Катерина влюблена в Ирку.

По-настоящему, до дрожи, до глупой улыбки, когда та просто заходит в комнату.

Она сама это поняла не сразу.

Сначала думала, что просто «нравится контраст»: рыжая, белая, веснушчатая, такая вся «не моя», а рядом она сама смуглая, тяжёлая, чёрная.

Но чем чаще они оставались вдвоём (в душе, на кухне ночью, на той же нижней койке, когда Светка с Наташкой уходили), тем яснее становилось: это не просто «хочу потрахаться».

Катерина ловит себя на том, что:

— запоминает, как Ирка морщит нос, когда смеётся;

— тайком нюхает её подушку, когда та уходит на пары;

— когда Ирка кончает у неё между ног, Катя потом долго-долго целует ей внутреннюю сторону бёдер и шепчет «моя» так тихо, что никто не слышит;

— ревнует молча, но сильно, даже когда Ирка просто болтает с каким-то парнем в коридоре.

Однажды, уже весной, они вдвоём курили на подоконнике в три ночи.

Ирка в Катиных растянутых трениках и в её же огромной футболке, босиком, пяточки розовые.

Катя смотрела-смотрела и вдруг сказала прямо:

«Ир... если бы ты была парнем, я б уже замуж за тебя вышла. А так... я просто люблю тебя, и всё.»

Ирка затянулась, выдохнула дым в форточку и ответила спокойно:

«Я знаю, дурочка. И я тоже.»

И просто положила голову ей на плечо.

С тех пор у них своё маленькое «секретное» правило:

когда все четверо вместе, это общая игра, общий кайф.

А когда остаются вдвоём, Катя становится невероятно нежной: целует каждую веснушку, гладит длинные рыжие волосы, шепчет по-узбекски ласковые слова, которые Ирка не понимает, но от которых у неё мурашки по всему телу.

Так что да.

Катерина влюблена.

По-взрослому, по-настоящему, без шансов вылечиться.

И Ирка это знает.

И не убегает.

Ирка чувствует к Катерине не «влюблённость», а что-то гораздо глубже и страшнее: зависимость, как от воздуха.

Сначала ей казалось, что это просто «прикольно».

Контраст заводил: смуглая, тяжёлая, с запахом восточных специй в волосах и густым чёрным лесом между ног, и она сама, вся белая, рыжая, лёгкая, будто из другого мира.

Когда Катя впервые прижала её к стене в душе и поцеловала так, что коленки подкосились, Ирка подумала: «Ну вау, вот это страсть».

И всё.

Но потом началось другое.

Она стала замечать мелочи:

— как Катерина, когда думает, что никто не видит, гладит её вещи, сложенные на стуле;

— как в общей постели Катя всегда кладёт ладонь ей на живот, будто проверяет, что Ирка рядом;

— как в темноте Катя иногда шепчет ей по-узбекски что-то длинное и певучее, а потом целует в висок и засыпает, прижимаясь всем телом.

Ирка начала ловить себя на том, что:

— если Кати нет в комнате больше часа, ей физически не хватает воздуха;

— когда Катя смеётся низким горловым смехом, у Ирки внутри всё переворачивается;

— она готова часами лежать между Катиных ног, просто вдыхая её запах, даже не лаская, просто чувствуя тепло и тяжесть бёдер на своих плечах.

Один раз они остались вдвоём на выходные, Светка с Наташкой уехали домой.

Вечером Катя сварила плов, накормила Ирку с ложки, потом уложила на свою койку и три часа просто целовала: медленно, везде, от пяточек до макушки.

Ирка лежала и тихо плакала (не от грусти, а от того, что слишком много всего внутри).

Потом прошептала:

«Катя... если ты когда-нибудь уедешь, я умру, наверное».

Катя только крепче обняла и ответила:

«Не уеду. Ты моя рыжая беда».

Ирка не говорит «я тебя люблю» вслух.

Она стесняется громких слов.

Но когда они одни, она кладёт голову Кате на грудь, слушает, как стучит сердце, и думает:

«Вот если бы можно было заморозить этот момент навсегда, я бы заморозила».

Так что Ирка не просто влюблена.

Она уже давно принадлежит Катерине целиком: телом, запахом, мыслями, снами.

И знает это.

И не хочет по-другому.