Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 100007

стрелкаА в попку лучше 14715 +7

стрелкаВ первый раз 6841 +3

стрелкаВаши рассказы 6817 +3

стрелкаВосемнадцать лет 5800 +7

стрелкаГетеросексуалы 11154 +5

стрелкаГруппа 17071 +16

стрелкаДрама 4578 +10

стрелкаЖена-шлюшка 5454 +18

стрелкаЖеномужчины 2765 +3

стрелкаЗапредельное 2262 +5

стрелкаЗрелый возраст 3852 +5

стрелкаИзмена 16650 +20

стрелкаИнцест 15446 +8

стрелкаКлассика 702 +1

стрелкаКуннилингус 4758

стрелкаМастурбация 3367 +1

стрелкаМинет 16629 +8

стрелкаНаблюдатели 10784 +7

стрелкаНе порно 4211 +7

стрелкаОстальное 1483 +3

стрелкаПеревод 10796

стрелкаПереодевание 1763 +1

стрелкаПикап истории 1260

стрелкаПо принуждению 13040 +8

стрелкаПодчинение 10028 +8

стрелкаПоэзия 1748 +1

стрелкаПушистики 188 +1

стрелкаРассказы с фото 4071 +8

стрелкаРомантика 6971 +6

стрелкаСекс туризм 917

стрелкаСексwife & Cuckold 4548 +12

стрелкаСлужебный роман 2896 +1

стрелкаСлучай 12058 +10

стрелкаСтранности 3572 +2

стрелкаСтуденты 4552 +1

стрелкаФантазии 4190 +1

стрелкаФантастика 4502 +2

стрелкаФемдом 2336 +5

стрелкаФетиш 4170

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3941 +2

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2812 +1

стрелкаЭротическая сказка 3055 +2

стрелкаЮмористические 1876 +1

Свет без сирены ч.4

Автор: JonVick

Дата: 20 ноября 2026

Драма, Не порно

  • Шрифт:

Картинка к рассказу

Часть 4. Он мой?

Римма оказалась полной женщиной лет пятидесяти, с высокой причёской, похожей на шапку, и с длинными накрашенными ногтями, которыми она стучала по клавиатуре, как дятел. Она встретила Егора как родного: «Егорушка! Живой! Я тебя месяц не видела!» Перевела глаза на Инну, на рецепт, подняла нарисованную бровь.

— Это кто?

— Это мама одного парня, — сказал Егор. — Ему год. Сердце.

Римма оглядела Инну ещё раз, по-другому. Ушла куда-то вглубь, за стеллажи, долго гремела там коробками и вернулась с двумя упаковками, перетянутыми аптечной резинкой.

— Вот. Последние. Себе держала, для одной бабушки, но у бабушки внучка в Москве, привезёт. — Она пробила чек. — Через месяц звоните мне, а не по аптекам бегайте. Я закажу. У меня свой поставщик, не эти.

Инна держала упаковки в руках и не могла сказать ни слова.

— Спасибо, — сказала она наконец. — Я… сколько я вам должна? Сверху?

— Ничего вы мне не должны, — сказала Римма и махнула ногтями. — Ему спасибо. Он моего мужа с того света в прошлом году вытащил. Прямо на лестнице, у мусоропровода. Сердце. — Она кивнула на Егора, и лицо у неё стало мягким. — Вот и я его.

Обратно ехали молча. Инна сидела, прижав упаковки к груди обеими руками, как держат котёнка. В голове было пусто и тихо. Только теперь, когда таблетки лежали у неё на коленях, она поняла, как испугалась. Руки начали трястись. Она сжала их сильнее.

Егор покосился на неё.

— Отпускает, — сказал он. — Это нормально. Сейчас потрясёт и пройдёт.

— Вы всегда это говорите?

— Что именно?

— «Это нормально». «Отпускает». «Это хорошо». У вас, по-моему, три слова на все случаи жизни. Как у Вани: «ам», «дай» и «мама», да и то по праздникам.

Он подумал.

— Всегда, — согласился он. — У нас на подстанции старый доктор есть, он на всё говорит «бывает». Инфаркт — бывает. Роды в такси — бывает. Я решил, что «нормально» хотя бы теплее. И потом, это правда. Почти всегда.

Он остановил машину у её подъезда. Двор был тёмный, только над подъездом горела лампочка, облепленная мошкарой. Инна отстегнула ремень, но не выходила.

Он ни разу не спросил. Ни в аптеке у вокзала, ни в машине, ни у Риммы. Ни где отец. Ни кто отец. Ни почему она одна в одиннадцать вечера ищет таблетки по городу, а не муж. «Уехал» лежало у неё наготове, как всегда, гладкое, отшлифованное. Она держала его наготове весь вечер, и оно ей ни разу не понадобилось. От этого было странно. Как будто она весь вечер несла зонт, а дождь так и не пошёл.

— Спасибо, — сказала она. — Я не знаю, что бы я…

— Знаете, — сказал он. — Вы бы обзвонили всю область. Вы бы до утра нашли.

— Откуда вы знаете?

— Видно. У вас из сумки блокнот торчит. Спорим, там все аптеки города, с телефонами и галочками?

Инна прижала сумку локтем. Блокнот там был. С галочками.

Он вышел, обошёл машину, открыл ей дверь. Довёл до подъезда, хотя идти было десять шагов. У двери он остановился и уставился на кнопку домофона, потом на табличку с номерами квартир, и Инна вдруг поняла, что он ищет глазами её квартиру, сорок восьмую. Нашёл. Потом поднял взгляд выше, на окно третьего этажа, где горел свет. Мама не спала.

— Значит, звонок сняли, — сказал он. — Сами. Отцовской отвёрткой.

— Сама.

— Правильно, — сказал Егор. — Пусть стучат.

Он кивнул ей и пошёл к машине. Инна стояла у подъезда, пока «Логан» не скрылся за углом, и только тогда поняла, что опять забыла спросить его номер. Потом вспомнила, что Римма сказала: «Через месяц звоните мне». Значит, через месяц можно будет позвонить Римме и спросить у неё.

Она поднималась по лестнице и думала, что это, наверное, глупо.

Егор не поехал домой.

Он доехал до перекрёстка, постоял на светофоре, который мигал жёлтым, и вместо того чтобы повернуть направо, к себе, повернул налево. Проехал два квартала. Остановился у старого универмага, напротив лестницы с красными перилами, и заглушил мотор.

Красная лампа над железной дверью светила ровно. Двое в чёрных футболках докурили и ушли вниз. Ступеньки опустели. Их было семь, широких, бетонных, с выщербленными краями, и на нижней кто-то оставил пустую банку из-под энергетика.

Он сидел и не отводил глаз от этих семи ступенек.

В ноябре на них лежал снег. Тонкий, первый, ещё не затоптанный, и в шесть утра он был серым, как бумага. Егор помнил это так ясно, как помнят только то, что потом прокручивают сто раз: серый снег, синие отблески мигалки на мокрой стене, Жоркина жвачка, щёлканье поворотника. И кто-то на ступеньках. Кто-то в рыжем.

Он положил обе руки на руль и опустил на них голову.

Посидел так. Потом выпрямился, завёл мотор и поехал домой, совершенно забыв о кефире который остался на прилавке аптеки у вокзала.

Мама не спала. Она сидела на кухне у окна, в халате, с остывшим чаем, и, когда Инна вошла, даже не сделала вид, что не караулила двор.

— Нашла?

Инна выложила на стол две упаковки. Мама взяла одну, поднесла к глазам, прочитала название по слогам, шевеля губами, и перекрестилась.

— Слава тебе Господи. Где?

— На Заречной. Знакомая одна.

— Какая знакомая? У тебя на Заречной отродясь никого не было, ты туда в третьем классе в зоопарк ездила, и всё.

— Теперь есть. Римма. Аптекарша. С причёской, как у тебя на свадебной фотографии, только выше.

Мама поставила упаковку на стол, аккуратно, этикеткой к себе, как ставят икону.

— А кто это тебя привёз? — спросила она, глядя в чашку. — На сером-то. На «Логане».

Инна подняла бровь. Мама разбиралась в марках машин хуже, чем в футболе, а в футболе не разбиралась совсем.

— Ты откуда знаешь, что «Логан»?

— У Зинаиды Фёдоровны с пятого сын на таком ездит. Я и запомнила. — Мама не поднимала глаз от чашки. — Так кто?

— Врач, — сказала Инна. — Со скорой. Который Ваню в июле.

— А-а, — сказала мама. Помолчала. — А он женатый?

— Мам!

— А что «мам»? Я просто спрашиваю. Человек ночью таблетки по городу возит. Не каждый станет. Я твоего отца за анальгином в аптеку через дорогу послать не могла, он говорил, у него нога.

Инна взяла упаковки и пошла в комнату. В дверях обернулась. Мама сидела у окна, маленькая, в халате, и улыбалась своему остывшему чаю так, как не улыбалась, наверное, с тех самых пор, когда к ним по воскресеньям ещё приходил Стас.

Ночью Ваня спал, держа её за палец.

Он делал так с самого роддома: во сне находил её руку, если она лежала рядом, и сжимал указательный палец всем кулаком, крепко, как держатся за поручень в автобусе. Если она пыталась высвободиться, он хмурился, не просыпаясь, и сжимал сильнее. Поэтому Инна спала, свесив руку через бортик кроватки, и к утру рука затекала до плеча.

Сегодня она не спала совсем. Лежала на боку, с рукой в кроватке, и следила, как на потолке медленно ползёт полоса света от фар: кто-то въезжал во двор, разворачивался, уезжал. Две новые упаковки лежали на тумбочке. Месяц. Потом снова Римма. Потом снова месяц. Вся жизнь теперь будет нарезана на эти месяцы, как хлеб на ломти.

Она думала о бабушке на Гагарина, которая проверяет по некрологам, кто из подруг ещё жив.

Она думала о Римминых словах: «Он моего мужа с того света вытащил. Прямо на лестнице, у мусоропровода». Муж Риммы, наверное, тоже жил себе спокойно, ходил на работу, по выходным ругался с телевизором на футбол. А потом однажды упал на лестнице. И если бы не скорая…

А если бы скорая не успела? Римма сидела бы сейчас за своей кассой, стуча ногтями по клавиатуре, а дома у неё на вешалке висела бы куртка мужа, и каждый вечер она бы проходила мимо этой куртки и думала: если бы я знала. Если бы мне сказали заранее.

Инна лежала, уставившись в потолок.

Ей никто никогда ничего не говорил заранее.

Отец не сказал, что в тот вечер придёт пьяный и разобьёт о стену её куклу. Она узнала, когда кукла уже лежала на полу с проломленной головой. Мама не сказала, что отец болен, что сердце, что врачи предупреждали. Инна узнала об этом на поминках, от тёти Гали из Сызрани, которая выпила лишнего и сказала: «Ему ж ещё три года назад говорили, Людка знала, а он всё пил». Стас не сказал, что уходит. Пришёл, сел на край кровати в куртке. Кирилл Андреевич не сказал, что ему нужна не она. Всё узнавалось потом. Когда уже ничего нельзя было сделать. Когда платье висело в шкафу, а кукла лежала на полу.

Я бы хотела, чтобы мне сказали, подумала она.

Мысль была такой простой, такой очевидной, что Инна удивилась, почему она пришла к ней только сейчас, в двадцать семь лет, в два часа ночи, с затёкшей рукой. Я бы хотела, чтобы мне сказали. Заранее. Пока ещё можно что-то сделать. Пусть страшно, пусть стыдно, пусть я бы потом плакала. Но чтобы сказали.

Она повернула голову к Ване. Он спал, приоткрыв рот, и между бровями у него лежала эта его складка, сердитая, серьёзная, будто он и во сне решал что-то важное.

Где-то в этом городе спал мужчина. Может, с такой же складкой. Может, он тоже хмурился во сне. Может, у него на тумбочке стоял будильник.

— Ладно, — сказала Инна вслух, шёпотом, потолку. — Ладно.

Ваня, не просыпаясь, сжал её палец сильнее.

Утром мама толкла таблетку.

Она сама вызвалась, ещё в первый день после больницы, и делала это так, как делала всё в жизни: столовой ложкой о чайную, на блюдце, мелко-мелко, до пыли, приговаривая под нос что-то вроде считалки. Инна стояла в дверях кухни с Ваней на руках и смотрела на её руки. Руки двигались сами, привычно, они толкли так уже тысячу раз.

— Мам. А папе ты тоже так толкла?

Ложка остановилась.

— Чего?

— Таблетки. Ты так ловко. Будто всю жизнь.

Мама подула на блюдце, хотя дуть было не на что, и долго не поднимала головы.

— Тётя Галя на поминках сказала, что ему за три года говорили, — продолжала Инна. — Про сердце. Что ты знала.

— Галя на поминках много чего сказала. Она там бутылку сама выпила.

— Мам.

Мама отложила ложку. Вытерла пальцы о фартук, медленно, каждый по отдельности.

— Знала, — сказала она. — Его в больнице прокапали, когда он на заводе упал. Врач меня в коридор вызвал, молодой такой, в очках. Говорит: у вашего мужа сердце как тряпка, ещё год-два так попьёт, и всё. Таблетки выписал. Я их в суп толкла. В борщ, в кашу, куда придётся. Он бы сам не стал, он же здоровый, он на заводе первый… — Она махнула рукой. — Три года толкла. Он и не знал.

— А мне почему не сказала?

— А тебе зачем? Ты в десятом классе была, у тебя экзамены на носу. Ты и так ночами к нему вставала. — Мама подняла на неё глаза, сухие, злые от того, что сейчас заплачет. — Что бы ты сделала? Ну скажи. Что бы ты сделала, если б знала?

Инна молчала. Ваня у неё на руках тянулся к блюдцу с белой пылью. Она знала, что бы сделала. Она бы выливала бутылки. Прятала бы деньги. Сидела бы у телевизора и смотрела не на футбол, а на него, на то, как он дышит. Она бы три года не спала, а не одну ночь в неделю. Мама это знала. Поэтому и не сказала.

— Не знаю, — сказала Инна.

— Вот и я не знала. — Мама взяла чайную ложку, зачерпнула порошок, капнула воды из стакана. — Давай его сюда. Рот открывай, Иван Батькович. Горько, знаю. Терпи.

Ваня скривился, проглотил и посмотрел на бабушку с упрёком. Мама поцеловала его в макушку, в складку, и отвернулась к раковине. Мыла блюдце долго, гораздо дольше, чем моют одно блюдце.

Инна унесла Ваню в комнату. Посадила в манеж. Села рядом на пол.

Мама три года толкла таблетки в борщ человеку, который не знал, что болен. И не сказала ни дочери, ни ему самому. Только Гале, наверное, по телефону, в Сызрань. Носила это одна, как сумку, которую не поставишь на пол, потому что пол грязный.

А теперь где-то ходил ещё один человек, который не знал. И никто не толок ему таблеток в суп.

В четверг вечером она попробовала найти их сама, не выходя из дома.

Сидела до глубокой ночи с ноутбуком, пока Ваня спал, и набирала в поиске: «монтаж вышек связи», «монтажники вышек вакансии», название их города. Выпало восемь фирм: «Телекоммонтаж», «РегионСвязь», «Мачта-Сервис» и ещё пять, с похожими лязгающими названиями. У каждой был сайт с фотографиями: мужчины в оранжевых касках на фоне железных конструкций, все маленькие, издалека, все одинаковые. Инна увеличивала фотографии до пикселей, разглядывала лица под касками и ни одного не узнавала. Может, вот этот, высокий, слева? Может. А может, нет. Под каской все были похожи на всех.

В пятницу утром она позвонила в «Мачта-Сервис». Ответила девушка, весёлая, жующая.

— Здравствуйте, я ищу сотрудника. Его зовут Максим. Высокий, светлый. Монтажник.

— Фамилия?

— Я не знаю фамилии.

Девушка на том конце перестала жевать.

— А вы ему кто?

Инна молчала.

— Девушка, у нас таких Максимов четверо, — сказала она и вдруг засмеялась. — И все высокие. Вы если алименты, так это через приставов, мы данные не даём.

Инна положила трубку. Сидела над ноутбуком, и лицо у неё горело. «Если алименты». Вот, значит, как это звучит со стороны. Вот кто она для весёлой девушки из «Мачта-Сервиса». Ещё одна, которая ищет Максима без фамилии.

Она закрыла ноутбук. Потом открыла снова и закрыла все вкладки, одну за другой, как закрывают двери в пустом доме.

Остался «Подвал». Больше ничего не оставалось.

На кухне было тихо. Слишком тихо для утра, когда мама варит кашу. Инна вышла туда с пустой чашкой и увидела, что мама стоит у плиты спиной к двери и мешает кашу, которая давно не нуждалась в том, чтобы её мешали.

— Кто такой Максим? — спросила мама, не оборачиваясь.

— По работе.

— По работе, — повторила мама. Ложка обошла кастрюлю ещё раз. — Высокий, светлый. По работе.

Инна поставила чашку в раковину. Хотелось сказать что-нибудь лёгкое, про «Ромашку», про накладные, но всё лёгкое у неё кончилось ещё ночью.

— Мам, не надо.

— Я ничего, — сказала мама. — Каша пригорает.

Мама выключила газ и ушла к Ване, и больше в тот день про Максима не сказала ни слова. Только вечером, когда Инна стала собираться, вышла в прихожую раньше неё.

В пятницу вечером она оставила Ваню с мамой.

— Ты куда? — Мама стояла в прихожей, пока Инна надевала кеды.

— Погуляю.

— Куда погуляешь? В десять вечера?

— Мам. Мне двадцать семь лет.

— Вот именно, — сказала мама. — Вот именно, что двадцать семь.

Она не сказала больше ничего, но Инна видела, куда падает её взгляд: на джинсы, на кеды, на старую ветровку, на лицо без косметики. И понимала, о чём мама думает, потому что мама думала об этом уже однажды, почти два года назад, когда Инна вот так же стояла в прихожей, только в коротком чёрном платье, в сапогах на шпильке и в рыжей шубе, которую мама называла «лисья шкурка». И мама тогда спросила «ты когда придёшь?», а Инна сказала «не жди».

— Я через час приду, — сказала Инна. — Через два самое большее. Таблетку дашь в шесть утра, если я вдруг… Нет. Я приду.

Мама кивнула и прижала к груди полотенце, которое держала в руках, как держат что-нибудь, когда больше нечего держать.

Старый универмаг стоял на углу двух улиц, огромный, серый, с колоннами и башенкой, на которой застыли часы. Без четверти три. Первый этаж давно сдали под салоны связи и обувной дисконт, второй стоял пустой с заколоченными окнами, а в подвал вела отдельная лестница сбоку, с железными перилами, выкрашенными в красный. Над дверью горела красная лампа в решётке. У перил курили. Музыка, глухая, тяжёлая, шла откуда-то снизу, из-под земли, и Инна чувствовала её подошвами, ещё не дойдя до ступенек.

Она остановилась на верхней ступеньке.

Почти два года назад она спускалась сюда в сапогах на шпильке, без колготок, хотя был ноябрь, с тёмной помадой и стрелками до висков. Она шла вниз, как идут в воду с обрыва, зная, что будет холодно, и именно поэтому. Сейчас на ней были кеды, джинсы, ветровка, и она боялась, что её не пустят. Что охранник посмотрит на неё и скажет: «Девушка, вы адресом ошиблись».

Охранник не посмотрел. Он сидел на табуретке у двери и играл на телефоне.

Внутри было всё то же. Кирпичные своды, низкие, тяжёлые, как в погребе. Красные лампы. Дым, смешанный с запахом пролитого пива и чьих-то духов, сладких, приторных. Столы высокие, у стен. В глубине, где танцевали, двигались тени. Пятница, народу много. Инна стояла у входа, прижавшись спиной к кирпичу, и ей казалось, что сейчас весь зал обернётся. Что кто-то узнает. Что кто-то крикнет: «О! Рыжая шуба вернулась!»

Никто не обернулся.

Она подошла к стойке. Бармен был тот же. Тощий, с бритыми висками, с серьгой в брови, в чёрной футболке с надписью, которую нельзя было прочитать в полумраке. Он протирал стакан и разглядывал её без интереса.

— Что будем?

— Воды, — сказала Инна. — Без газа.

Он налил. Поставил перед ней. Присмотрелся, и что-то в его взгляде шевельнулось.

— Я вас помню, — сказал он.

У Инны сжалось внутри.

— Три текилы, — сказал бармен. — Подряд. Я ещё четвёртую от заведения налил. Рыжая шуба. Позапрошлый ноябрь, да?

Он сказал это просто, без усмешки, как называют чужой заказ.

— Да, — сказала Инна.

— Шуба классная была, — сказал бармен. — Такие сейчас не носят. Жаль.

Инна разглядывала свой стакан с водой. Внутри поднималось и опускалось что-то горячее. Не стыд. Что-то другое, похожее на изумление. Вот так, значит. Её здесь помнят. Не Инну, не Инну Викторовну, не Иру. Рыжую шубу. Три текилы подряд. Её запомнили по шубе, которую она потом выбросила в мусорный бак, так и не отстирав.

— Я ищу людей, — сказала она. — Они тогда со мной были. Трое. Монтажники, вышки ставят. Неделя в поле, неделя дома. Высокие, один светлый, огромный. Макс.

Бармен перестал тереть стакан.

— Макс, — сказал он. — Ну, был такой. Рослый, громкий. Они тут часто сидели, по пятницам — Он пожал плечами. — Перестали ходить. Весной ещё. Говорят, женился он, что ли.

— Женился?

— Говорят. Я не знаю. — Бармен снова задержал на ней взгляд, теперь дольше. — А вам зачем?

— Надо, — сказала Инна. — Не то, что вы думаете.

— Я ничего не думаю. Я стаканы тру. — Он взял следующий стакан.

— Он где-то тут живёт, — сказал бармен через минуту. — Рядом. Они всегда пешком уходили. На Кирова, кажется, или на Садовую. Вон туда, в сторону рынка.

Инна положила на стойку сто рублей за воду, хотя вода стоила пятьдесят. Бармен сдачу не дал и не предложил.

— Удачи, — сказал он ей в спину.

Пока она шла к выходу, у колонны её поймал за локоть парень. Лет двадцати пяти, в белой рубашке, расстёгнутой до середины груди, с золотой цепочкой и с бокалом чего-то зелёного.

— Уже уходишь? Я тебе коктейль хотел. Ты одна?

От него пахло тем же сладким одеколоном, которым здесь пахло всё. Он глядел на неё сверху вниз, с ленивой уверенностью человека, который в пятницу вечером знает, чем кончаются такие разговоры у колонны. Тогда, в ноябре, она бы засмеялась, запрокинув голову. Взяла бы зелёный бокал. Тогда ей этот взгляд был нужен, как воздух, всё равно чей.

— Одна, — сказала Инна. — Я за водой заходила.

— За водой? В «Подвал»?

— Здесь вкусная.

Он засмеялся, не поняв, и не отпустил локоть. Она перевела глаза на его пальцы, потом ему в лицо, спокойно, без улыбки, и пальцы разжались сами. Парень пожал плечами, отсалютовал бокалом и повернулся к другой.

На лестнице, поднимаясь к красной лампе, Инна заметила, что у неё не дрожат руки.

На углу, носом к универмагу, стояла скорая с выключенной мигалкой. Водитель спал, откинув голову на подголовник, с открытым ртом. Инна обошла машину по самому краю тротуара, как обходят чужую собаку, и не оглянулась.

Она шла по памяти.

Память была странной, кусками, как плёнка, в которой половина кадров засвечена. Красные лампы, лестница вверх, холод, Макс обнимает за плечи, Гоша что-то рассказывает и машет руками, Тимур идёт сзади и молчит. Снег, мелкий, колючий, первый. Её сапоги на шпильке скользят по тротуару, Макс держит её под руку. Она смеётся, запрокинув голову, снег падает ей на лицо. Пять минут, десять. Поворот. Ещё поворот. Арка. Двор, тёмный, с одним фонарём. Подъезд. Плитка у подъезда разбитая, в одном месте нет целого куска. Она тогда споткнулась о край, Макс её поймал.

Сейчас был август. Тёплый вечер, пахло пылью и липами. Над головой горели фонари. Инна прошла по Кирова до рынка, свернула на Садовую, прошла её до конца, вернулась. Арок было много. Дворов было много. Она заходила в каждый и проверяла плитку у подъездов.

Третий двор. Четвёртый.

В пятом, за аркой с облупленной лепниной, она остановилась. Двор был маленький, квадратный, с одним фонарём посередине, с лавкой без спинки и с детской горкой, ржавой, перекошенной. Подъезд в углу. Плитка у подъезда. Разбитая, с выщербленным краем, в одном месте кусок вывалился совсем, и на его месте была ямка, заполненная песком.

Инна стояла над этой ямкой.

Потом подняла глаза. Третий этаж или четвёртый? Тогда, в ноябре, они поднимались пешком, лифта не было. Она считала пролёты, держась за перила, и сбилась. Телевизор во всю стену, окно на улицу. Если стоять во дворе, окно должно быть видно. Она искала глазами окно, за которым светилось бы что-то большое и голубое, телевизорное. На четвёртом этаже, справа, горел голубоватый свет и что-то мелькало.

Дверь подъезда была открыта, подпёрта кирпичом. Внутри пахло кошками и сыростью. Лампочка на первом этаже не горела. Инна поднялась пешком, держась за перила, считая пролёты. Второй. Третий. Четвёртый.

Дверь была справа. Обитая коричневым дерматином, старым, потрескавшимся, с латунными гвоздиками по краю. На двери висел номер, «14», одна цифра отвалилась и была пририсована маркером. Рядом с дверью звонок, чёрная кнопка.

Она поднесла руку к кнопке. Остановилась.

Потом убрала руку, сжала её в кулак и постучала.

Стук получился тихий, неуверенный. Она постучала ещё раз, сильнее.

Пока она стояла и ждала, в голове вдруг всплыло то, что она так долго не позволяла себе вспоминать. Эта же дверь, только в темноте, в ноябре. Макс открывает её ключом, пропускает её вперёд, она входит, и в прихожей пахнет мужскими ботинками и чем-то жареным. Кухня. Свет. Мальчишка с пельменями роняет вилку. Она ставит стакан на подоконник и поворачивается к ним, и её собственные пальцы, спокойные, уверенные, находят молнию на спине платья.

Инна стояла на лестничной площадке и ждала, что сейчас её накроет стыдом. Так, как накрывало все эти месяцы, когда что-то случайно напоминало: запах ментолового геля в магазине, рыжий мех на чьём-то воротнике, грубое слово, брошенное кем-то в фильме, то самое, которым её тогда назвал Гоша. Её накрывало горячей волной, и она уходила, отворачивалась, переключала канал.

Стыд не пришёл.

Пришло что-то другое. Она увидела ту девушку на кухне, в одних сапогах, с мурашками на груди от сквозняка. И вдруг почувствовала к ней не стыд и не жалость, а что-то вроде уважения. Та девушка не врала себе. Она пришла туда, куда хотела. Сделала то, что хотела, и знала, что делает. Она была пьяная, глупая, отчаянная. Но честная. Она одна на той кухне не притворялась.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые, мужские. Щёлкнул замок, потом второй.

Дверь открылась.

На пороге стоял Макс.

Она узнала его сразу, хотя с той ночи он изменился. Не потолстел, не постарел, а как будто потемнел: загар был не летний, пляжный, а рабочий, въевшийся, кирпичный, до ворота футболки, и под этим загаром светлые брови и ресницы казались совсем белыми. Волосы отросли, падали на лоб. На нём были рабочие штаны с карманами на коленях и тёмно-синяя куртка, расстёгнутая, с логотипом на груди, «Мачта-Сервис», белыми буквами. В руке ключи от машины на брелоке в виде маленькой каски. Он собирался уходить.

Огромный. Она забыла, какой он огромный. Он занимал весь дверной проём, от косяка до косяка, и ему пришлось чуть наклонить голову под притолокой.

— Вам кого? — спросил он. Голос был тот же, низкий, с хрипотцой, только тогда он смеялся, а сейчас был деловым, усталым.

Инна не ответила.

Она стояла перед ним и не могла выдавить ни слова. Всё, что она приготовила за неделю, все ровные, спокойные фразы, «здравствуйте, вы меня, наверное, не помните», «я ненадолго», «мне ничего не надо», всё рассыпалось и укатилось куда-то под ноги, как помада по ступенькам.

Макс глядел на неё сначала вежливо, без интереса, как на соседку, которая пришла за солью. Потом взгляд стал внимательнее. Скользнул по её лицу, по волосам в хвосте, по ветровке, по кедам. Вернулся к лицу. Задержался.

Она видела, как он узнаёт. Это было видно по тому, как у него медленно, начиная со скул, бледнеет лицо под кирпичным загаром, будто кто-то стирает краску мокрой тряпкой. Как приоткрывается рот. Как пальцы, державшие ключи, сжимаются, и маленькая каска на брелоке врезается ему в ладонь.

Он не сказал «а, это ты». Не сказал «привет». Не сказал «чего тебе». Он вообще долго ничего не говорил. Стоял в дверях и не сводил с неё глаз. На лестнице было так тихо, что Инна слышала, как этажом ниже у кого-то бормочет телевизор и капает вода из крана.

— Я тебя видел, — сказал Макс наконец. — Прошлой весной.

Голос у него сел, стал совсем низким.

— В апреле. На остановке, на Советской. Ты стояла, а я в маршрутке проезжал. Я тебя по… — Он запнулся. — Я тебя узнал. Ты стояла в сером свитере. С животом.

Инна молчала. Она помнила тот апрель, тот свитер, ту остановку. Она ехала тогда в консультацию на Мира, к Зое Аркадьевне, и ей было так тяжело стоять, что она держалась обеими руками за поясницу. Мимо проезжали маршрутки, одна за другой. Ей и в голову не приходило, что в одной из них может ехать кто-то, кто её знает.

— Я выйти хотел, — сказал Макс. — Водителю крикнул. А он не остановил. До следующей остановки. Я вышел, побежал назад, а тебя уже не было. Уехала.

Он замолчал. Перевёл взгляд ей за плечо, в полутёмный пролёт лестницы, будто ожидал увидеть там что-то. Коляску. Ребёнка. Будто она могла принести его с собой и оставить на площадке, как оставляют сумку.

Потом снова встретился с ней глазами, и Инна увидела в его взгляде то, чего не ожидала увидеть никак. Не испуг. Не подозрение. Не то мужское, которое она готовилась встретить и от которого заранее сжималась: «А с чего ты взяла?» Она увидела надежду. Детскую, неловкую, огромную, как он сам, и такую незащищённую, что ей стало страшно за него.

— Он мой? — спросил Макс.


1072   5 25279  81  Рейтинг +10 [31] Следующая часть
В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению

Оцените этот рассказ: 310

Серебро
310
Последние оценки: vit.vic.63 10 Elbrus 10 Anatoly1957 10 Kb4343 10 Drmrvyid 10 Атас 10 djonnyd 10 kaktotak 10 машуля 10 grifling 10 Maikl_2026 10 rausa 10 Vim 10 ananan 10 домовенок 10 Сергей 77 Б 10 vikgor0657 10
Комментарии 7
  • CrazyWolf
    Мужчина CrazyWolf 7904
    20.11.2026 08:17
    неожиданный поворот.😉

    Ответить 5

  • Alonso
    Мужчина Alonso 571
    20.11.2026 08:20
  • виталиан
    20.11.2026 10:11
    Можно ли пожаловаться на автора за то, что тот выдаёт читателю замечательную историю маленькими порциями?😆
    Некоторые огромные портянки выкладывают с непонятно чем, а тут..... +10👍

    Ответить 2

  • JonVick
    Мужчина JonVick 5623
    20.11.2026 10:14
    😆😆😆

    Ответить 0

  • Valeru65
    20.11.2026 11:02
    Автор, большое спасибо! Очень интересно! 👍

    Ответить 3

  • kaktotak
    20.11.2026 15:46
    Бля...ну до чего же красиво, Автор. Вы не единственный, но,в том числе, Я Ваш поклонник. И личный совет...не уходите с этого ресурса, на другой, менее пошлый по направлению. Сразу потеряетесь. Там умников ого-го. Здесь вы свой, как глоток воздуха среди порнухи. Кстати очень классной иногда, и не редко. Хоть своей, хоть перевод. И отзывов было бы в разы больше, просто многие не регистрируются, а зачем. Жду продолжения...

    Ответить 1

  • JonVick
    Мужчина JonVick 5623
    20.11.2026 15:47
    Спасибо 😊

    Ответить 0

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора JonVick