так сильно, что он замер. — Холодно? — Нет. — Дрожишь. — Это не от холода. Он провёл ладонью вниз. Медленно, по животу, ниже пупка, и я почувствовала, как у меня внутри всё сжимается и тянет, и я, наверное, вцепилась ему в плечо так, что останутся следы. Он остановился, там, где резинка джинсов. И подождал. Вот за это — за то, что он подождал — я его, кажется, и полюбила по-настоящему, а не по-дурацки. — Можно? — спросил он. Тихо, в самое ухо. Я кивнула. Кажется, я даже не сказала «да». Я кивнула, и он это почувствовал, потому что моя щека была у его щеки. Он расстегнул пуговицу. Молнию тянул медленно, и звук был такой громкий в этой тишине, что мне стало неловко, как будто весь дом слышит. И потом его рука скользнула внутрь, под резинку белья, и я почувствовала, как у меня подгибаются колени — не от того, что он сделал, а от того, что он там, где никто никогда не был, и от того, что он не торопится. Первое касание — и я услышала свой собственный вдох. Как будто меня окатило. У меня всё там было горячо и мокро, и я в первую секунду даже испугалась, что ему будет противно. Он не убрал руку. Он провёл пальцами по всей длине, медленно, и сказал мне на ухо что-то совсем не романтичное, из двух слов, и от этого у меня в глазах потемнело, потому что я не думала, что от таких слов может быть так. — Вот так? — спросил он. Я не смогла ответить. Я только кивнула ему в шею. И он стал делать это медленнее, чем мне хотелось. Гораздо медленнее. Круговыми, лёгкими, и я сама подавалась бёдрами вперёд, потому что мне нужно было сильнее и быстрее, а он не давал, и от этого я почти злилась, и, наверное, что-то мычала ему в плечо. — Тише, — сказал он. — У меня соседи. — Я не могу тише. — Можешь. Не могла. Он надавил сильнее, и внутри у меня всё сжалось вокруг его пальцев, и я испугалась, что сейчас упаду, потому что ноги перестали быть ногами. Он это понял — он всё понимал, — прижал меня к себе спиной к шкафу, подставил бедро, чтобы я на него опёрлась, и сказал: — Держись за меня. Не отходи. И я держалась. Обеими руками за его футболку, вцепившись, как в поручень в автобусе. И у меня горело лицо, и шея, и всё, и я кусала рукав своей же майки, потому что стыдно было, что меня слышно, и потому что я уже не могла молчать. Он вошёл пальцем — осторожно, медленно, — и я вскрикнула прямо ему в плечо. Он замер. — Больно? — Нет. Не останавливайся. — Ксюша. — Пожалуйста. И он не остановился. Я потом не могла вспомнить, сколько это было. Минута? Три? Я помню, что подкашивались ноги, что я стояла на носках и всё равно сползала, а он подхватывал, и что в какой-то момент у меня из глаз потекло, не от боли, а просто от какого-то животного ужаса, что это когда-нибудь закончится. И ещё помню, как всё внутри вдруг начало собираться в одну точку, тянуть, нарастать, и я сказала: «Сейчас», и не объяснила, что «сейчас», а он понял. — Иди сюда, — сказал он тогда. — Иди. И потянул меня в комнату. Вот тут у меня внутри что-то дёрнулось — не от страха. От понимания, что сейчас будет дальше и что я этого хочу. Я пошла за ним, спотыкаясь о снятую куртку, в одном носке, с расстёгнутыми джинсами, и мне было настолько не до смеха и настолько всё равно, как я выгляжу, что я даже не подумала про зеркало. И в этот момент зазвонил телефон. Не мой. Мой лежал дома на подушке. Его — на столе, в комнате, и он звонил громко, на всю квартиру, и на экране горело имя. Он замер. Я стояла, прижавшись спиной к дверному косяку, и дышала так, что мне было слышно самой, и смотрела на этот экран. Я не хотела смотреть. Я не могла не смотреть. Кристина. Он смотрел на телефон. И не брал. — Не отвечай, — сказала я. — Ксюша. — Не отвечай, пожалуйста. Он взял. Не потому, что хотел. Потому что если человек звонит в десять вечера три раза подряд, на третий ты берёшь, потому что думаешь, что что-то случилось. — Да. Я слышала голос на том конце. Не слова — только интонацию. Спокойную, ровную, будто человек знает, что ему ничего не будет за то, что он звонит так поздно. — Нет, — сказал он. — Я дома. Один. — Пауза. — Я сказал: один. И вот тут я поняла, что стою в чужом коридоре с расстёгнутыми джинсами и что меня сейчас нет. — Хорошо, — сказал он. — Завтра. Да. Хорошо. Он нажал отбой. И стоял, глядя на телефон, будто ждал, что тот заговорит сам. И у меня в груди стало так холодно, как не было за весь вечер. — Один? — сказала я. — Ксюша. — Ты сказал «один». — Я не мог сказать иначе. — Он повернулся. — Ты понимаешь, что будет, если она узнает? — А что будет? — А то, что завтра об этом будет знать её мать. А послезавтра — весь город. И ты выйдешь из школы с этим, и я выйду из школы с этим, и я не хочу, чтобы ты... — Я не про это спросила. — У меня голос не дрогнул, и я сама этому удивилась, потому что всё остальное во мне дрожало. — Я спросила, почему ты соврал не «я занят», не «я не один», а именно «один». Он молчал. — Она тебе кто? — Никто. — Максим. — Она дочь Натальи Львовны, — сказал он. — Она играет со мной в зале три раза в неделю. Она знает про Алину, потому что её мать не умеет молчать дома. И она мне пишет, звонит и приходит, и я два месяца делаю вид, что не понимаю, зачем. — А ты понимаешь? — Понимаю. — И что? — И то, что ты сейчас узнала самое некрасивое, что во мне есть. — Он подошёл и взял мою руку, и я её не убрала, хотя хотела. — Я два месяца позволял ей думать, что у неё есть шанс, потому что мне было так спокойнее. Потому что пока она думает, что есть шанс, её мать держит меня в этой школе. Вот и всё, Ксюша. Никакой большой трагедии. Просто я трус, и я это знал, и я всё равно это делал. Я стояла, и у меня всё ещё дрожали ноги, и мне было так стыдно за то, что было пять минут назад, что я не могла дышать. И хуже всего — я всё ещё этого хотела. Стояла и хотела, хотя только что узнала, что он трус и что он мне соврал при мне же, в трубку, и что вообще всё это, наверное, кончится плохо. Вот это самое поганое ощущение в жизни: когда голова уже всё поняла, а тело ещё нет. — Я пойду, — сказала я. — Я тебя провожу. — Не надо. — Я тебя провожу. — Он уже искал мои вещи. Поднял с пола куртку, отряхнул, хотя она была не грязная. — Ксюша, ты не пойдёшь пешком через Заводскую в одиннадцать вечера. — А ты не будешь мне говорить, что мне делать. Он остановился с курткой в руках. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я пойду рядом и буду молчать. И пошёл. Мы шли через двор, где фонарь у гаражей и всё, и он держался сбоку, на расстоянии шага, и молчал, как обещал. И у меня в горле стоял ком, и я всю дорогу думала, что если бы он сейчас взял меня за руку — я бы, наверное, всё простила. И он не взял. Потому что я сказала не брать. У моего подъезда он сказал: — Ксюша. — Что. — Я соврал ей «один». А тебе сейчас скажу правду. — Он смотрел на меня, и в свете подъездной лампы было видно, что он не спал до меня и не будет спать после. — Я не жалею, что ты пришла. Я жалею только о том, что ты узнала, какой я. Но что ты пришла — не жалею. Я стояла в своём подъезде, с ключами в руке, и очень хотела сказать что-нибудь взрослое. Что-нибудь такое, чтобы он потом всю ночь думал. Я сказала: — Я завтра приду на физкультуру и сделаю вид, что ничего не было. Он усмехнулся. Один раз, коротко, в сторону. И это было хуже любого «прости». — Вот, — сказал он. — Вот теперь ты понимаешь, как это делается. Дома я легла в кровать прямо в майке, не стала искать пижаму, и вот тут началось самое унизительное. Я лежала на спине и чувствовала всё. Как будто он всё ещё стоял рядом. У меня горела кожа на животе — там, где он вёл ладонью, — и я поймала себя на том, что прижимаю руку туда же, чтобы стало ещё горячее. И запах. От меня пахло им. Его футболкой, стиральным порошком, и чем-то ещё, я не знаю чем, но я лежала и дышала в подушку, как дура. Я закрыла глаза — и он появился. Не лицо даже. Руки. Как он подождал перед тем, как расстегнуть пуговицу. Как тянул молнию медленно, будто специально, чтобы я слышала. Как его пальцы прошли по коже ниже пупка и на секунду остановились, и как он сказал в ухо эти два слова, которых я не повторю. Меня бросило в жар. Я лежала минуты три, наверное, просто дышала и уговаривала себя не делать этого. Потому что он трус, потому что он соврал при мне, потому что завтра всё будет ужасно. У меня в голове были все правильные аргументы. Все до единого. Я всё равно засунула руку под одеяло. И вот это было странно. Я не то чтобы никогда этого не делала — делала, как все, быстро и без особого смысла, чтобы уснуть. Но тут было по-другому, потому что я не себя трогала. Я повторяла его. Сначала я положила ладонь на живот, как он. И провела вниз, медленно, как он — вот с этой остановкой на резинке, — и от этой остановки у меня внутри всё натянулось, как будто я себя обманываю. Я расстегнула джинсы, которые так и не сняла, засунула руку глубже — и там было так горячо и мокро, что я даже застонала в подушку. Не от удовольствия даже. От неожиданности. Как будто это не я, как будто я нащупала что-то чужое. Я полежала секунду, не двигаясь. Просто держала ладонь там, чувствуя, как всё пульсирует под пальцами, и как от одного этого уже почти нечем дышать. А потом начала двигаться. Так, как двигался он. Медленными, лёгкими кругами — не там, где хотелось, а вокруг, по краю. Я нашла этот бугорок под кожей, набухший, твёрдый, и провела по нему самым кончиком указательного — один раз, еле-еле, — и у меня вырвался звук, который я в жизни не издавала, и я тут же зажала себе рот второй рукой, потому что мать спала за стеной. Я делала так ещё раз. И ещё. Круги — сначала шире, потом уже, потом совсем узко, по самому центру. Каждый раз, когда проходила по нему, у меня дёргалась нога, сама по себе, и я ничего не могла с этим сделать. Я попробовала остановиться, чтобы продлить, и не смогла — рука пошла сама, как будто я больше не имела к ней отношения. Он в коридоре делал медленнее, чем мне было нужно. Вот это я вспомнила особенно ярко — как я подавалась бёдрами вперёд, а он не давал, и от этого меня тогда почти злило. Сейчас я повторила и это. Взяла и не дала себе. И вот это было хуже всего: лежишь, всё внутри тянет, сводит, и ты сама себя держишь на расстоянии вытянутой руки, и от этого слёзы наворачиваются. Я закусила костяшку и стала быстрее. Немного. Чуть-чуть. Круг, другой, третий, и я почувствовала, как всё там набухает сильнее, как кожа стала совсем гладкой и скользкой, и как каждое касание отдаётся не только там, а где-то под рёбрами и в кончиках пальцев на ногах. А потом я захотела больше. Я вспомнила, как он вошёл пальцем — осторожно, медленно, как он замер и спросил, не больно ли. И я потянулась вниз, нашла вход — там всё было так мокро, что я даже удивилась, — и вставила один палец. Ощущение было странное. Не такое, как я ждала. Тесно и горячо, и я чувствовала себя изнутри, что само по себе было неприятно, и я чуть не убрала руку. Но я подумала про то, как он это делал, и сделала медленно, до конца, и остановилась. И вот тогда меня накрыло. Я лежала, боясь шевельнуться. Ощущение было такое, будто он там, и я не сама, и я даже сказала вслух — шёпотом, в подушку: «Не останавливайся». Сама себе сказала. И мне стало так стыдно, что я зажмурилась. Потом я начала двигать. Осторожно, медленно, вперёд-назад, и одновременно большим пальцем — по тому самому бугорку, легко, еле-касаясь, и вот эти два движения вместе были совсем другим делом. Я не знала, что так бывает. Я думала, что это просто приятно, а это было как будто изнутри всё завязывается узлом, и с каждым разом узел всё туже. Я попробовала два пальца. Второй вошёл с трудом, растягивая, и на секунду было почти больно, и я замерла и подождала, пока отпустит, и потом стало по-другому — полнее, тяжелее, и я почувствовала внутри себя эту свою руку и подумала, что совсем не так я себе это представляла в четырнадцать лет. Ноги у меня были согнуты, колени подтянуты, простыня уже вся смялась, а вторая рука держала подушку — я прижималась к ней щекой, как к нему, и, наверное, выглядела при этом абсолютно по-дурацки, и мне было совершенно всё равно. Я слышала, как дышу. Как будто я не одна в комнате. И тут я поняла, что больше не могу себя держать. Стала быстрее. Уже не думая, как он, не повторяя, а просто гоняя руку так, как требовало тело, и внутри всё начало собираться в одну точку и натягиваться, и это было то самое ощущение, которое в коридоре подкатило и от которого я тогда сказала ему «сейчас» и не объяснила, что «сейчас». Оно нарастало волнами. Накатит — отступит — накатит сильнее. На третьей волне я уже не могла держать рот закрытым и мычала прямо в подушку, и в какой-то момент — почти испугалась, потому что показалось, что сейчас будет слишком, — я подумала про его руку на моей щеке, про то, как у него дрожали пальцы, и про то, как он в горле сглотнул. И меня накрыло. Спина выгнулась сама, я вцепилась в простыню второй рукой, задрала подбородок и почувствовала, как всё внутри сжимается судорогой, одно за другим, и как из горла выходит звук, который я вообще не контролировала. Я зажала себе рот ладонью, но было поздно. И ещё долго потом лежала, вздрагивая, и эти волны шли и шли, короткими толчками, при каждом — у меня дёргалась нога. Потом всё стихло. Я лежала мокрая, с раскинутыми руками, с колотящимся сердцем, и в комнате было очень тихо, и я слышала, как в кухне ходики, и как у соседей сверху телевизор. Обычные звуки. Как будто ничего не случилось. А у меня трясло всё. И рука была липкая, и я не знала, куда её деть, и в конце концов просто вытерла о джинсы, потому что стирать всё равно. И мне было так стыдно, как не было никогда в жизни. И так хорошо. Одновременно. В двадцать три сорок пришло сообщение. С двух букв. «Ну как у него?» Я смотрела в потолок и думала: значит, она знает даже, что я туда пошла. Значит, ей кто-то сказал. Или она сама стояла у окна, у которого видно его двор. Я ничего не ответила. И ещё я думала вот о чём, и это было самое поганое: она позвонила в тот момент. Ровно в тот самый момент. Не на пять минут раньше. Не на пять минут позже. Как будто знала.
Интересно продолжение? пишите в комментариях и я начну писать про Ксюшу и Максима Сергеевича 123 47538 1
+10 [1] Комментарии 1
Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий
Случайные рассказы из категории В первый раз |
|
© 2026 bestweapon.in
|
проститутки новосибирск
|