Виртуальное общение

Я наблюдаю за ней сейчас — яркой, сексуальной, вызывающе соблазнительной — и думаю: как далеко ты ушла, девочка. Любое её движение, взмах ресниц, намёк на улыбку — всё дразнит и заставляет мужчин облизывать губы. Дюжина лет довела до блеска то, что когда-то начал я.

А я… я всё ещё украдкой заглядываю в её цифровой мир. В её Instagram, где она — богиня на золотом песке Майорки, в закатном свете над Мальдивами. В её Facebook, где она — идеальная мать, жена, бизнес-леди.

Моя бывшая.

Когда-то — моя рабыня.

* * *

Её анкету я нашёл на сайте знакомств, среди сотен одинаковых лиц. На главной фотографии она стояла на фоне ковра, с бокалом шампанского, и смеялась кому-то за кадром. Я написал первое, что пришло в голову:

Ковёр ваш или фотошоп?

Ответ пришёл через минуту:

ковёр мамин. шампанское моё. фотошоп у тебя в голове

Я бросил камешек в воду просто так, без ожиданий, а вода ответила. Мы были связаны одним виртуальным пространством и разделены двумя морями и разницей во времени: я жил в Израиле, она — в городе на Волге.

Её историю я узнал за первые две недели, по ночам и кусками. Она писала очередями коротких сообщений, без заглавных букв и почти без запятых, будто экономила силы даже на них.

Ей было двадцать один год. Двое детей, развод. Бывший муж-наркоман вынес из дома телевизор, обручальные кольца (своё и её) и заодно веру в то, что её вообще можно любить. Бил он её без злости — холодно, методично, как забивают гвозди. Она терпела, пока на третьем месяце беременности не потеряла ребёнка. Тогда и сбежала — обратно к родителям, в детство. Но детство кончилось.

О её днях я знаю по сообщениям. Она присылала их ближе к полуночи, когда в доме наконец становилось тихо:

макароны третий день. я их уже по именам знаю

кофе опять остыл пока я его искала. он был в холодильнике. кто его туда поставил не знаю. я

в кармане опять детское печенье. откуда оно там берётся непонятно. может растёт

Над этими сообщениями я смеялся вслух, один в пустой квартире, в первом часу ночи.

Вечерами, уложив детей, она листала ленту знакомств, ту самую, где её нашёл я.

у всех машины. наверное напрокат. у одного тигр. наверное фотошоп. ты первый без тигра. это уже много

На свидания она выбиралась редко, в единственном приличном платье, которое помнило выпускной.

один весь вечер рассказывал про карбюратор. второй полез целоваться в маршрутке. пахло пивом. от него. от маршрутки тоже но ей простительно

хоть бы один написал не «ты секси» а «ты наверное устала». я бы за такого… ну не замуж. но кофе бы с ним выпила. горячий

Я запомнил. Через неделю, в начале второго ночи, написал ей:

Ты, наверное, устала.

так нечестно. это моя фраза

И через минуту:

но да. очень

О другом она не писала. Это я узнал позже, когда велел ей рассказать всё, что она прячет. Она рассказала — всё, до последнего.

От мужчин с сайта она хотела хотя бы горячего кофе. Тело хотело другого. В душе, случайно задев себя мочалкой, она задерживала дыхание. Ночью, когда дом затихал, запиралась в ванной и открывала воду: шум воды прятал её от родителей за стенкой.

Не жадных рук. Не мокрых поцелуев, после которых тянет вытереться. Она хотела, чтобы её связали по-настоящему, верёвками, чтобы те врезались в запястья и не оставили выбора. Чтобы можно было наконец перестать решать. Чтобы чья-то твёрдая рука легла ей на шею — не душила, нет, просто напоминала, кто здесь главный. Чтобы зубы оставляли следы там, где их никто не увидит.

Она стыдилась этих мыслей. Однажды, помешивая кашу, поймала себя на том, что трёт запястье: проверяет, каково это, когда тебя держат. Каша пригорела. Запах гари стоял на кухне до вечера, и мать спросила, о чём она думает. Она ответила: ни о чём.

В автобусе, привалившись от усталости к холодному стеклу, она представляла, как кто-то велит ей смотреть на себя и не позволяет отвернуться, не позволяет закрыть глаза. Ночами, в режиме инкогнито, разглядывала фотографии: строгие мужские руки с дорогими часами, кожаные ремни, аккуратно сложенные на столе. Краснела, представляя, что это может быть о ней. Что кто-то заставит её просить — нет, умолять — о каждом прикосновении. Назовёт хорошей девочкой — и она наконец в это поверит.

Как-то в три часа ночи её поднял детский плач. Она укачала младшего, прошептала ему «мама здесь, всё хорошо», вернулась к себе, растрёпанная, в растянутой майке, и не знала, плакать ей или смеяться. Она всё ещё хотела. Так, что сводило живот.

* * *

Примерно тогда я и открыл для себя БДСМ. Открыл так, как сисадмин осваивает новую систему: форумы, переводные статьи, чужие отчёты, термины, которые я выписывал в отдельный файл. Практики у меня почти не было, опыта отношений на расстоянии — никакого. Зато была она: за двумя морями, по ту сторону экрана, с ночными сообщениями без заглавных букв. Мне показалось заманчивым испытать этот мир на прочность виртуально и предложить ей, назовём её N, стать моей подопытной.

Я написал ей ночью, без предисловий. Skype показал, что она печатает. Перестал. Показал снова. Карандашик появлялся и исчезал минут десять; я следил за ним, как рыбак за поплавком.

а как это. по скайпу?

Включи камеру.

Камера у неё была встроенная, в старом ноутбуке брата, и превращала её в тёплое зернистое пятно под жёлтой лампой. Звук обгонял картинку: голос уже звучал, а губы на экране ещё не двигались.

Живой я видел её впервые. Миловидная, слегка оплывшая, но сохранившая следы былой стройности девушка с длинными крашеными светлыми волосами и довольно заурядным скуластым лицом, украшенным вздёрнутым носиком. Глаза — большие, выразительные. Зелёные — это я знал по фотографиям; камера делала их серыми.

В ней не было ни скуки, ни чванства, ни ложной скромности — ничего из того, что обычно отталкивает меня в людях. Было любопытство, задор, лёгкий характер. Идеальная ученица, решил я.

Начал я, как советовали форумы, с правил.

— Нужно стоп-слово, — сказал я. — Скажешь его — и всё прекращается. Сразу, что бы ни происходило.

Она подумала и засмеялась:

— Макароны.

— Почему макароны?

— В постели их никто не скажет случайно. И я их ненавижу.

Договорились: макароны.

— Сними резинку с волос.

Она стянула резинку, волосы упали на плечи, и она снова засмеялась от неловкости, как смеются, когда фотограф слишком долго целится.

— Не смейся.

Смех оборвался сразу, на вдохе. Так обрывается музыка, когда выдёргиваешь шнур.

— Руки на колени. Ладонями вверх.

Она послушалась. Камера показывала две светлые ладони и тёмный квадрат окна за её плечом. Я замолчал и выключил микрофон: теперь она не слышала даже, как я дышу. Зато я слышал всё: вентилятор ноутбука, отцовский телевизор за стеной, где кто-то забил гол и комментатор захлёбывался, далёкий товарняк на мосту через Волгу. И её дыхание — сначала частое, через нос, потом медленнее. Она сглотнула, и в наушниках это щёлкнуло громко, как замок.

Минуты через две она спросила шёпотом:

— Что… что Вы хотите, чтобы я сделала?

«Вы». Сама — я её об этом не просил.

Я включил микрофон.

— Ничего. Сиди так.

Она сидела. Ладони чуть подрагивали — или подрагивала картинка. Я засёк пять минут, потом разрешил ей идти спать.

Она не шевельнулась.

— А можно ещё?

— Можно.

Когда она отключилась, в чате появилось:

спасибо. не знаю за что

Я знал.

* * *

Через месяц N раздевалась перед камерой без тени смущения, принимала самые нелепые, неудобные, унизительные позы и смеялась, когда смеялся я. Но стоило мне приказать — и смех обрывался, как в тот первый вечер. Ноги у неё оказались длинными и стройными, грудь — небольшой и уже уступающей гравитации. Я изучал её, как новое железо: что выдерживает, где греется, на что отзывается.

Она стояла на коленях перед ноутбуком, голая, с руками, заведёнными за спину, как я велел. Экран подсвечивал её в темноте. На сосках сидели деревянные бельевые прищепки, снятые с маминой верёвки на балконе, и покачивались в такт дыханию.

— Трогай себя.

Пальцы скользнули вниз.

— Стоп.

Моё «стоп» шло до Волги полторы секунды. Полторы секунды я смотрел, как она не слушается, ещё не услышав. Потом рука останавливалась, и N застывала на самой грани, глотая стон, — послушная, но на полторы секунды позже, чем мне было нужно. Иногда картинка застывала совсем, с полуоткрытым ртом и рукой на полпути, а звук шёл дальше, и я слушал, как дышит её неподвижное лицо.

На следующий день я оплатил ей тариф побыстрее. Задержка упала до трети секунды. Я хотел, чтобы моё «стоп» приходило раньше, чем она успеет захотеть дальше.

— Кончай.

Это слово я всегда говорил чуть заранее.

— Раздвинь ноги. Шире.

Она развела колени, и в наушниках тихо, липко чмокнуло — мёд. За час до сеанса я велел ей намазаться им там, внизу. «Не вытирать», было сказано. И она не вытерла. Камера не различала, где мёд, а где она сама. Я и не пытался различать.

Утром — новое сообщение: Трусы снять. Под юбкой — ничего. Весь день. И я знал, что где-то там, за двумя морями, её бёдра слегка трутся друг о друга при ходьбе, а поправить юбку она не смеет. Вскоре я запретил ей бельё совсем, кроме «тех самых» дней. Она послушалась и даже по улице ходила под платьем голой.

В 3:14 по её времени (у меня было четверть третьего) я написал:

Проснись. Два пальца внутрь. Сейчас.

Три четырнадцать — число пи. Моя маленькая шутка; она её так и не заметила.

Семь минут экран молчал. Я успел представить, как она шарит рукой по тумбочке, как телефон выхватывает из темноты половину её лица, как она не решается включить свет — за стенкой спит мать. Потом пришло голосовое. Одиннадцать секунд: шорох одеяла, её дыхание и одно слово шёпотом — «сделала».

Я ответил: Хорошо. И больше ничего.

Наказания были… особенными.

Первое она отклонила. Я придумал зубную щётку, ручкой внутрь, на весь вечер, и приписал: пока готовишь детям ужин.

нет. не при детях

Не «макароны» — просто «нет». Я подумал и согласился. С тех пор у нас было правило: при детях — ничего. Я ввёл его сам.

Вечер начинался после девяти, когда дети засыпали. В первый раз она плакала. К пятому только кряхтела, когда щётку сменила ручка потолще. Потом — анальные бусы на целый день и вечернее «покажи», и она поворачивалась к камере, разводя ягодицы, чтобы я видел розовое кольцо. Особенно мне нравилось играть с болью и унижением: велеть ей кончить и тут же вылить на клитор стакан ледяной воды; написать лаком для ногтей на лобке «Шлюха» и не стирать неделю; отправить в магазин с вибратором внутри, включённым на самый слабый режим.

Магазин был моей любимой игрушкой. Входя, она звонила мне и клала телефон в нагрудный карман джинсовки. Я слышал, как шипят автоматические двери, и пищит сканер на кассе, и радио поёт про любовь, и гремят тележки, — и её голос, на полтона выше обычного: «Нет, спасибо, пакет не нужен».

Я велел — до кассы и обратно. Однажды она решила иначе. Обошла весь зал, встала в очередь в колбасный отдел и попросила двести граммов докторской, «потоньше, пожалуйста». Продавщица включила слайсер. Я слушал, как он жужжит, ломоть за ломтём, и как дышит N — ровно, слишком ровно для человека, которому трудно стоять на месте. Минут через двадцать она вышла на улицу и сказала в трубку:

— Это я сама придумала. Можно?

Я разрешил. Задним числом. Мне понравилось, что она спросила.

Я вёл таблицу. Сисадмин иначе не умеет: даты, размеры, минуты, комментарии. Рост, вес, обхват талии, бёдер, шеи. Отдельный лист — для её «тренировки». Когда мы начинали, её анус был почти девственным и сжимался даже от пальца; тело сопротивлялось само, на глазах выступали слёзы. Я был терпелив: масло, вибратор, её собственные пальцы, по сантиметру в неделю. Через четыре месяца в таблице стояли цифры, которыми я гордился больше, чем зарплатой. Бутылка 0,5, пластик. 12 мин. Без слёз.

Свободного времени у меня тогда было предостаточно: небольшая компания, серверы, которые не падали. Я тратил его на «воспитание» моей девушки. Нашёл ей жёсткого тренера, оплатил год занятий и велел ходить каждый день. Проверял через инструктора; если ленилась — наказывал. Программу выбирал сам: ягодицы, бёдра, пресс, грудь. Никаких дурацких бицепсов — только то, что делает тело соблазнительным и удобным для моих экспериментов.

Месяца через три она прислала видео: присед со штангой, сорок килограммов. Внизу приписка:

тренер говорит спина как у балерины. теперь хожу и держу. даже в маршрутке

Я внёс это в таблицу.

Ещё я пытался привить N вкус к тематической литературе, и здесь открылось широкое поле для наказаний. К чтению она не привыкла. Короткие рассказы она кое-как одолевала, а на «Жюстину» де Сада ушло полгода; каждая заминка становилась поводом. Раз в неделю она фотографировала страницу, до которой дошла. На одной фотографии, на полях, карандашом: да беги ты уже. Я посмеялся и засчитал главу.

Самое прекрасное — она благодарила после каждого сеанса. Голос дрожал: «Спасибо… Спасибо, что контролируете…» И я знал: где-то там, в её телефоне, уже горит новое сообщение, и она, краснея, прочтёт его — и подчинится. Как всегда.

Контроль был тотальным.

* * *

Вскоре мне захотелось увидеть свою виртуальную игрушку вживую, да так, что я перестал спать. Через четыре месяца после знакомства, в начале июля, я снял квартиру в её городе. Квартира пахла чужим стиральным порошком. Матери N сказала, что ночует у подруги Оли. Оли не существовало: N придумала её в шестнадцать лет и с тех пор пользовалась ею, когда было нужно.

Наша встреча началась с её провинности.

Она опоздала на сорок минут. Я счёл это вызовом — маленьким бунтом, который нельзя оставить без ответа. Когда я открыл дверь, она стояла на пороге, опустив глаза; в уголках губ пряталась улыбка.

— Простите… — прошептала она.

Я взял её за руку. Пальцы были ледяные — это в июльскую жару, когда асфальт под окнами плавился и пах гудроном.

Под платьем было бельё. Новое, кружевное, с неотрезанным ярлычком на боку; ярлычок царапнул мне ладонь. Правило она знала. Зрачки у неё расширились: она знала и то, что будет больно. И ждала этого.

Флоггер свистнул и лёг ей на бёдра — плоско, с мягким хлопком: так во дворах выбивают ковры. Она вскрикнула. Кожа вспыхнула полосами. Я приложил к ним ладонь: горячие, чуть вздутые, как после крапивы. Она сжала кулаки и не просила остановиться — только глубже впивалась ногтями в ладони.

Боль я дозировал: разогрев, счёт, паузы. И никогда — в гневе. Этим я отличался от её мужа.

— Считай.

Она считала. Сначала громко, потом тише. После тридцатого удара дыхание стало другим, длинным, с остановкой наверху, и кружево у неё между ног потемнело. Она возбуждалась — от ударов, от звука кожи по коже, от моего голоса, холодного и твёрдого:

— Ещё. Держись. Ты заслужила.

Флоггер я отложил и взял плеть. Она ахнула. На сорок третьем счёт сбился: «сорок три… сорок четыре… сорок три…» Она повторяла одно и то же число, и голос у неё стал далёким, как из соседней комнаты. Она ушла туда, в сабспейс, где боль и удовольствие перестают спорить. Меня туда не берут.

Я водил кончиком плети по её животу, по груди, по внутренней стороне бёдер и смотрел, как вслед за ним поднимаются на коже светлые волоски.

— Ты моя? — спросил я, нажимая на горячую полосу.

— Ваша… — голос срывался, но сомнения в нём не было.

— Моя игрушка? Моя вещь?

Она сглотнула, прежде чем ответить:

— Да… Ваша игрушка. Ваша вещь.

— Хорошая девочка, — сказал я.

Мы закончили на рассвете, когда над крышами закричали стрижи. Я брал её жёстко, одной рукой сжимая горло, другой держа за волосы; в ней сидела крупная пробка, и от каждого толчка её стон уходил ниже, в грудь. Она обвивала меня ногами, царапала мне спину, кусала губы — и не отпускала.

Перед такси она едва стояла на ногах. Я нёс её вниз по лестнице, а она прижималась лицом к моей рубашке — липкая, измятая, счастливая.

— Спасибо… — пробормотала она, не поднимая лица.

Я принял это за признание.

* * *

От полос на её бёдрах к вечеру не осталось ничего. Кожа у неё заживала с обидной скоростью: любые следы сходили за несколько часов, самое большее — за сутки.

Мы сняли коттедж в сосновом бору в Заволжье: некрашеные доски, сетки от комаров на окнах, запах смолы, к вечеру такой густой, что его можно было жевать. Детей взяла её мать. Что N ей сказала на этот раз, я не спрашивал.

Здесь мы играли медленнее, но не менее страстно. Её тело, привыкшее к пробкам и дисциплине, училось принимать мою ладонь. Первая попытка была мучительной: она скулила, комкала простыню, по щекам текли слёзы, но ни словом не попросила остановиться. Она терпела. В её глазах я читал жажду: покориться, выдержать, принять больше, чем возможно.

— Ты красивая, когда терпишь, — сказал я.

Только на второй день тело сдалось. Когда я вынул руку, она дрожала и хрипло смеялась сквозь слёзы:

— Боже… Я такая… пустая. И такая полная. Вами.

Золотой дождь она выдержала на коленях, сгорбившись и не смея пошевелиться, пока горячие струи стекали по коже: знала, что за малейшее движение без разрешения будет наказана. Потом долго тёрла себя мочалкой в душе, а я всё равно чувствовал на ней лёгкий, едва уловимый запах. Она носила на себе мою метку.

Иглы я купил в аптеке: стерильные, в отдельных бумажных конвертах. Спирт, перчатки, пустая пластиковая бутылка для использованных — форумы я читал внимательно. Она лежала на животе, напряжённая, и вздрагивала, когда очередная игла входила под кожу. Крови почти не было: у игл выступали тёмные капли, как маковые зёрна.

— Красиво? — с гордостью спросила она, оглядываясь через плечо.

Я сфотографировал её спину для таблицы и показал ей снимок. Она долго разглядывала себя на экране телефона.

С ней было легко осуществить даже самые тёмные фантазии — те, о которых раньше я лишь мечтал втайне.

На второй вечер она достала из сумки пакет из «Пятёрочки». В пакете лежала верёвка — светлая, джутовая, смотанная аккуратными восьмёрками.

— Это что?

— Это моё, — сказала она. — Купила за полгода до Вас. В хозяйственном. Маме сказала — для дачи.

Верёвка пахла сеном и чуть-чуть палёным. Готовила она её по роликам из интернета: варила в маминой кастрюле, пока родители были на даче, сушила на балконе, натянув между перилами, опаливала зажигалкой ворс, натирала свечным воском. Всё — ночами. Всё — одна.

Я не стал спрашивать, для кого она её готовила, если меня тогда ещё не было.

В верёвках я понимал мало: пара видео, схемы с форума. Я связал ей запястья за спиной, как умел. Она пошевелила кистями и сказала, не оборачиваясь:

— Палец должен проходить. Два. Иначе руки онемеют.

Я ослабил. Мне не понравилось, что она меня поправляет, но я ослабил.

Джут шёл по джуту с сухим шелестом и быстро нагревался в руках. Я обвёл ей грудь выше и ниже, затянул, пропустил петлю под мышками, как на схеме. Узлы выходили кривые. Ей было всё равно.

Она перестала шевелиться. Сначала затихли плечи, потом дыхание: длинный вдох, остановка, длинный выдох. Лицо разгладилось, как у спящей. Я ждал стона, дрожи, хоть чего-нибудь — того, на что умел отвечать. Ничего не было. За сеткой на окне заурчал козодой: ровно, на одной ноте, как маленький мотор где-то за лесом. Она слушала его, а не меня.

Я провёл ладонью по её спине, по верёвке. Под джутом кожа была горячей, пульс — медленным и сонным. Я что-то сказал. Она не ответила. Я повторил громче.

— М-м, — сказала она. Не мне.

Минут через двадцать я её развязал. На коже остался узор: ромбы, витые полосы, отпечатки узлов. К утру не осталось и его.

Она потянулась, как после долгого сна, и сказала:

— Я как будто выспалась. Первый раз за три года.

Я ждал «спасибо». «Спасибо» не было.

Наутро мы поехали в райцентр за продуктами. Между аптекой и «Пивом разливным» там был зоомагазин, и я свернул туда, ничего ей не объясняя. Мне нужен был след, который не сходит.

Внутри пахло сухим кормом и опилками. Гудел компрессор в аквариуме, за решёткой ссорились волнистые попугайчики. Продавщица вязала что-то серое и бесконечное.

— Ошейник, — сказал я. — Кожаный, с кольцом.

— Порода какая?

— Крупная.

— Шею мерили?

— Тридцать один с половиной.

Она подняла глаза от вязания:

— Худенькая у вас собака.

N за моей спиной разглядывала гуппи и тряслась от беззвучного смеха. Я выбрал чёрный, широкий, со стальным кольцом и латунным жетоном-адресником — пустым, без гравировки. Триста сорок рублей. Продавщица сложила его в пакет и пожелала собачке здоровья.

Вечером я поставил N на колени посреди комнаты, на голые доски, тёплые от дневного солнца. За сеткой опять урчал козодой. Я достал ошейник, и запах новой кожи — резкий, магазинный, совсем не похожий на запах плети — заполнил комнату.

— Знаешь, что это?

— Ошейник, — сказала она. — Для крупных пород. — И не выдержала, фыркнула.

— Не смейся.

Смех оборвался.

— Если наденешь, снимать его буду я.

Она долго молчала. Потом спросила тихо, глядя в пол:

— Это навсегда?

— Пока я не сниму.

Она подняла волосы обеими руками и наклонила голову. Я застегнул ремешок. Пряжка была холодной, и N вздрогнула. Я просунул под кожу два пальца, как она учила меня с верёвкой, и почувствовал, как бьётся пульс: часто, мелко, сбиваясь. Она сглотнула, и ремешок шевельнулся у меня под рукой. Жетон звякнул.

— Моя, — сказал я.

— Ваша.

Она нащупала жетон, перевернула его.

— Тут ничего не написано.

— Потом выгравируем.

Ночью она спала в нём. Я лежал рядом и слушал: когда она поворачивалась, жетон тихо звякал о пряжку. Мне было спокойно — впервые с того вечера, когда сошли полосы.

И когда пришло время расставаться, мы оба знали — это только начало.

* * *

Я решил встретиться с ней снова через месяц. Путёвка на Сейшелы вместе с её загранпаспортом обошлась дешевле, чем я ожидал. Перед отъездом домой я купил ей веб-камеру с высоким разрешением. Теперь я видел, что глаза у неё зелёные, как на фотографиях, и мог пересчитать ресницы.

Месяц томительного ожидания. В Поволжье стояла адская жара. Каждый вечер — Skype. Сеанс начинался со звука, который я научился ждать: шорох кожи, металлический стук пряжки, звяканье жетона. Потом её голос, приглушённый рокотом вентилятора, произносил: «Да, Господин». Я впивался в мышку, будто мог схватить её через экран, прижать, ощутить под ладонью горячую, влажную от пота кожу. Она извивалась на том конце, выполняя мои приказы, а я представлял, как её тело отзывается на мой голос.

Новый отпуск мне не одобрили — пришлось взять больничный. Но разве конец августа в Индийском океане того не стоил?

Детей опять взяла её мать — на этот раз молча. Отец не разговаривал с N до самого отъезда.

Наш отдых был огнём. Почти без БДСМ — но от этого только жарче. Воздух пах жжёным сахаром и перезрелым манго. Соль на губах после купания, её смех, шум прибоя, глушивший её стоны. Она ныряла, гибкая, мокрая, сверкающая, и я смотрел, как бирюзовая вода смыкается над её пятками, и думал: вот он, миг, который хочется заковать в цепи. Но Сейшелы — не место для вечности. Они как экстаз: яркие, душные, невозможные в реальности.

На Праслине, в заповеднике Валле-де-Мэ, экскурсовод показывал нам коко-де-мер — пальму, чьи орехи похожи на женские бёдра. Деревья у неё бывают мужские и женские, и в грозовые ночи, говорят, они любят друг друга. Кто подсмотрит — умрёт или ослепнет.

— Значит, отвернёмся, — сказала N и закрыла мне глаза ладонью. Ладонь пахла солью и солнцезащитным кремом.

Мы не говорили о будущем.

Начальство мою «внезапную простуду» не оценило. Через два месяца мой пропуск уже не открывал турникет. Зато у меня образовалось много свободного времени и денег: израильский закон добр к уволенным. Месячная зарплата за каждый отработанный год, ещё пара сверху, отпускные, керен ишталмут, который как раз созрел.

* * *

Мы встретились в Москве в конце ноября, на неделю. Холодный ветер сёк лицо, пока я ждал её у метро «Парк культуры». Она вышла, закутанная в шарф, пахнувший дешёвым кондиционером для белья и её помадой — сладкой, как запрет.

Планы были… острые. БДСМ-клуб оказался бутафорским свингерским балаганом: дым-машина, дерматин, музыка, под которую невозможно ни бить, ни целовать. В руке у меня была плеть Шороха из настоящей кожи, пропахшей потом, но здесь даже стоны звучали фальшиво, с расчётом на соседний диван.

Культурная программа тоже вышла контрастной. Опера, драма, балет — N зевала в сложенную веером программку. Я решил, что для неё это сложновато, и оставил Третьяковку на последний день — для галочки.

В Третьяковке её как подменили.

Мы шли через залы, где поскрипывал паркет и тихо гудели увлажнители воздуха; смотрительницы провожали нас глазами со своих стульев. В залах икон мерцал золотой фон, и N замедлила шаг. А перед «Явлением Христа народу» остановилась совсем.

Я ждал, что через пять минут ей станет скучно. Она стояла. Я сел на банкетку, проверил почту, снова посмотрел на неё. Она стояла.

Мимо прошла экскурсия. Экскурсовод, женщина в очках на цепочке, рассказывала про раба в центре картины: рабам мазали лица зелёной краской, которая плохо смывается, чтобы не сбежали. А этому, с верёвкой на шее, Иванов после долгих поисков дал улыбку — робкую, недоверчивую. Группа ушла, и голос экскурсовода долго бродил по соседнему залу.

N подошла ближе. Смотрительница привстала: «Девушка, не подходите близко». N отступила на шаг. Нижняя губа у неё дрожала.

— Они… живые, — выдохнула она. И, не оборачиваясь: — Смотри. Он улыбается. С верёвкой на шее — и улыбается.

«Смотри». Не «посмотрите». Я не поправил.

Она побледнела — в постели она всегда краснела. Такой я её не видел никогда: ни на экране, ни без него. Мне пришло в голову, что настоящей я её, может быть, не видел вообще.

Я посмотрел на часы. В этом зале мы провели сорок минут.

А ещё мы потратили целый день на частный центр профориентации. Это была моя идея. Три часа с N за закрытой дверью говорила женщина-психолог; я сидел в коридоре на банкетке и слышал через дверь, как N смеётся. Оказалось, у неё врождённое чувство цвета и композиции — талант к веб-дизайну. Я был доволен: ещё одна грань, которую можно отшлифовать.

Тот последний вечер в гостинице я помню по минутам.

Номер был на седьмом этаже, окнами во двор: ковролин с вытертой дорожкой от двери к кровати, чайник на тумбочке, над кроватью репродукция — берёзы, река, закат, всё строго посередине. Утром ей на вокзал, мне в аэропорт. Чемоданы стояли у стены, как двое посторонних.

Открытку с картиной она купила в музейной лавке за сорок рублей и весь вечер не выпускала из рук: прислоняла к лампе, к чайнику, снова брала. Двадцать лет работы, метров пять на семь — и вот, размером с ладонь.

— Христос там почти точка, — сказала она. — У самого горизонта, в голубой дымке. А смотрят все на него. Я сорок минут считала: куда ни посмотришь, глаз всё равно возвращается к нему. Знаешь почему?

Я не знал.

— Потому что туда смотрят все остальные. Иоанн показывает рукой, сзади тянут шеи. После того центра я ночами читаю про композицию. Там пишут: человек смотрит туда, куда смотрят люди на картинке. Глаз идёт за глазом. Я думала, это про сайты. — Она кивнула на берёзы над кроватью. — А вот это — как не надо. Тут глазу некуда идти, он просто сидит.

— Ты поэтому там стояла? Считала?

— И поэтому. Понимаешь, он никому не приказывал смотреть. Он просто расставил всё так, что больше некуда.

Я встал и включил чайник. Чаю мне не хотелось.

— Тебя ведь раб зацепил, — сказал я, стоя к ней спиной. — Тот, с верёвкой.

— Меня зацепила улыбка. У него такая, какой больше ни у кого. Иванов её, говорят, долго искал. Я всё думала: чему он улыбается? Верёвке? Нет. Верёвка — это то, что есть. А улыбка — тому, что идёт к нему издалека.

— Это ты сейчас про себя.

— Нет. — Она посмотрела на меня, как смотрят на человека, открывшего не ту вкладку. — Про него. Не всё на свете про нас.

Дерзости я отвечать умел. Это была не дерзость, а поправка — как с верёвкой: палец должен проходить. Два.

Чайник щёлкнул. Я достал из внутреннего кармана куртки ошейник — сам, хотя сеанса не было, — и сказал:

— Иди сюда.

Она замолчала на полуслове, подошла, подняла волосы и наклонила голову. Дала застегнуть и не сказала ни слова. Пряжка была тёплой: ошейник весь день пролежал у меня у груди. Жетон звякнул, и в номере стало слышно, как за стеной включили телевизор.

— На колени.

Она опустилась на вытертую дорожку, с открыткой в руках, и выпрямилась, как её учил тренер.

— Позвольте договорить.

«Вы» вернулось в её голос вместе с ошейником, но просила она так, как просит человек, который знает, что получит.

— Договаривай.

— Он двадцать лет писал одну секунду. Ту, в которую ещё можно отвернуться. Они ничего не решили, понимаешь? Вот поэтому они живые.

Просила она на «Вы», объясняла на «ты». Склеить это у неё не получалось, и я заметил, что она и не пыталась.

Я стоял над женщиной на коленях, в моём ошейнике, которая объясняла мне Иванова. На форумах была ветка про узлы, ветка про аптечку, ветка «что делать, если нижняя заплакала». Про этот случай ветки не было: нижняя, которая в чём-то понимает больше тебя и не спешит это скрывать.

— Подержите, пожалуйста, — сказала она и протянула мне открытку.

Я взял открытку за сорок рублей и держал её, как держат чужое пальто, пока хозяин ищет номерок. Потом прислонил к лампе — просто чтобы освободить руки.

— Руки на колени. Ладонями вверх.

Те же слова, что в первый вечер, по скайпу. Тогда она спросила шёпотом: «Что… что Вы хотите, чтобы я сделала?» Теперь не спросила: правила она знала лучше, чем я помнил. В тот вечер я выключил микрофон, чтобы она не слышала, как я дышу. Здесь выключить было нечего.

Верхний свет был белый и плоский, как в поликлинике.

— Можно выключить? — спросила она. — Так лучше будет видно.

— Выключи.

Она встала, щёлкнула выключателем, вернулась на то же место и опустилась на колени. Остались лампа у кровати и синий квадрат окна: тёплое рядом, холодное в глубине. Стало лучше. Я возненавидел, что стало лучше.

Я поставил её лицом к зеркальной дверце шкафа, встал сзади и взял за волосы.

— Смотри на себя. Не закрывай глаза.

Эту строчку она когда-то отдала мне сама. Она смотрела не на себя. В зеркале нас было двое: она, на коленях, в ошейнике, с лицом, которое мне нравилось, и человек у неё за спиной, в серой футболке, с рукой в её волосах, — посетитель, которого попросили не подходить близко. Она смотрела на меня так же, как стояла перед картиной: внимательно, без жалости и без скуки, прикидывая, куда возвращается взгляд.

Я отвёл глаза первым.

Я открыл рот, чтобы сказать «ниже», — а она уже опустила глаза. Не потому, что угадала. Это была любезность: так отводят взгляд, чтобы не смущать собеседника.

Плеть Шороха с клубного вечера лежала на дне чемодана. Я достал её. Стены в гостинице были тонкие, за стеной кто-то смотрел футбол, громко было нельзя, и я бил медленно: кончиком по лопаткам, вдоль ошейника по затылку, потом плашмя по бёдрам, коротко и весомо, чтобы звук выходил глухой, как по подушке. Она считала шёпотом — ровно, не опережая и не отставая. На десятом я ждал, что счёт поплывёт, как тогда, на сорок третьем. Не поплыл. Она была здесь, от первого удара до последнего, и отвечала на каждый выдохом, как отвечают в разговоре. Это было хуже, чем если бы она снова ушла туда, где меня не берут: оттуда она хотя бы не смотрела. Игрушка не наблюдает за тем, кто ею играет, — на этом всё держится.

На пятнадцатом я остановился. Не потому, что хватит, а потому, что мне нужен был её сбитый счёт, а она его не давала.

Я положил ладонь ей на шею, над ошейником, туда, где бьётся пульс. Не сжимая: именно так она когда-то мечтала — чтобы рука не душила, а напоминала. Я вспомнил об этом слишком поздно. Пульс был ровный. У неё в тот вечер всё было ровное: дыхание, голос, взгляд.

— Кончай.

Это слово я всегда говорил чуть заранее, чтобы приказ приходил раньше желания. В этот раз опоздал: она уже ждала, и, пока я набирал воздух, всё случилось — тихо, с одним долгим выдохом. Глаз она не закрыла. Она смотрела на меня в зеркале, и мне пришлось смотреть в ответ.

Потом она повернулась, взяла со стула полотенце и вытерла мне ладони — обе, по очереди, не торопясь. Раньше после сеанса её приходилось собирать по частям. Сегодня собирать было нечего: она не рассыпалась.

— Спасибо, — сказала она.

Раньше это слово дрожало. Теперь оно было вежливым, как «спасибо» человеку, придержавшему дверь.

Ночью жетон молчал. В коттедже по его звяканью я знал, спит она или нет; в Москве не знал. Она лежала на спине, повернув голову к лампе, и не шевелилась. Открытка стояла у выключенной лампы, где мы её оставили, и когда во дворе кто-то разворачивался и свет фар проходил по стене, на ней на секунду проступала крошечная фигурка у самого горизонта.

Глаз идёт за глазом. Я поймал себя на том, что лежу и жду следующую машину.

* * *

По возвращении я нашёл новую работу в хайтеке, с зарплатой почти вдвое больше, но и пахать там приходилось с утра до ночи. На Skype оставались обрывки вечеров. Я оплатил ей курсы компьютерной графики, чтобы хоть чем-то занять её время, хотя чувствовал, что ей не хватает общения и моего внимания.

Через пару месяцев она прислала первую работу: логотип несуществующей студии. Белый лист, тонкая линия и одно слово: «Явление». Я написал: Мило. И спросил, когда она будет онлайн.

Осенью, почти через год после Москвы, я впервые вырвался из круговорота дел, и мы провели две недели в Египте, в Шарм-эль-Шейхе.

N всячески старалась разжечь во мне интерес. Дразнилась. Капризничала. Нарывалась. Спрятала мой рабочий телефон в мини-бар, между колой и арахисом, и я полдня не мог ответить шефу. Уплыла за буйки и не вернулась, когда я позвал: ветер сносил мои слова к берегу, в сторону пустыни, и она делала вид, что не слышит. А может, и правда не слышала.

К флагелляции я всегда относился серьёзно и не жалел сил на разогрев, но следов почти не оставалось: её кожа словно стирала память о боли. В этот раз она слегка вывела меня из равновесия. Наутро её спину пересекали чёткие полосы.

И, конечно, в тот же день у бассейна мы столкнулись с её знакомыми — две пары из её города, загорелые, громкие, с пивом в пластиковых стаканах. Ни по возрасту, ни по кругу интересов эта компания мне не подходила, и я старался их избегать. Они пялились. Она покраснела — до шеи, до ключиц. Я стискивал зубы. Встреча прошла не так интересно, как я планировал.

* * *

Вскоре N закончила курсы — лучшей в группе. Лучшим выпускникам школа обещала стажировку в студиях-партнёрах, и через неделю ей предложили место. «Как удобно», — подумал я. Теперь её дни были чёткими, предсказуемыми — и полностью в моих руках.

Наши переписки превратились в сухую формальность:

— Как дела?

— Всё хорошо.

Но я-то видел: за короткими ответами сквозило что-то острое, дрожащее. Страх. Она ждала. Боялась спросить, что будет дальше.

Отвечала она теперь через час, иногда только вечером, после работы. Писала про какую-то сетку, кернинг, про заказчика, который хочет «чтобы было дорого, но недорого»; эти сообщения я пролистывал. Однажды прислала ссылку: что-то с сайта вакансий в Тель-Авиве, это было видно по адресу. Без подписи. Открывать я не стал. Я знал, что в ней и что будет, если открыть: придётся ответить. Пока ссылка оставалась закрытой, она была вопросом, а не просьбой.

Всё, что я пролистывал, я перечитал потом. Среди прочего там было такое:

первый гонорар. купила шторы в детскую. сама выбрала. на свои. стою глажу ткань как дура

Во всех этих сообщениях она была без меня.

Сеансы стали реже. Как-то вечером она вышла на связь, и я не услышал стука пряжки.

— Ошейник?

— Ой. Забыла.

Она сходила за ним и застегнула при мне. Жетон звякнул — тонко, пусто. Гравировку я так и не заказал.

И тогда я совершил роковую ошибку — решил напомнить ей её настоящее место.

Возможно, виной тому была перечитанная «История О», разбудившая во мне что-то липкое, тёмное, почти голодное. Мне захотелось отдать её другому. Не продать — это пахло дешёвым сутенёрством. Я хотел, чтобы она почувствовала: даже когда её телом владеет чужой, она остаётся моей. Так я объяснял это себе. Теперь думаю, что всё дело было в закрытой ссылке: отдать женщину оказалось проще, чем ответить ей.

Я завёл ей анкету на тематическом сайте. Мужчину выбрал по фотографии — грубого, с пивным брюхом и тяжёлыми руками: чем грубее, тем лучше. Текст анкеты пролистал не читая. Дал ей его адрес и прописал сценарий:

Ты зайдёшь. Разденешься. Не посмеешь поднять на него глаза. Будешь делать всё, что он скажет. Телефон поставишь на полку — пусть снимает. А потом опишешь мне каждый вздох, каждый стон, каждый предательский отклик своего тела.

Она ответила через два часа:

…я поняла

Ни вопросов, ни мольбы. Не «да» — но и не «макароны». Мне этого хватило.

Вечером я перекладывал телефон с места на место: со стола на подлокотник, на подоконник, обратно на стол, экраном вверх. Гудел холодильник; у соседей за стеной бубнили новости на иврите; кондиционер включался и выключался с сухим щелчком. Один раз телефон вздрогнул: банк сообщал о списании за электричество. В начале второго пришло:

я кончила. простите

Видео пришло под утро. Я налил бокал вина и открыл файл.

Телефон стоял где-то высоко: в кадре был угол шкафа, кусок потолка с жёлтым пятном и половина кровати. Первые двенадцать минут — разговор. Голоса за кадром: низкий мужской, спокойный, и её — тихий. Звякнула ложка о стакан; кажется, он предложил ей чаю. Потом она засмеялась. Я промотал.

На экране:

— её пальцы, вцепившиеся в простыню до белых костяшек;

— её губы, закушенные, чтобы не закричать;

— её глаза, полные стыда — и чего-то ещё;

— её бёдра, сами поднявшиеся навстречу грубому, потному телу.

Я досмотрел до конца и вернулся к тому месту, где начиналось интересное. Потом ещё раз. Вино нагрелось.

Она ненавидела это, решил я. Но её тело — тело, которое я столько месяцев учил отзываться, — отозвалось. Против её воли. Значит, по моей.

Она описала всё: каждое прикосновение, каждый стон, каждую презренную, невыносимую искру удовольствия, которую, к моему изумлению, даже не попыталась скрыть. Ровно то, о чём я просил. Ни слова сверх.

Но самое неожиданное? Это её… зажгло. Следующую «встречу» она попросила сама. Сначала — шёпотом, пряча глаза от камеры. Потом — со слезами. А в третий раз — с дрожью в голосе, но без стыда.

«Хорошая девочка», — говорил я. Ведь это всё, чем она должна была быть.

Дальше я действовал, как с серверами: без вдохновения, по процессу. В таблице появился новый лист — «Мужчины»: возраст, рост, город, опыт, что можно, что нельзя. Графу «комментарий» я заполнял её словами: «мерзко», «страшно», «не смогла сдержаться». Слов хватало. Раньше она отдавала даже то, о чём я не просил: в три часа ночи, без повода, прислала мне страшно что мне хорошо. Я внёс это в «комментарий», с датой.

Протокол я ввёл после первого раза: адрес и время мне до выхода, «дошла» с порога, «вышла» с улицы, отчёт в течение часа. «Макароны» действовали на любом расстоянии.

Второго выбрал я, на этот раз дочитав анкету до конца: сорок два года, хозяин автомастерской, «без лишних слов». Лишние слова у него нашлись. Он пришёл с гвоздиками.

гвоздики. я не знала куда их девать. он сказал так положено. поставили в банку из-под огурцов

После второго отчёты ожили: в них снова появилось лишнее — банка из-под огурцов, кот, севший ей на платье, обои с ромашками, на которые она смотрела весь вечер («кажется, это тоже была часть сессии»). Лишнее я пролистывал, как условия лицензии. К сути.

Третьего она выбрала сама. Новая работа ела меня с утра до ночи, и входящие на анкету я перепоручил ей: присылай троих, выберу я. В тот раз она прислала одного. остальные не подошли. Я открыл анкету, прочёл первую строчку — «Опыт — пятнадцать лет» — и закрыл. Пятнадцать лет меня устраивали.

Отчёт пришёл через двадцать минут, на сорок раньше срока: время, место, что делал он, что делала она — ровным голосовым, как зачитывают накладную. В конце, по ритуалу: «Простите».

На следующий вечер, после девяти, когда дети уснули, она вышла на связь без ошейника.

— Ошейник?

— Не надела.

Не «ой», не «забыла». Речь я заготовил ещё днём: про дисциплину, про «пока я не сниму». Я её не произнёс. Она выглядела выспавшейся. Это слово у меня было в таблице — с датой, с коттеджем. Теперь я не мог вписать дату: я был ни при чём.

— Рассказывай.

Она рассказала: пришла в семь, он открыл, чай, потом как положено, вышла в десять. Безупречно. Я слушал и не мог понять, что не так, пока не понял: слушать нечего. Ни банки, ни кота, ни обоев. Ни одного лишнего слова.

— А обои? — спросил я.

Раньше я о таком не спрашивал. Она подняла брови:

— Какие обои?

— У него.

— Обычные.

И улыбнулась. Не мне: чуть в сторону, в угол комнаты, как улыбаются про себя, вспомнив. Потом растёрла запястье — медленно, большим пальцем по косточке. Этот жест я знал только по её признанию: так она на кухне, над кашей, проверяла, каково это, когда тебя держат. Тогда она сама мне о нём рассказала, и я внёс это в таблицу. Сейчас она растирала запястье у меня на глазах — и ничего не рассказывала.

Я мог спросить, что она чувствует. За всё время я ни разу не спросил: считал, что знаю. Я открыл рот — и закрыл. Скажи она «ничего», это была бы ложь. Скажи правду — я не знал бы, что с ней делать.

— Что-то ещё? — спросила она вежливо.

— Нет.

— Тогда я пойду. Завтра рано.

Звонок оборвался. Я долго сидел перед тёмным экраном, в котором отражался только я. Потом встал и проверил дверной замок. Замок был заперт: я сам запирал его час назад.

Ошейник можно застегнуть: для этого существует пряжка. В моём протоколе было двенадцать пунктов о её теле и ни одного о том, что она чувствует: я считал, что это я и так читаю. Выяснилось, что я читал только то, что она мне оставляла. Для того, чего она не говорила, пряжек не изобрели.

Против третьего я оставил графу «комментарий» пустой.

Отчёты становились короче. После четвёртой встречи — снова с тем же — она написала: потом расскажу. Потом не наступило. Skype булькал, когда она появлялась в сети. Я слышал этот звук из кухни, из душа, сквозь сон и ждал звонка. Звонила она всё реже. Чаще звонил я.

Пока однажды N не оглушила меня новостью:

Я ухожу. К Нему.

С заглавных букв. Мне она никогда не писала с заглавных.

Я набирал и стирал: «Нет». «Ты не посмеешь». Почему-то — «макароны». Отправил: Хорошо.

Видео я удалил. Осталось голосовое, записанное в три четырнадцать, одиннадцать секунд: шорох одеяла, дыхание, «сделала». В ту ночь я переслушал его раз двадцать.

Его анкету я дочитал через неделю. «Опыт — пятнадцать лет. Ищу женщину, а не игрушку».

Что это значит, я понял не сразу. Она объяснила позже, одним сообщением:

он спросил что я люблю. я неделю думала. оказалось не знаю. но мне понравилось что он спросил

Я перечитал это дважды и написал: Рад за тебя. Почти не соврал.

* * *

Мы остались «друзьями». Она — из благодарности (или жалости?). Я — потому что не мог отпустить последнюю ниточку, связывающую меня с тем, кто когда-то был моим. Писала она мне теперь на «ты», коротко и приветливо, как пишут бывшим однокурсникам.

Её новый «топ» оказался дегенератом. Об этом я узнал от неё самой. Видеосвязи между нами больше не было, но переписка осталась, и иногда она присылала фотографии без подписи. Синяки. Проколотые соски, которые не заживали месяцами. Уродливое клеймо на бедре.

Мои иглы не оставляли ничего, кроме маковых зёрен крови, которые смывались в душе. Я называл это уважением. Дело было в сроке годности.

Ты в порядке? — писал я.

Да.

Много раз я сжимал кулаки, представляя, как ломаю ему челюсть. Но… зачем? Она выбрала это.

А потом она забеременела. Он не позволил ей сделать аборт — и через месяц после родов исчез.

Эту подробность я узнал много позже. В то время я уже увлёкся другой — реальной, осязаемой, — и общение с N свелось к поздравлениям в дни рождения. Она не пропустила ни одного: каждый год, в девять утра по Москве, минута в минуту.

Последнее пришло в этом году. В девять по Москве, в восемь у меня, телефон дрогнул на тумбочке:

с днём рождения! желаю стабильного соединения. и чтобы «никогда» занимало не семь секунд, а одну. я засекала

Я улыбнулся и напечатал: Спасибо! Помню, конечно.

И стал вспоминать. Какое «никогда»? О чём я тогда говорил? Её зависшее лицо я помнил: полуоткрытый рот, рука на полпути. Своё, зависшее, не помнил совсем. Я всегда считал, что нахожусь по ту сторону камеры.

врёшь, — пришло через минуту. И следом: ничего. у меня память хорошая

У неё в той истории были подробности. У меня была таблица, и в ней не нашлось графы для семи секунд.

* * *

Сегодня ей тридцать три. Замужем. Мать пятерых детей: двое — от первого брака, сын — от Него, двое — от мужа. И да, она прекрасна.

Слишком прекрасна. Дизайнерский купальник едва прикрывает «глупости юности» — те, что я когда-то считал своими. Мои следы с неё давно сошли: кожа у неё всегда была забывчивой. Осталось его клеймо — бледное, у самого края ткани. Но даже шрамы не портят эту картинку:

Кожа — бронзовая, гладкая, как шёлк под пальцами.

Ноги — длинные, упругие; взгляд сам скользит вверх.

Попа — круглая, подтянутая, переходящая в тонкую, почти хрупкую талию.

Грудь — слишком большая, слишком роскошная (да, я знаю, силикон, но, чёрт возьми, выглядит он безупречно).

Шея — изящная, будто созданная для ошейника, которого на ней больше нет.

Я слышу, как это звучит. Так составляют опись имущества.

А лицо… На первый взгляд — просто милое, юное: больше двадцати пяти не дашь. Глаза — огромные, изумрудные — смотрят прямо в объектив, и прочесть в них я ничего не могу. Это не та женщина, которую можно обмануть.

Она руководит дизайнерским агентством «Явление». Зарабатывает больше мужа-бизнесмена. Решает, контролирует, владеет. Но когда-то…

Она была моей.

И теперь я смотрю на её безупречную улыбку в Facebook (куда, конечно, имеет доступ её благоверный) и думаю: а что там, за этой картинкой?

Вчера она выложила новый снимок. Терраса, вечер, бокал вина, волосы подобраны наверх. Она смеётся кому-то за кадром.

Я увеличил её лицо. Потом ещё. Глаза распались на квадраты — зелёные, серые, снова зелёные.

Она всё ещё практикует БДСМ?

Ищет ли того, кто снова поставит её на колени?

Или…

Уже нашла?