***

Месяц спустя

Первые лучи солнца, ещё робкие и косые, пробивались сквозь щели ставен, рисуя золотые полосы на полу. Оксана открыла глаза и полежала минуту, слушая утреннюю тишину. На душе было спокойно, как после хорошо проделанной работы. Платон спал глубоко и храпел с тем глухим присвистом, который появлялся у него после выпивки или сильного потрясения. Его обычно нахмуренный лоб разгладился, лицо выглядело размягчённым, молодым, будто за последний месяц он сбросил пару десятков лет. Так оно и было. Система, выстроенная Оксаной, работала как часы. Платон стучался в комнату Нины ровно один раз в неделю, по четвергам, после бани. Это определённо шло ему на пользу: он не только посвежел и осанку выпрямил, но и стал ограничивать себя в куреве, а как-то вечером за ужином даже улыбнулся, чего с ним не случалось уже долгие годы.

Стыд и сомнения, конечно, никуда не делись. Платон никогда не шёл к дочери, не получив от жены молчаливого, едва заметного разрешения. Находя своё привычное, безопасное удовольствие, он возвращался уже совсем другим. Входил в спальню уверенным, твёрдым шагом и брал Оксану на все лады, иногда по два раза за ночь и с такой прытью, какой не знал даже в пору их первой, ещё не остывшей страсти. Подробностей никогда не рассказывал, да и нужды в этом не было. Нина, помогая по хозяйству поутру, шёпотом докладывала ей все детали, спрашивала советов и делилась тревогами. Девица вошла во вкус, научилась не просто ублажать ртом, но и принимать в себя добро, не выплёвывая сгустков. А перед тем как опуститься перед отцом на колени, скидывала теперь сорочку и распускала волосы, соблазняя юностью и наготой, но он так ни разу её и не коснулся. Стеснялся, а может, боялся не сдержаться и сгоряча сорвать цветок, который по праву принадлежал Илье. Впрочем, это было правильно. Так-то спокойнее, так - безопаснее.

Укрыв мужа одеялом, Оксана нежно тронула его колючую щеку, улыбнулась уголком губ и бесшумно встала. Надела лёгкий халат поверх ночной сорочки, взяла выцветшее махровое полотенце, спустилась по скрипящим деревянным ступеням и прошла через кухню, ступив на влажную от росы землю двора. Воздух был свеж, прозрачен, пах полынью и ночным дождём. В доме было водоснабжение и даже бойлер, но с начала мая и до самого октября она предпочитала начинать свой день у реки. Оксана шла быстро, привычно ступая босыми ногами по прохладной, утоптанной земле. Пройдя мимо аккуратных грядок, она свернула на узкую тропинку, ведущую к скрытому от посторонних глаз берегу. Халат распахнулся, утренний ветерок ласково трепал волосы. В голове не было мыслей, только ощущения: лёгкая утренняя прохлада, шелест листьев и щебет просыпающихся птиц.

На пологом берегу Оксана остановилась, окинула взглядом знакомую картину. Ивовые кусты и разлапистый ольховник образовывали здесь естественную зелёную купель. Вода в заводях была неподвижной, тёмной и зеркальной, лишь лёгкая рябь бежала от основного течения где-то посередине. Вокруг - ни души. Она распустила волосы, высвободив их из тугого пучка, сбросила халат на сухую кочку, стянула через голову сорочку. Не спеша расстегнула лифчик, сделала глубокий вдох полной грудью и осталась стоять на мелкой гальке в одних простых хлопковых трусах, будто давая воображаемому зрителю время всё рассмотреть. Фигура у неё была не девичья, не худощавая, а налитая, как спелая слива. Держалась Оксана всегда по-хозяйски прямо, чувствуя силу своей привлекательности. Это было не тщеславие, а констатация факта, как знание о плодородности своей земли. Очерченные скулы и упрямая выемка над верхней губой придавали лицу лёгкую игривость, а россыпь веснушек, разбросанных по всему телу, словно метки кубанского солнца, придавали коже тёплый, живой оттенок. Широкие, крепкие бёдра, уступчивая талия, высокая грудь, которую годы и трое детей потрепали, но не сломали, - всё это по-прежнему ловило на себе голодные мужские взгляды.

Не оглядываясь, она уверенно ступила в воду. Холодные струи обожгли щиколотки, потом икры, бёдра. Оксана вошла по пояс и оттолкнулась от илистого дна. Под водой открывался свой мир: коричневатый песок, стебли водорослей, мелькание мелкой рыбёшки. На середине она перевернулась на спину, полежала, глядя в бездонное синее небо. Её взгляд скользнул мимо зарослей ивняка на их берегу, где среди густой листвы неподвижно притаилась тёмная тень. Оксана сделала ещё несколько мощных гребков, коснулась пальцами корней прибрежной осоки и так же неторопливо поплыла обратно.

На берегу она собрала в пригоршню свои тяжёлые, мокрые, переливающиеся медными бликами волосы, как следует их выжала, провела ладонями по груди, сгоняя крупные капли, и принялась вытираться. Медленно, обстоятельно, поскольку знала, что каждое её движение отслеживается из чащи. Давно к этому привыкла и не злилась. Возраст у него такой, гормоны играют, а в станице девушек раз-два и обчёлся. Пусть смотрит. Уж лучше на неё, чем на кривые картинки в интернете. Пусть изучает, пусть готовится. Это тоже часть той простой и непреложной сельской жизни, которую стоит принять как данность.

***

Кусты были его крепостью. Густая, колючая завеса из ивняка и дикой малины, куда не ступала нога взрослого. Максим приходил сюда ещё затемно, пока в доме все спали, а над рекой висел холодный, молочный туман. У него даже был свой "пост" - плоский камень, застеленный старой курткой, чтобы не сыро было. Отсюда, сквозь редкую просеку в листве, открывался идеальный вид на берег. Каждое утро, дожидаясь маму, он задавал себе одни и те же изводящие вопросы, пытаясь найти оправдания своим поступкам и заглушить зудящую совесть. Разве плохо его воспитали? Разве не объясняли, где проходит грань между дозволенным и запретным? Ответов Максим никогда не находил, но в глубине души понимал, что виной всему скука, кутавшая его, словно тяжёлое ватное одеяло.

Это правда, в станице было скучно до тошноты. В школе у него имелись приятели, но провести с ними время возможности не было - приходилось спешить домой, чтобы не опоздать на автобус. После уроков он помогал маме в лавке или вкалывал с отцом в поле, дожидаясь очередного пустого вечера. Компьютерные игры давно приелись, книги интереса не вызывали, а для того, чтобы заниматься самообразованием, как делал перед поступлением в институт его старший брат Никита, у Максима не хватало ни терпения, ни сообразительности. Так что оставалось немногое: украдкой радовать себя по утрам, наблюдая за мамой, а по четвергам забираться на чердак, свешиваясь над окном Нины, и ждать, когда к ней в очередной раз придёт отец.

Началось всё с того, что Максим подслушал разговор родителей. Говорили они тихо, до него долетали только обрывки фраз, но несколько слов, сказанных матерью с особой, режущей ухо интонацией, всколыхнули в нём тревожное любопытство. Той же ночью, дождавшись, когда звуки в доме стихнут, он забрался по приставной лестнице на чердак и затаился. Ему и раньше случалось проделывать этот номер, надеясь хоть одним глазком увидеть, как сестра, готовясь ко сну, снимает платье. Правда, никогда не везло: она либо плотно задвигала шторы, либо переодевалась у большого комода, в той части комнаты, куда было не достать взгляду из проёма. Но в ту ночь всё было иначе: Нина была не одна. Отец сидел на кровати, а она стояла на коленях между его ног, двигая головой с таким пылом, что её тугая коса качалась, как колокольный язык. Боясь пропустить хоть секунду, Максим приник к краю провала и свесился так сильно, что едва не сверзился вниз. Неловко дёрнувшись, он задел ногой старую жестяную банку из-под гвоздей, стоявшую на полке. Громкий, сухой, раскатистый звук остался незамеченным. Они были слишком поглощены друг другом, слишком увлечены своим греховным делом, чтобы отвлекаться на посторонние шумы.

Взволнованный до предела, удивления Максим не испытал. В станице отец не только глава семьи, но и безусловный хозяин, а его желание - закон. После школы, расставляя товары в лавке, он не раз слышал колкие сплетни, которыми женщины делились с его матерью, кивая в сторону то одного, то другого дома. Например, говорили про Константина Аркадьевича - отца Ильи. Шёпотом передавали, будто его старшая дочь Надя едва ли не каждую ночь согревает ему постель, причём иногда и жена вместе с ними забавляется. Максим склонен был этому поверить, так как однажды собственными глазами видел их у колодца. Константин Аркадьевич тогда, оглянувшись, небрежно запустил свою огромную ладонь под юбку девицы, пока та наклонялась за ведром. Она не отпрянула, наоборот, вся изогнулась, как ива под порывом ветра, закинула голову и раскрыла рот, а по её лицу разлился такой густой, томный румянец, что у него ёкнуло где-то глубоко внутри. Чем резче и настойчивее становились ласки мужчины, тем сильнее Надя прижималась к нему, издавая тихие, прерывистые звуки, пока наконец не обмякла вся, повиснув у него на руке.

Так что удивляться тому, что и его отец предъявил свои права на Нину, не стоило. Таков порядок вещей. Ревновала ли из-за этого мать? Максим даже не задавался этим вопросом. В их доме ничего, абсолютно ничего, не происходило без её ведома и молчаливого одобрения.

Наконец послышались долгожданные шаги. Ровные, лёгкие. Выбросив из головы лишние мысли, он затаил дыхание, превратившись в один большой, чуткий слух. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Мама вышла на берег, гордая и недосягаемая, так непохожая на худых, угловатых девчонок из класса. Даже Нина, которой уже исполнилось девятнадцать, казалась на её фоне лишь недозрелой ягодкой. Когда она сняла халат, а потом и сорочку, Максим припал к земле, глядя в щель между ветками и ожидая главного момента. Наконец мама завела руки за спину и расстегнула лифчик. Он подсматривал за ней уже много месяцев и давно запомнил каждую линию её тела наизусть, но всё равно каждый раз это зрелище вызывало в нём столь сокрушительный восторг, что по спине пробегали мурашки.

Максим втайне мечтал, что однажды мама решит поплавать голышом и снимет не только лифчик, но и трусы. Там находилось то, что волновало сильнее всего - сокровенная тайна, воплощение всего женского, запретного и бесконечно притягательного. В прошлый четверг, когда Нина впервые разделась перед отцом, ему представился случай разглядеть украдкой её небольшие, но круглые грудки с коричневыми сосками, тёмными и твёрдыми, как спелые лесные орехи, и густой клин волос на лобке. Свешиваясь с чердака, Максим видел всё вверх ногами, но даже несмотря на это, впечатлился настолько, что у него до сих пор приятно сводило живот от воспоминаний. Теперь ему было вдвойне любопытней: а как там, у мамы? Много ли там волос? Какого они цвета? Рыжие, как на голове, или всё-таки темнее? Этот вопрос интересовал особенно сильно. Однажды, не выдержав, он даже спросил об этом у Нины, полагая, что уж ей-то наверняка это было известно, но сестра только посмеялась, подогревая молчанием его интерес. Ему хватило бы одного раза, просто мельком взглянуть и запечатлеть в памяти навсегда, чтобы потом, в долгие ночи, доставать этот образ из потаённых уголков сознания как самое дорогое сокровище.

Постояв ещё немного на берегу, мама вошла в воду, и он с облегчением выдохнул. Скрывающая тёмная гладь давала передышку его перегретому мозгу. Рассветное небо уже давно сменило цвет с пепельного на нежно-голубой, а яркие лучи, пробиваясь сквозь листву, грели всё жарче. Максим сменил позу, размял затёкшие ноги и продолжил наблюдать. Мама плыла, изящно взмахивая руками, на середине расслабленно перевернулась на спину, а затем неспешно пересекла реку и вернулась на берег. Вода стекала с неё ручьями, обрисовывая каждую выпуклость и впадину. Она собрала в охапку мокрые, тяжёлые рыжие волосы, выжала их с силой обеими руками и встряхнула головой, выгнув при этом спину. Это было так красиво и соблазнительно, что всегда вызывало мгновенную реакцию, разжигая в паху дикий, неукротимый огонь.

Больше ждать было нельзя. Теряя осторожность, Максим запустил руку в глубокий дырявый карман своих просторных штанов. Движения были стремительными, выверенными долгой практикой. Здесь, в укрытии, под приглушённый плеск воды и утреннее пение птиц, он каждое утро сбрасывал это давящее напряжение, глядя на маму. На сверкающие в лучах восходящего солнца капли воды, на то, как её грудь колышется, пока она натягивает бельё. Максим прикусил губу, чтобы не издать лишнего звука, и ускорился, гонясь за разрядкой. Ладонь, плотно обхватившая ствол, скользила вверх и вниз всё быстрее, привычная щекотка подсказывала, что выплеск близко. Кончил он тихо, с судорожным вздохом, после чего на него сразу накатила пустота и знакомый стыд. Максим знал, что совесть будет мучить его весь день, но знал и то, что завтра утром снова вернётся к речке, а сегодня вечером непременно залезет на чердак, чтобы шпионить за отцом и сестрой, поскольку в этой глуши иных занятий не имелось.

Продолжая смотреть, Максим вытер руку о сырую землю и быстро привёл себя в порядок. Представление закончилось: мама завернулась в халат и подняла полотенце. Обычно она сразу уходила, спеша к плите, но сегодня продолжала стоять у кромки воды, любуясь рассветом, а потом вдруг повернула голову. Её взгляд упал точно на укрытие, прошёл сквозь чащу ивняка и упёрся прямо в него. От страха время остановилось, а в ушах зазвенела тишина.

— Через двадцать минут должны привезти минералку и соки. Папку твоего я вчера ночью изрядно загоняла, так что пусть поспит, - проговорила она ровным, совершенно обыденным тоном. - Силы-то остались после утренней зарядки, или совсем извёлся в кустах? Сумеешь помочь мне товар разгрузить?

Развернувшись, мама размеренной походкой пошла в сторону дома. Ему ничего не оставалось, как выбраться из кустов и, стряхивая со штанов прилипшие травинки, поплестись следом. Держа дистанцию, Максим старался угадать по её спине, по посадке головы, злится ли она, и чем это для него обернётся? Он никогда не боялся отца, тот редко повышал голос. Нина могла вспылить и дать подзатыльник, но её гнев всегда был простым, понятным и коротким, как летний ливень. С мамой же всё было иначе, ей не нужно было кричать, достаточно только строго посмотреть, и внутри всё сжималось в ледяной комок.

— Мне не спалось, - выпалил он наконец, догоняя её у калитки. - Вот, решил прогуляться. Ты уже... ну, купалась, и я не стал выходить, чтоб не смущать.

Мама ничего не ответила, только улыбнулась уголком губ. Они молча прошли через двор, подошли к лабазу, в глубине которого находилась кладовая с заполненными до самого потолка деревянными стеллажами.

— Если хочешь знать моё мнение, то уж лучше гуляй по утрам у реки, чем с чердака свешивайся, - она наконец нарушила тишину, поворачивая ключ в замке. - Так тебе безопасней, а мне спокойней.

Максим тяжело сглотнул, но не удивился. Да, в этом доме ничего не происходило без её ведома. Она знала всё. Знала не только про отца с Ниной, но и про чердак. Разгружая позже тяжёлые ящики с бутылками и расставляя их в кладовой, он почувствовал, как откуда-то из глубин поднимается новая, незнакомая волна отчаянной смелости, какой ему раньше за собой замечать не приходилось. Когда водитель грузовика отошёл в сторону подписывать накладные, Максим не сдержался и озвучил вопрос, который давно не давал ему покоя.

— Если им можно, - выдохнул он так тихо, что едва сам себя услышал, - то почему мне с тобой нельзя?

Пересчитывая коробки сока, мама поправила выбившуюся прядь волос, а потом посмотрела на него с той самой искрой, которая всегда заставляла мужиков в станице оборачиваться ей вслед.

— Кто сказал, что нельзя? - её голос прозвучал без единой нотки укора или насмешки. - Просто всему своё время, мой милый. Всему своё время.

***

По небу гуляли беспокойные тучи, тёплый порывистый ветер колыхал занавески. В комнате пахло надвигающимся дождем и запретной близостью. Нина сидела на кровати, задумчиво поглаживая кончик тугой косы. По телу разливалась сладкая нега, на душе не было ни тяжести, ни стыда. Напротив, каждый раз она чувствовала удивительную лёгкость, будто сбрасывала тесный, давящий корсет. Мама была права: ничего греховного в этом нет. Это не измена, не нарушение обещаний верности. В их краях, в станицах и глухих хуторах, затерянных среди бескрайних полей и лесополос, на такие вещи испокон веков смотрели проще. Свой не обидит и не разнесёт дурную славу. Свой - значит надёжный. Она вспомнила рассказы о Наде, старшей сестре Ильи: та годами спала со своим отцом под молчаливое одобрение матери, и ничего, вышла замуж, уехала в город, живёт теперь припеваючи. В этом была какая-то особая, почвенная правда: семья должна держаться друг друга, во всём помогая и выручая.

Нина поднялась, подошла к зеркалу и распустила косу. Тёмные волосы волной рассыпались по плечам. Глядя на своё отражение, она коснулась губ, всё ещё хранивших солоноватый вкус и жар отцовской плоти, улыбнулась и довольно прикрыла глаза. Теперь ей в полной мере известно, каково это - подчинять. Заставить крепкого, сурового мужчину стонать от удовольствия. Это открытие с каждым днём придавало всё больше уверенности, превращая её из несмышлёной девчонки в женщину, знающую себе цену. После того первого, самого волнительного раза, отец приходил к ней каждую неделю, но никогда не настаивал, не давил. Стоял в дверях, нерешительно заводил отстранённые разговоры, будто готовый сразу уйти, если поймёт, что она не в настроении. Нина всегда была в настроении и всегда хотела. Закрывала дверь на ключ, усаживала отца на кровать, раздевалась, даря ему возможность полюбоваться собой, и приступала к делу. Ей нравилось принимать в рот его большой, покрытый плотными венами член и щекотать языком твёрдую вершину. Иногда она распалялась так сильно, что незаметно опускала руку и касалась себя между ног, поглаживая пылающие складки или проникая пальцем в сжимающиеся глубины.

Эта близость нужна была им обоим. Её тело, давно созревшее и налившееся желанием, требовало своего, а непонятные, давно устаревшие предрассудки родителей и Ильи, что девица должна хранить "чистоту" до свадьбы, только раздражали. Сам-то жених ждать не желал, задолго до службы наведываясь в Заречное, чтобы воспользоваться услугами продажных женщин, и даже хвастался этим, а её до определенного момента заставлял томиться, утешая себя рукой или свёрнутым в тугой ком одеялом. Ей давно хотелось большего. Нина ждала, что однажды отец захочет прикоснуться к ней по-настоящему, провести мозолистыми ладонями по груди, животу, бёдрам... но пока он только жадно смотрел, избегая любых вольностей. Разве что с недавних пор начал гладить её по волосам, перебирая пальцами пряди, и глухо просил не спешить, чтобы продлить свою усладу.

Внезапно тишину нарушил странный звук - приглушённый скрип, затем лёгкий стук. Нина насторожилась, прислушалась, наспех надела сорочку и выглянула в окно. Старая яблоня лениво качала ветвями, а луна заливала огород холодным серебром. Звук повторился, стал более отчётливым, будто кто-то неосторожно передвинул по полу жестянку. Над её комнатой был небольшой чердак-кладовая, куда складывали пустые банки для солений, старые одеяла и прочий хлам. Оттуда зимой дуло холодом, а летом стояла удушливая жара. "Мыши опять", - мелькнула первая мысль. Но мыши бегали тише и суетливее. И тут её осенило. Нет, это не грызуны. Это кто-то чуть покрупнее и наглее. Пройдя по комнате, она тихо отворила дверь и на цыпочках проскользнула в тёмный коридор. Приставная деревянная лестница стояла рядом с квадратным лазом, зиявшим в потолке, как чёрная пасть. Не раздумывая, Нина забралась по скрипучим ступеням и заглянула в проём.

На чердаке царил полумрак, пронизанный лунными лучами из слухового окошка. Догадка оказалась верна: в одном из этих лучей, у самого края, где доски заканчивались, образуя провал, лежал Максим. Не замечая ничего вокруг, он растянулся на пыльных половицах, согнувшись в неестественной позе и свесив голову, отчаянно стараясь заглянуть сверху в открытое настежь окно её комнаты. Вот, мелкий паршивец!

Поднявшись, Нина сделала два бесшумных шага по мягкому слою пыли. Максим был так увлечён своим занятием, что не услышал ни её шагов, ни скрипа лестницы. Стоя над ним, она смотрела на его вытянутую шею, на напряжённые лопатки под тонкой майкой. И вместо ярости её вдруг охватила жалость. Мальчишка уже вошёл в тот возраст, когда горячая дума не отпускает ни днём, ни ночью. Поэтому и пропадает в интернете, глядя на всякие непотребства. На неё он тоже пытался посмотреть: на речке, в ванной комнате на первом этаже, где имелось высокое окошко, которое теперь всегда приходилось занавешивать. А однажды даже спрятался под её кроватью, надеясь увидеть, как она готовится ко сну. Нина тогда так его оттрепала и настращала, что, казалось, навсегда отбила охоту к таким делам. Думала, урок пошёл впрок. Но соблазн, видимо, пересилил страх.

— А если сорвёшься, упадёшь и шею сломаешь? - тихо спросила она, не повышая голоса, чтобы его не напугать. - Стоит оно того?

Максим дёрнулся, ахнул и попытался резко вскочить, но лишь гулко приложился головой о балку и уставился на неё, вытаращив глаза, явно не понимая, как его идеальный план так досадно провалился. Нина присела на корточки рядом, не обращая внимания на пыль, оседающую на подоле сорочке, и потрепала брата по вихрам. Понять его было можно. В станице-то ни одной ровесницы, а в школе, куда он мотался каждое утро на автобусе, всего три девчонки, да и те на любителя. На кого ему ещё заглядываться, как не на сестру или мать? Парень растёт, взрослеет, одними картинками в интернете сыт не будешь. Именно этот голод и привёл его на чердак. Максим всё видел и теперь знает ещё одну её тайну, но Нина даже не думала смущаться или оправдываться. Не дорос ещё, чтобы вопросы старшим задавать.

— А я... Я тут мышей ловил! - выпалил он, глотая пыльный воздух и потирая ушибленный затылок. - Сам видел, крыса огромная на чердак проскочила. Решил проследить и узнать, где у неё гнездо.

— Крыса, - повторила Нина без интонации. - И ты, значит, высунулся в дыру над моей комнатой, потому что крыса решила там гнездо свить? Прямо у меня под сорочкой?

— Она могла в щель пролезть! - настаивал Максим, уже сам не веря в свою басню. - Ты же сама говорила, что у тебя в комнате по ночам шуршит!

— Шуршит у меня в голове от твоих глупостей, - парировала она и наклонилась. Её шёпот стал холодным и острым, как осколок льда. - Если ещё раз услышу шорох над головой или увижу твою рожу в том проёме, расскажу Никите, когда приедет. Скажу, что к сестре родной пристаёшь. А если болтнешь кому лишнее про меня и отца, я тебя сама в огороде закопаю, понял? А теперь марш в кровать!

— Нин... - протянул Максим, и голос его дрогнул от отчаянной смелости. - А ты можешь и мне так сделать? Ну... как отцу... Один раз всего! Просто чтобы узнать... - Заметив, как в её глазах вспыхнула искра гнева, он сбавил обороты, но не сдался. - Или... дай просто посмотреть на тебя. Ну, совсем... И я всё сразу забуду, слово даю!

Нина вздохнула, задумалась, ещё раз окинула взглядом брата - нескладного, худощавого, с горящим взглядом, в котором смешались вожделение и страх. Что ей делать? Отругать или привязать к своей тайне крепче, сделать своим сообщником? Купить молчание той монетой, которой он так жаждет. Свой - значит надёжный, а семья должна держаться друг друга. Что с неё убудет? Тело ведь для того и создано, чтобы на него смотрели. Она сделала несколько шагов назад и снова опустилась на пол, прислонившись спиной к деревянной стене. Медленно подняла руки, нащупала тонкие бретельки сорочки, спустила их с плеч, ухватилась за подол и потянула вверх.

Затаив дыхание, Максим замер у противоположной стены. Его рот приоткрылся, а по лицу пошли пятна. Шёлк мягко зашуршал, обнажая сначала округлые бёдра, а затем грудь с напряжёнными от ночной прохлады сосками. Нина не пряталась, наоборот, вызывающе вскинула подбородок. На этом стоило остановиться, но её охватил какой-то нездоровый азарт. Она провела пальцами под резинкой трусов, задержалась на миг, словно давая себе последний шанс одуматься, а затем решительно стянула их до колен и приподнялась, чтобы скинуть совсем.

Нина сидела перед братом нагая, а холодный блеск луны, падая на неё сбоку, отбрасывал глубокие тени в ложбинку между грудей и на живот. Разведя колени шире, она осторожно, кончиками пальцев, раздвинула смуглые, влажные от пережитого волнения складки, открывая брату сокровенный, розоватый просвет плоти.

— Тебя это интересовало? - прошептала Нина, глядя куда-то мимо него. - Так смотри! И помни наш уговор. Никогда и никому.

Максим зачарованно смотрел на неё с таким сосредоточенным вниманием, будто изучал сложный механизм или редкое явление природы. Смотрел долго, жадно, впитывая каждую деталь, которую раньше мог видеть только в интернете или смутно представлять в своих фантазиях. Нина сидела неподвижно, чувствуя, как под его взглядом кожа на бёдрах горит, а внизу живота пробегает предательская волна тепла. От стыда? Нет, стыд остался где-то далеко, в другой жизни. Это было пьянящее ощущение абсолютной власти. Той самой власти над мужчиной, даже если это был всего лишь её брат-сопляк, которую давало ей осознание собственной желанности. Наконец она сомкнула колени и потянулась за сорочкой.

— Всё, - сказала Нина твёрдо. - Ты удовлетворил своё любопытство, а теперь - бегом спать!

Вернувшись в свою комнату, она снова опустилась на кровать. Тишина теперь казалась иной, какой-то насыщенной, значимой. Эта ночь окончательно стёрла все старые границы. Не чувствуя никакого сожаления, Нина легла на бок, свернулась калачиком и опустила руку между бёдер. Пальцы принялись быстро и умело двигаться в теплоте, пока знакомая истома не накрыла её с головой.

***

Продолжение следует...