Елена просыпается в 6:40, как всегда. Будильник даже не успевает пикнуть — она выключает его за секунду до сигнала. Квартира ещё тёмная, только тонкая полоса света пробивается между шторами в кухне. Она лежит минуту, слушая тишину, потом тихо встаёт, стараясь не скрипнуть половицей у двери в комнату Артёма.

Ей тридцать шесть. Рост — 168, вес — 54–55 кг последние пять лет почти не меняется. Тёмно-русые волосы до лопаток, слегка волнистые, обычно собраны в низкий хвост или небрежный пучок. Лицо тонкое, скулы высокие, глаза серо-зелёные, с лёгкой дымкой, которую люди называют «грустными», хотя она давно уже не грустит по-настоящему. Кожа светлая, почти без загара — она избегает солнца, потому что быстро краснеет и обгорает. Фигура по-прежнему девичья: узкая талия, небольшая, но красивая грудь, длинные ноги. Носит простую одежду дома — хлопковые шорты, майки без рукавов, старые футболки Артёма, которые он уже вырос. На работе — строгие юбки-карандаш и блузки, каблуки 7–8 см, потому что в школе, где она преподаёт литературу, «надо выглядеть достойно».

Артём родился, когда ей было восемнадцать. Отец ушёл ещё до родов — сказал «не готов» и исчез. С тех пор их было двое. Сначала жили у её мамы, потом сняли крохотную однушку, потом, когда Артёму было десять, Елена купила эту двушку в панельке — кредит, ночные подработки репетиторством, отказ от всего, кроме самого необходимого. Теперь кредит выплачен, Артём заканчивает одиннадцатый класс, а она всё ещё просыпается в 6:40.

Она идёт на кухню босиком. Ставит чайник, достаёт две кружки — белую с надписью «Лучшая мама» (подарок Артёма на 8 Марта в девятом классе) и чёрную с надписью «Don’t panic» (его собственная). Режет хлеб, достаёт сыр, масло, вчерашние помидоры. Артём любит, когда бутерброды собраны заранее — он вечно опаздывает.

В 7:05 она тихо стучит в его дверь.

— Тёмыч, подъём.

Из комнаты доносится сонное мычание. Через три минуты он выходит — высокий (186), худощавый, но уже с мужскими плечами, волосы тёмные, чуть вьются, как у неё в молодости, глаза такие же серо-зелёные. На нём только боксёры и растянутая футболка. Он трёт глаза, подходит к ней сзади, кладёт подбородок ей на макушку — привычка с детства, только теперь он делает это стоя, а не сидя на столе.

— Доброе утро, мам.

— Доброе. Ешь быстро, электричка через двадцать пять минут.

Он садится, она ставит перед ним тарелку. Пока он ест, она пьёт кофе стоя, опираясь на подоконник, смотрит, как он мажет масло толстым слоем, как откусывает сразу половину бутерброда. Ей нравится наблюдать за ним вот так — когда он ещё сонный, беззащитный, когда не включает свою обычную подростковую иронию.

— Ты вчера поздно лёг? — спрашивает она.

— В три где-то. Физика не шла.

— А в понедельник контрольная?

— Да. Но я разберусь.

Она кивает, не спорит. Уже давно не спорит. Когда ему было четырнадцать, она пыталась его контролировать — телефон забирала, свет выключала в одиннадцать. Он орал, хлопал дверью, потом неделю не разговаривал. Потом однажды ночью пришёл к ней в комнату, сел на край кровати и сказал:

— Мам, я не маленький. Перестань меня воспитывать, как ребёнка. Просто... будь рядом, ладно?

С тех пор она старается быть рядом. Не надзирателем, а просто — рядом.

Он доедает, встаёт, подходит к ней вплотную. Обнимает одной рукой за плечи, второй рукой гладит её по спине — коротко, сильно, как будто проверяет, на месте ли она. Она прижимается щекой к его груди, вдыхает запах — сонный, тёплый, чуть мыльный.

— Ты сегодня красивая, — говорит он вдруг.

Она отстраняется, смотрит на него с усмешкой.

— Я в твоей старой футболке и с растрёпанной головой.

— И всё равно красивая.

Он целует её в макушку — быстро, привычно — и уходит умываться. Она остаётся стоять, чувствуя, как тепло от его рук медленно уходит с кожи.

Через десять минут он уже в куртке, рюкзак на одном плече.

— Я вечером задержусь, у Димона посидим после тренировки.

— До скольки?

— Не знаю. Может, до десяти.

— Напиши, когда будешь выходить.

— Напишу.

Он открывает дверь, оборачивается.

— Мам.

— Что?

— Люблю тебя.

Она улыбается — мягко, устало, но искренне.

— И я тебя, Тёмыч.

Дверь закрывается. Елена остаётся одна в тишине квартиры.

Она допивает остывший кофе, смотрит в окно на серый двор. Ей тридцать шесть, сыну восемнадцать. Между ними — целая жизнь, которую они прожили вдвоём: бессонные ночи, когда он болел, школьные собрания, где она сидела одна, первые сигареты, которые она нашла у него в кармане и молча выкинула, первые девочки, о которых он рассказывал ей шепотом, первые разбитые сердца, которые она лечила чаем и разговорами до трёх ночи.

Она красивая. Стройная. Умная. Независимая. И всё равно — каждый раз, когда он уходит, в груди остаётся маленькая пустота. Не потому, что она боится одиночества. А потому, что он — единственный человек на свете, которого она любила без условий, без оглядки, с самого первого вздоха.

Она ставит кружки в раковину, идёт собираться на работу. В зеркале в коридоре ловит своё отражение — глаза чуть усталые, но светлые. Улыбается себе — тихо, для себя.

Потому что знает: вечером он вернётся. Скинет кроссовки у порога, скажет «я дома», обнимет её так же крепко, как утром.

И этого достаточно. Пока — достаточно

Вечер.

Елена вернулась домой где-то около десяти ночи.

Ключи звякнули в замке громче, чем обычно, — пальцы плохо слушались. Дверь захлопнулась за спиной с тяжёлым стуком, и в прихожей сразу стало пахнуть вином, сигаретами и её духами, которые весь вечер смешивались с запахом чужого парфюма и офисного кофе.

Она прошла в спальню, не включая свет. Только луна через неплотно зашторенное окно бросала серебристую полосу на кровать. Лена даже не стала снимать платье. Просто упала на живот поперёк матраса, лицом в подушку. Одна нога свесилась вниз, ступня коснулась холодного пола, вторая согнулась в колене и поджалась. Подол платья задрался почти до талии, обнажив круглую, красивую попочку.

Она выдохнула — длинно, с хрипловатым стоном облегчения — и сразу провалилась. Дыхание стало глубоким, тяжёлым, с лёгким похрапыванием на выдохе. Руки лежали вдоль тела ладонями вверх, пальцы расслабленно разжаты. Волосы разметались по подушке — часть прилипла к щеке, часть упала на глаза. Губы приоткрылись, на щеке отпечаталась складка от наволочки.

Артём тихо закрыл за собой входную дверь, стараясь не звякнуть ключами. В прихожей пахло вином и её духами — сладковатыми, чуть приторными, теми самыми, что всегда витали в квартире, когда она возвращалась поздно.

Свет в комнате был выключен, только слабый отсвет уличного фонаря пробивался сквозь не до конца задёрнутую штору. И сразу стало видно её.

Попа округло поднималась, как будто специально подставленная лунному свету. Дыхание было глубоким, медленным, с лёгким похрапыванием на выдохе — она действительно отключилась.

Сердце заколотилось так, что казалось — она сейчас проснётся от этого стука.

Артём стоял в дверном проёме, не решаясь сделать шаг. Минуты две просто смотрел. Потом всё-таки подошёл — на цыпочках, как в детстве, когда боялся разбудить мать после ночной смены.

Остановился в полуметре от кровати.

«мам...» — почти беззвучно, одними губами.

Ответа не было. Только дыхание и лёгкое подрагивание плеча при каждом вдохе.

Он протянул руку — очень медленно — и кончиками пальцев коснулся её плеча. Кожа тёплая, чуть влажная от выпитого и духоты комнаты. Пальцы задрожали.

«мамуль... ты спишь?»

Ни движения.

Он опустился на колени рядом с кроватью, чтобы быть на уровне её лица. Волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, на щеке отпечаталась складка от наволочки. От неё пахло вином, сигаретами и чем-то ещё — женским, взрослым, запретным.

Рука сама собой легла ей на спину, чуть выше поясницы. Ладонь накрыла тёплую ткань платья. Он замер, ожидая, что сейчас она дёрнется, вскрикнет, включит свет. Но ничего.

Тогда он, почти не дыша, опустил ладонь ниже.

Сначала просто положил на ягодицу поверх платья — будто случайно. Сердце билось в горле. Потом чуть сжал. Мягко. Очень осторожно. Материя тонкая, под ней ощущалась только кожа и упругая теплота. Он ждал крика, пощёчины, чего угодно — но она лишь чуть шевельнула бёдрами во сне, как будто устраиваясь поудобнее.

Это движение его добило.

Пальцы задрожали сильнее. Артём провёл ладонью по изгибу — медленно, словно запоминая форму. Потом ещё раз, уже смелее, чуть прижимая. Ткань платья собралась под пальцами. Он чувствовал резинку трусиков под колготками, чувствовал, как её тело отвечает теплом даже во сне.

Дыхание стало рваным. Он понимал, что надо остановиться. Прямо сейчас. Но рука уже сама скользнула чуть в сторону, к ложбинке между ягодицами, потом обратно вверх — длинными, почти невесомыми поглаживаниями.

Елена вдруг тихо выдохнула — протяжно, с лёгким стоном во сне. Бёдра снова чуть сдвинулись, как будто навстречу ладони.

Он замер. Испугался так, что на секунду перестал дышать.

Но она не проснулась.

Тогда Артем, уже почти теряя контроль над собой, наклонился ближе. Нос почти касался её волос. Вдохнул запах — вино, шампунь, пот, женщина. Ладонь осталась лежать на её попе — тёплой, тяжёлой, собственнической. Он не гладил больше, просто держал, чувствуя, как пульс бьётся у него в пальцах и где-то там, под его ладонью, тоже есть свой, медленный, сонный ритм.

Долго так стоял — наверное, минут десять. Просто держал её за попу, пока она спала, а в голове крутился только один и тот же вопрос: «А если я сейчас чуть сдвину ткань? Если я просто посмотрю? Если я...»

Но он не сдвинул.

Вместо этого очень медленно, словно боясь сломать заклинание, убрал руку. Поднялся. Ещё раз посмотрел на неё — на задравшееся платье, на спущенные колготки, на спокойно дышащую спину.

Потом развернулся и пошёл к себе в комнату — на негнущихся ногах, с таким стояком, что было больно идти.

Закрыл дверь. Прижался лбом к косяку.

И только тогда, уже в темноте своей комнаты, позволил себе выдохнуть — длинно, с дрожью.

Он знал, что эту картинку — её спящую, беззащитную, тёплую под его ладонью — он теперь будет прокручивать в голове ещё очень долго. Может быть, всю оставшуюся жизнь.

Артём сидел в своей комнате минут сорок, уставившись в потолок. Сердце всё ещё колотилось, как после бега, а в голове крутился один и тот же кадр: её спина, задравшееся платье, тепло под ладонью, то, как она чуть шевельнулась во сне, будто ответила. Возбуждение не отпускало — наоборот, становилось только хуже. Мысли путались, стыд боролся с желанием, и желание медленно побеждало.

В какой-то момент он просто встал. Ноги сами понесли обратно в её комнату.

Дверь он оставил приоткрытой в прошлый раз — теперь просто толкнул её чуть шире. Лунный свет всё так же падал косой полосой через окно, освещая кровать. Она не пошевелилась. Всё та же поза: на животе, ноги чуть расставлены, платье смялось вокруг талии, одна колготка сползла до середины бедра.

Он подошёл ближе. Дыхание было таким громким в тишине, что он сам себя боялся услышать.

Сначала просто постоял, глядя. Потом медленно опустился на край кровати — матрас прогнулся под его весом, и она чуть качнулась, но не проснулась. Он замер, считая секунды.

Рука легла ей на спину — выше, чем раньше. Пальцы скользнули по позвоночнику вниз, к пояснице. Платье было тонким, почти невесомым. Он собрал ткань в кулак, очень медленно, сантиметр за сантиметром поднимая подол выше.

Когда подол собрался на уровне талии, он увидел: трусиков действительно нет. Только голая кожа, мягкие изгибы, тень между бёдер. От этого вида у него перехватило дыхание. Он замер, боясь даже моргнуть.

Мама дышала ровно, глубоко. Ни малейшего признака пробуждения.

Артём наклонился ближе. Волосы упали ему на лицо, он их откинул дрожащей рукой. Потом, словно во сне сам, наклонился ещё ниже и коснулся губами её плеча — едва ощутимо, одним лёгким касанием. Кожа была тёплой, пахла вином и её телом. Он задержал губы там на секунду, две... потом переместился выше, к шее. Поцеловал чуть сильнее, чувствуя, как под губами бьётся пульс — медленный, сонный.

Она тихо вздохнула во сне. Не проснулась, но вздох был другой — мягче, протяжнее.

Это придало ему смелости.

Он лёг рядом, осторожно, чтобы не разбудить. Прижался всем телом к её боку — грудью к её спине, бёдрами к её бёдрам. Рука легла на талию, потом скользнула ниже, обхватила ягодицу. Он просто держал, чувствуя тепло, упругость, как она заполняет ладонь. Другой рукой он обнял её за плечи, притягивая ближе. Его дыхание касалось её уха.

Тёма лежал так долго — наверное, минут десять или больше. Просто прижимался, вдыхал её запах, чувствовал, как её тело расслабленно лежит в его объятиях. Возбуждение было почти болезненным, но он не двигался дальше. Только целовал — шею, плечо, лопатку. Медленно, почти благоговейно.

"Это происходит не со мной", - подумал Артем раздвигая границы отношений с мамой. Голова не соображала, а тело, руки не останавливались и тоненький халат уже сползал с плечь и упорно спускался, сминаясь, к животу.

Сердце стучало так сильно и быстро, что казалось, сейчас вырвется из груди и останется лежать на полу. Всё тело было горячим, кожа горела, особенно там, где он прижимался к ней: грудь, живот, бёдра. Руки дрожали — не мелко, а крупно, как после сильного испуга или огромной физической нагрузки.

Не понимая как, но его член уже был на свободе, упираясь в родное лоно. От горячего ощущения комфорта, влаги, жара и страсти, Артем изверг сперму между горячих булочек мамы.

В голове — белый шум.

Мысли не складывались в предложения. Только обрывки: «я это сделал», «она не проснулась», «она голая», «я трогал её грудь», «она такая мягкая», «я мог бы...», «надо уходить», «ещё чуть-чуть», «это неправильно», «но я хочу ещё». Всё смешалось в кашу, и от этого качало, как на карусели.

Встал с кровати — ноги дрожали.

Перед тем как уйти, он наклонился ещё раз и поцеловал её в висок — долго, нежно, как будто прощался.

Она так и не проснулась.

Он вышел в коридор, закрыл дверь почти бесшумно. Прислонился спиной к стене и долго стоял в темноте, пытаясь отдышаться.

В голове было пусто и одновременно полно. Он знал, что завтра будет стыд. И страх. И вина. Но прямо сейчас, в этот момент, в нём жило только одно чувство — он наконец-то прикоснулся к тому, о чём думал годами. И это было сильнее всего остального.