Бункер. Часть 6.

Глава 18. Принятие.

Том продолжал двигаться по инерции. Волна только что пережитого накрыла его с опозданием — когда непосредственная угроза в лице Виктора исчезла, дверь закрылась и они остались вдвоём. Осознание того, что только что произошло, обрушилось на него всей своей тяжестью. Его выебали в жопу. По-настоящему. Не дилдом, не пробкой, а настоящим членом, который входил в него глубоко и грубо, пока он лежал, уткнувшись лицом в пизду своей матери. Он чувствовал, как из его все еще приоткрытого ануса тёплыми, густыми струйками медленно вытекает сперма Виктора, стекает по внутренней стороне бёдер. Это ощущение было невыносимым. Липким. Чужим. Оно жгло кожу сильнее любого стыда.

Он наклонился ниже, обхватил мать руками, прижался лицом к её шее. Его тело начало сотрясаться от рыданий, которые он больше не мог сдерживать. Горячие, солёные слёзы потекли по его щекам — сначала редкими каплями, потом сплошным потоком. Его пальцы судорожно впивались в её плечи. Он не мог остановиться. Не мог дышать. Он плакал и буквально вжимался в нее всем телом, как будто пытался спрятаться внутри неё целиком, вернуться туда, откуда вышел когда-то, в то единственное безопасное место.

— Мам... мам... — его голос был сдавленным, разбитым, тонким, как в детстве, полным того самого первобытного ужаса, с которым ребёнок просыпается от кошмара и ищет защиты. — Он... ебал меня... по-настоящему...

Эмили обхватила его обеими руками, прижимая к себе так крепко, как только могла. Её ладони заскользили по его влажной, дрожащей спине — медленно выписывая круги на лопатках, спускаясь к пояснице, снова поднимаясь к плечам. Она чувствовала, как под её пальцами дрожит каждый мускул, как сотрясается его тело от беззвучных рыданий.

— Тихо, тихо, малыш, — зашептала она, прижимаясь губами к его виску, к мокрой от слёз коже. — Я здесь. Я с тобой. Мы вместе.

Её ноги, всё ещё обхватывающие его бёдра, чуть сильнее сжались, удерживая его внутри, не давая выскользнуть. Она ритмично, почти незаметно покачивала тазом — лёгкими, плавными движениями снизу вверх, навстречу его расслабленному телу. Каждое такое движение заставляло его член, всё ещё твёрдый, глубже погружаться в неё, напоминая ему, что он не один. Её внутренние мышцы мягко сжимались вокруг него в такт этим движениям, обволакивая теплом, успокаивая, забирая часть его боли, растворяя напряжение в горячей, влажной глубине её тела.

— Это просто тело, малыш, — прошептала она, прижимая его голову к своей груди. — Просто дырочки.

Её сердце так сильно билось, что, казалось, вот-вот проступит сквозь тонкую кожу. Она взяла его ладонь и прижала к этому месту, чтобы он чувствовал ритм, чтобы почувствовал доказательство того, что она здесь, с ним.

— Вот чувствуешь? Это я. Твоя мама. И я всегда буду с тобой.

Она нежно поцеловала его в висок, в мокрые от слёз волосы, потом в щёку, в уголок губ.

— Посмотри на меня, — тихо попросила она, и когда он поднял на неё глаза, красные, опухшие, потерянные, она заглянула в них с той бесконечной глубиной, на которую способна только мать. — Мы... мы здесь, вместе. Ты сейчас внутри меня. В том самом месте, где ты рос девять месяцев. Откуда вышел в этот мир, мой маленький. Ты слышишь? Ты во мне. Самый родной. Самый близкий. Мы — мама и сын. Это у нас никто не отнимет. Никогда.

Её рука скользнула с его затылка вниз, по позвоночнику, к пояснице, потом ниже, пальцы легонько сжали его ягодицу, вжимая его ещё глубже. Её движения тазом стали чуть заметнее, чуть ритмичнее, и её голос, когда она заговорила снова, приобрёл новые интонации — низкие, тягучие.

— Чувствуешь, как моя пизденка обнимает твой член? — прошептала она ему на ухо, и её дыхание было горячим и влажным. — Как она сжимается вокруг тебя? Держит тебя? Не отпускает? Она всегда будет держать тебя, малыш. Она нуждается в тебе. Я нуждаюсь в тебе.

Её пальцы гладили его поясницу, спускались ниже, скользили по ложбинке между ягодицами, совсем легонько, почти не касаясь, просто напоминая, что она рядом, что она чувствует его всего, без остатка.

— Каждая клеточка моего тела хочет, чтобы ты был во мне, — продолжала она, и в её шёпоте звучала такая пронзительная, тёплая близость, такая бездонная материнская нежность, что каждое слово окутывало его израненную душу, убаюкивало, возвращало домой. — Ты мой. Весь. И твой член — мой. И пока ты во мне — ты дома.

Она снова поцеловала его — на этот раз в губы. Поцелуй был долгим, тёплым, полным той особой нежности, какая бывает только между самыми близкими людьми. Его губы дрогнули, а потом ответили ей — сначала робко, неуверенно, словно он боялся спугнуть эту нежность, а потом смелее, требовательнее, вкладывая в поцелуй всё, что не мог высказать словами.

И она почувствовала — его тело начало расслабляться. Сначала плечи, которые он держал напряжёнными, словно готовясь к новому удару, медленно опустились. Потом спина, всё ещё вздрагивающая от рыданий, стала мягче под её пальцами. Его дыхание, ещё недавно рваное и прерывистое, выровнялось, задышало в такт с её дыханием, сливаясь в один медленный, успокаивающий ритм.

Он крепче обнял её — обеими руками, прижимаясь всем телом, как в детстве, когда просыпался от кошмара и искал её тепло. А потом, почти незаметно, его бёдра начали двигаться. Медленно, глубоко, осторожно — он входил в неё чуть глубже, нащупывая тот самый ритм, который успокаивал его лучше любых слов. Это была его естественная потребность — быть внутри мамы, чувствовать её, теряться в ней, находить себя заново в этом единственном убежище, которое у него осталось.

Эмили прижалась к сыну ещё теснее, её руки обхватили его влажную спину, пальцы нежно перебирали волосы на затылке. Она двигала тазом навстречу его медленным, глубоким движениям — плавно, ритмично, убаюкивая его внутри себя, как когда-то убаюкивала в колыбели, в самом тёплом и безопасном месте, которое она могла ему дать.

— Всё хорошо, мой мальчик, — прошептала она, её губы касались влажной кожи, дыхание согревало висок. — Ты дома. Ты всегда будешь дома.

Том лежал на матери, его тело расслабилось, и напряжение постепенно покидало его. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Его член всё ещё был внутри неё, и он ощущал, как мама мягко, ритмично сжимает его внутренними мышцами — эти лёгкие, тёплые пульсации посылали по всему телу волны глубокого, успокаивающего наслаждения. Он лежал, прислушиваясь к её ровному сердцебиению, и вопрос, который назревал всё это время, наконец, прорвался наружу тихим, надтреснутым шёпотом, в котором смешались боль, непонимание и детская жажда справедливости:

— Мам... почему он это делает с нами? Что мы ему сделали?

Эмили не ответила сразу. Она продолжала гладить его по голове, пальцами перебирая влажные, спутанные волосы, и смотрела в потолок из голого бетона, в маленькие, всё видящие линзы камер.

— Мы ничего ему не сделали, малыш. Ничего. — Её голос был тихим, усталым, но твёрдым. — Мы не украли у него деньги. Мы не оскорбили его. Мы даже не знали его. Мы просто... оказались. Как листок на ветру, который прибило к его ногам. Как мышка на дороге перед машиной. Никакой причины. Никакого смысла.

Она тяжело вздохнула.

— Ты знаешь, почему лев в саванне убивает антилопу? — спросила она вдруг. — Не потому, что антилопа его обидела. Не потому, что она сделала что-то плохое. А потому что он голоден. И потому что может. У него есть когти, клыки, сила. А у антилопы — только быстрые ноги, и то не всегда спасают. Вот и вся причина.

Её рука продолжала гладить его по голове, медленно, убаюкивающе.

— Виктор... он как тот лев. Мы ничего плохого ему не сделали. Мы просто были. Мать и сын. И он увидел в нас идеальную игрушку, которую захотел получить. Это могли быть другие. Любая другая мама с сыном, которые попались бы ему под руку. Но так получилось, что повезло нам.

Она повернула голову и посмотрела на него — в его красные, опухшие от слёз глаза.

— Не ищи в этом смысла, солнышко. Не ищи вины. Её нет. Есть только сила и слабость. Есть только хищник и жертва. Камень падает вниз, лев ест антилопу, вода течёт под гору. Так устроен этот мир. Ну а мы... — она горько усмехнулась, — а мы просто оказались на его пути. И теперь мы здесь.

— Он просто монстр, — выдохнул Том, и в его голосе, впервые за всё это время, звенела неподдельная, чистая ненависть. — Это же несправедливо! Кто вообще дал ему право так поступать с нами?!

Эмили замерла на мгновение, её рука на мгновение остановилась в его волосах, а потом продолжила своё успокаивающее движение.

— Монстр... — повторила она за ним задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Знаешь, малыш, у всех людей есть мечты. Фантазии. Тёмные или светлые, плохие или хорошие. Одни люди так и остаются в своих мечтах. Они сидят годами и думают: «вот бы сделать это», «а что если я попробую, то», «да вот я бы ему показал». Но они не делают ни шага, чтобы это осуществить. Их держит страх. Закон. Совесть. Слабость. Чужие мнения. Они боятся осуждения, наказания, неудачи.

Она сделала паузу, её пальцы перебирали его волосы, а бёдра чуть заметно покачивались, напоминая, что он всё ещё внутри неё.

— А есть другие люди. Как Виктор. У них тоже есть мечты. Только эти люди... они... сильные. Они не ждут, пока всё произойдёт само собой. Они не ждут, пока кто-то даст им разрешение или право. Они точно видят свою цель — и идут к ней. Несмотря ни на что. Преодолевая всё на своём пути. Им плевать на мнение общества. Плевать на законы. Плевать на то, что другие скажут «нельзя».

Её голос стал тише, но в нём появилась странная, уважительная нотка.

— Виктор осуществил свою мечту. Он построил этот бункер. Продумал каждую мелочь — от вентиляции до этих пробочек. Он создал всё это сам. Он сам себе дал право поступать так, как хочет. В его мире — он король. А королям не нужно разрешение. Они просто берут то, что хотят.

Она замолчала на мгновение, собираясь с мыслями, и в этой тишине её бёдра всё так же ровно, ритмично поднимались навстречу его движению вниз, удерживая его член глубоко внутри себя — тёплое, пульсирующее напоминание о том, что они вместе, они живы.

— А справедливость... — продолжила Эмили, и её голос стал суше, холоднее, в нём прорезались металлические нотки. — Знаешь, из того мира, где все так любят рассуждать про справедливость, нас просто отправили на утилизацию. Без лишних вопросов.

Она смотрела в потолок, на камеры, но видела совсем другое.

— Моя родная сестрёнка Клэр, с её муженьком-адвокатом, — она произнесла это с такой горькой, ледяной усмешкой, что Том невольно поёжился, — они написали в некрологе, что я — алкоголичка, села пьяная за руль и убила нас обоих. Им было так удобно. Они получили страховку — почти миллион долларов. И теперь, наверное, продают наш дом и даже не вспоминают наши имена.

Её рука продолжала гладить его по голове, но движения стали механическими, словно она говорила о чём-то далёком и неважном.

— Полицейским было лень отрывать жирные задницы от кресел. Они поверили, что тела в машине — наши. И дело закрыли. Быстро, чисто, без лишних вопросов. Экспертизу делать не стали — родственники же отказались. Все довольны, все счастливы. Никто не искал нас. Никто не спрашивал, куда мы делись. Всем было плевать.

Она замолчала на мгновение, и в этом молчании было больше горечи, чем в любых словах.

— Справедливости нет, малыш. Там, наверху, — она кивнула куда-то в сторону потолка, — куча рассуждений о правах, о морали, о том, что правильно, а что нет. А на деле — просто лицемерные, жирные, самодовольные ублюдки, которые думают только о своей шкуре и своих деньгах.

Её голос стал тише, но твёрже.

— А здесь... здесь хотя бы есть чёткие правила. И нет лжи. Он не притворяется нашим другом. Он не обещает, что всё будет хорошо. Он просто берёт то, что хочет. И мы знаем цену за каждый прожитый день. И это работает, Том. Это честно. Жестоко, да, но честно.

Она прижала его голову к своей груди, туда, где ровно и сильно билось сердце.

— А те, кто должен был нас искать, кто клялся, что любит нас... — она сглотнула, и в её голосе на секунду дрогнула боль, но она тут же задавила её. — Они предали нас так легко, будто выкинули мусорное ведро. Виктор хотя бы честно признаёт, что мы для него — секс-игрушки. А для них мы были даже не людьми. Просто цифрами в страховой квитанции. Они предали нас ещё до того, как Виктор впервые прикоснулся к нам. Они просто похоронили нас заживо, даже не моргнув глазом.

Том долго молчал, переваривая её слова. Его дыхание постепенно выровнялось, тело перестало вздрагивать. Он всё ещё был внутри неё, чувствовал, как её внутренние мышцы мягко, ритмично сжимаются, посылая по телу волны странного, успокаивающего тепла. Но в голосе, когда он заговорил, снова прорезалась та детская, обидчивая нотка, которая, казалось, уже умерла в нём.

— Мам, — прошептал он, уткнувшись носом в её шею. — Я знаю, что ты скажешь дальше.

Пауза. Он сглотнул.

— Скоро ты скажешь, что мы должны быть благодарны ему. — Его голос дрогнул, но он продолжил, с каким-то отчаянным вызовом. — За то, что кормит. За то, что не бьёт просто так, без причины. За то, что не пытает каждый день. За то, что не убил нас в первую же ночь. За то, что дал нам время подготовиться. Привыкнуть. Научиться принимать его член во все дырочки.

Он всхлипнул, но в этом всхлипе было больше злости, чем боли.

— Ты ещё скажи, что у него есть право делать с нами всё, что он захочет. Что мы заслужили это. Что так и надо. Что это справедливо.

Он уткнулся лицом в её шею, но не для того, чтобы спрятаться, а чтобы не видеть её глаз, в которых он боялся прочесть подтверждение.

Эмили молчала несколько долгих секунд, её рука продолжала гладить его по голове, но теперь в этом движении чувствовалась какая-то новая, тяжёлая задумчивость. Когда она заговорила, голос её был тихим, ровным, почти безэмоциональным — как у врача, сообщающего неизбежный диагноз.

— Ты прав, малыш, — сказала она наконец. — Именно это я и скажу. Просто, потому что по-другому мы не выживем.

Она прижала его голову крепче, чувствуя, как он замер в ожидании.

— Знаешь, малыш, мы не можем ненавидеть его каждый день. — Она сделала паузу. — Ненависть — это огонь, который жжёт изнутри. Если мы будем гореть им каждую секунду — мы просто сгорим. Мы не сможем смотреть на него спокойно. Мы будем вздрагивать, когда он подходит. Сжиматься, когда он прикасается. Наши глаза будут выдавать нас.

Она взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя.

— А он увидит это. Он поймёт, что мы не приняли правила. Что мы сопротивляемся внутри, даже если мы будем всё делать правильно. И тогда мы перестанем быть для него идеальными игрушками. А что произойдет дальше, ты прекрасно знаешь.

Она замолчала на мгновение, и в тишине было слышно только их дыхание и ровный гул вентиляции.

— Поэтому мы должны ценить то, что у нас есть. И за это — да, быть благодарными. Потому что этого могло и не быть. И я уже тысячу раз уже говорила тебе, какой у нас выбор. И не надо, слышишь, не надо сравнивать свои детские фантазии о справедливости с реальностью.

Она замолчала на мгновение, а когда заговорила снова, в её голосе появилась та самая металлическая, ледяная нотка, от которой Тому всегда становилось не по себе.

— Право? — переспросила она. — А я тебя спрошу: а кто отнимет у него это право? Кто осудит его? Нас нет. Нас даже не похоронили, нас утилизировали, как мусор. В том мире, наверху, мы уже мертвы. Наши имена вычеркнуты. Для всех — мы даже не просто исчезли, а нас как будто и не существовало вовсе.

— Он охотник. Мы — его добыча, — продолжала Эмили, и в её голосе появилась странная, отстранённая убеждённость. — А когда охотник поймал зверя, он может делать с ним всё, что захочет. Может съесть. Может содрать шкуру и повесить на стену как трофей. Может продать. Может отдать в зоопарк, где его будут показывать на потеху посетителям.

Эмили повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Так что да. У него есть это право. Право сильного. Единственное право, которое работает в этом мире по-настоящему.

Том шмыгнул носом, уткнувшись лбом в её ключицу, и пробормотал тихо, почти неслышно:

— Мам... Мам, но это же нечестно...

В его голосе уже не было той отчаянной, рвущейся наружу ярости, что звучала минуту назад. Не было протеста. Не было требования справедливости. Был только растерянный, детский вопрос — такой, с каким ребёнок приходит к матери, когда его несправедливо наказали

И в этом тихом, безвольном «нечестно» Эмили услышала принятие. Не согласие, но признание реальности такой, какая она есть. Без иллюзий. Без надежды на чудо.

— Нечестно, — повторила Эмили за ним, и в её голосе появилась горькая усмешка. — Да, малыш. В том мире, где мы жили, все постоянно говорили о справедливости. О правах человека. О том, что можно делать, а что нельзя. О морали, о совести, о том, как надо поступать правильно.

Она горько усмехнулась, глядя в бетонный потолок.

— А как представилась возможность — нас выкинули как мусор. Даже не задумались.

Её рука, лежавшая на спине Тома, медленно скользнула вниз, к пояснице, потом ниже, к ягодицам. Легко, почти невесомо, пальцы прошлись по ложбинке, по горячей, влажной коже.

— А здесь, где мы сейчас, — продолжила она, и в голосе её появилась странная, спокойная убеждённость, — здесь как раз всё честно. Виктор сразу, с первого дня, сказал нам, для чего мы здесь. Никакой лжи, никаких обещаний, никакой фальши. Просто секс-игрушки. Просто дырочки для ебли.

Её палец нашёл его анус — расслабленный, припухший, влажный после всего. Она коснулась его кончиком пальца, погладила по краю, массируя круговыми движениями.

— Ты же сам слышал, как он сказал: «Скоро все ваши дырочки заработают в полную силу». Он не обманывал нас. Он просто берёт то, что хочет, и кормит нас за это. Это и есть справедливость. Простая и понятная. Без лицемерия.

Её палец медленно, плавно вошёл внутрь — на одну фалангу, на две. Она чувствовала, как его тело вздрагивает, как внутренние мышцы сжимаются вокруг её пальца, но в этом сжатии уже не было сопротивления, только рефлекс. Она начала двигать пальцем — медленно, ритмично, вставляя и вынимая, вставляя и вынимая, как будто продолжая тот урок, который начала сегодня.

— Это честная сделка, малыш. — Голос Эмили стал ниже, в нём появилась та тягучая, тёмная интонация, которую Том уже научился узнавать. Её палец продолжал медленно двигаться внутри него, растягивая, дразня, напоминая. — Виктор не обещал нам свободу. Не обещал, что когда-нибудь отпустит. Он с первого дня сказал нам прямо: «Вы здесь, чтобы вас ебали. Чтобы все ваши дырочки работали в полную силу». Никакой лжи, никаких надежд — просто правда.

Она приподняла бёдра, чуть глубже принимая его член, и тихо выдохнула.

— И он свою часть выполняет идеально. Посмотри вокруг. Нам тепло. Нам сухо. Нас кормят вкусной едой. У нас есть чистая вода, свежий воздух. Он заботится о нас лучше, чем многие мужчины заботятся о своих семьях.

Её палец ускорился, входя и выходя в ритме, который отзывался дрожью во всём его теле.

— А мы? Мы должны выполнять свою часть. — Её палец скользнул глубже. — Ебаться с утра до вечера. Работать всеми дырочками. Принимать его член, и другие члены, если он захочет нами поделиться. С благодарностью, с готовностью принимать сперму в рот, в наши дырочки, которые для этого и созданы.

Она задвигала пальцем быстрее, глубже, чувствуя, как его дыхание сбивается, как он вздрагивает в такт её движениям.

— Потому что мы его вещи, мы его секс-игрушки. И это то, что мы обязаны делать. Это и есть наша работа. Наш долг. И это честно. Справедливо. Он даёт нам жизнь, а мы даём ему наши тела. Каждый получает своё. И по большому счету, это и не такая уж большая плата, за то, что мы имеем.

Том молчал. Он просто лежал, ощущая тепло её тела, её палец внутри себя, её тихий, убаюкивающий голос, и постепенно всё остальное — страх, стыд, боль — начало таять, уступая место чему-то другому. Возбуждение, которое она так умело разжигала всё это время, больше не сдерживалось ничем. Оно нарастало медленно, глубоко, заполняя каждую клеточку его тела, пока не стало невыносимым.

Он подался вперёд, вошёл в неё до самого основания, замер на мгновение, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и кончил — долго, глубоко, со стоном, утонувшим в её шее.

Потом, как это уже стало привычкой, он сполз вниз и вылизал её пизденку дочиста, собрав языком всё — свою сперму, её смазку. Только после этого он лёг рядом, положил голову ей на плечо и затих.

Они лежали так в тишине, нарушаемой только ровным гулом вентиляции. Каждый погружённый в свои мысли. Эмили смотрела в потолок, на маленькие огоньки камер, и думала о том, сколько ещё таких дней впереди. Том просто закрыл глаза и слушал её сердцебиение.

Она почувствовала, как его дыхание становится ровнее, глубже — он засыпал. Она уже хотела напомнить про то, что надо помыться, но посмотрела на его измученное лицо, на тёмные круги под глазами — и не стала. Вместо этого она поцеловала его в лоб и тихо сказала:

— Том, давай.

Он, не открывая глаз, просто кивнул, развернулся во сне, лёг головой на её бедро и прижался лицом к её пизденке, уткнувшись носом во влажные, тёплые складки. Эмили положила руку ему на голову, и ее пальцы зарылись в его волосы.

Том вздохнул во сне, приоткрыл губы и замер. Напряжение этого длинного, бесконечного дня наконец отпустило его.

Глава 19. Воплощение мечты.

Утром всё началось как обычно — если только слово «обычно» могло хоть как-то описывать их жизнь.

Эмили проснулась первой. Ещё не успев открыть глаза, ещё плавая в остатках сна, она сделала то, что стало таким же естественным, как дыхание — приподнялась на локте, перенесла ногу через тело сына и мягко, привычно опустилась на его член. Он вошёл в неё легко, послушно, заполнив до основания.

Том проснулся от этого ощущения — знакомого, влажного тепла, сжимающего его плоть, и мамина пизда на его члене была лучшим будильником, который он мог вообразить. Он потянулся, с хрустом в спине, разминая затёкшие за ночь мышцы, открыл заспанные глаза и улыбнулся:

— Доброе утро, мам.

Эмили наклонилась, мягко поцеловала его в губы, задержавшись на мгновение, и ответила с тёплой, усталой нежностью:

— Доброе утро, малыш.

Они двигались медленно и чувственно, без спешки. Утро принадлежало только им — Виктор ещё не пришёл. Были только они вдвоём, её бёдра, плавно покачивающиеся на нём, его руки на её талии, их тихие вздохи, смешивающиеся с гулом вентиляции.

Том кончил быстро — утро всегда было щедрым на быстрые оргазмы, тело отдыхало всю ночь и жаждало разрядки. Эмили почувствовала, как горячая струя спермы заполняет её, и на она мгновение замерла, чувствуя, как теплая волна распространяется по ее телу.

Потом она перевернулась на спину и широко раздвинула ноги. Том немедленно оказался между них, даже быстрее, чем она успела подумать. Его лицо склонилось к её промежности, и он нежно поцеловал её в те, другие губки, как целуют самое родное и любимое. Потом поднял голову и, глядя на неё сонными, но счастливыми глазами, улыбнулся:

— Доброе утро, мам. Я люблю все твои губки.

Эмили погладила его по голове и улыбнулась в ответ. Её сын. Её мальчик. Её всё.

Том с явно видимым наслаждением вылизывал мамину пизденку — медленно, глубоко, с той особой тщательностью, с какой делают только то, что действительно любят. Его язык скользил по влажным складкам, собирая остатки спермы и утренней смазки, иногда ныряя внутрь, иногда возвращаясь к набухшему клитору. Эмили гладила его по голове, пальцы мягко перебирали чёрные волосы, изредка чуть направляя его движения, когда хотела, чтобы он задержался подольше в особо чувствительном месте.

Шипение гидравлики и тяжёлые шаги по бетону не заставили их прерваться. Том продолжал вылизывать мать с той же сосредоточенной нежностью, ни на секунду не сбавляя ритма, за время, проведенное в бункере, они усвоили, что Виктор не любит, когда его приход нарушает их занятия. Эмили лишь приоткрыла глаза, сквозь ресницы наблюдая, как Виктор ставит поднос с завтраком на пол у решётки.

Он отпер замок, вошёл в камеру и остановился, глядя на них с лёгкой, довольной улыбкой в уголках губ.

Виктор присел на корточки у края матраса, опершись локтями о колени, и с явным удовольствием наблюдал, как Том вылизывает мать. Его взгляд скользил по влажным губам мальчика, по тому, как язык старательно обрабатывает каждую складочку. Уголки его губ приподнялись в довольной ухмылке.

Он протянул руку и потрепал Тома по голове.

— Нравится, Том? — спросил он вкрадчиво, с той особенной интонацией, которой спрашивают про любимое лакомство. — Вкусная у мамы пиздёнка по утрам?

Том, не отрываясь от дела, только кивнул, мотнув головой в такт движению. Его язык задвигался ещё усерднее, словно он хотел подтвердить ответ делом.

Виктор ещё раз потрепал его по затылку, одобрительно хмыкнул и поднялся.

— Ладно, — сказал он, отряхивая колени. — Вам ещё весь день ебаться, успеете нализаться. А пока — становись на четвереньки. Оба. Попками ко мне.

Эмили и Том, не обмениваясь взглядами, мгновенно поднялись. Тела, давно привыкшие к мгновенному подчинению, сработали быстрее мысли. Они встали рядом на колени, выгнув спины и высоко подняв попы — две одинаковые позы, два открытых, готовых отверстия. Эмили накрыла ладонью руку сына, лежащую на матрасе, и крепко сжала её.

Виктор неторопливо снял брюки. Его член уже стоял — твёрдый, тяжёлый, с тёмно-багровой головкой, блестящей от предэякулята. Он взял тюбик с лубрикантом, выдавил обильную порцию себе на член, растёр ладонью по всей длине, затем нанёс густой холодный гель на анус Эмили.

Он вошёл в неё одним уверенным, плавным движением. Глубоко. До упора. Эмили выдохнула сквозь стиснутые зубы, ощущая, как член Виктора заполняет её целиком, скользя миллиметр за миллиметром по чувствительным стенкам её прямой кишки. Это было не больно — уже не больно. Это было ощущение власти, чужой, абсолютной, пронзающей её насквозь, и от этого внизу живота разливалось странное, тягучее тепло.

Пока он размеренно и глубоко трахал Эмили, его пальцы снова потянулись к тюбику. Он нанёс лубрикант на анус Тома — щедро, тщательно, массируя круговыми движениями расслабленное, припухшее после вчерашнего секса отверстие. Затем вышел из Эмили с влажным, чмокающим звуком и сразу же, без паузы, приставил головку к анусу Тома.

Том вздрогнул, когда широкая, тугая головка начала раздвигать его мышечное кольцо. Это ощущение было невозможно забыть — чужой, живой член, входящий в него, растягивающий, заполняющий — горячая, пульсирующая плоть, каждый миллиметр которой он чувствовал внутренними стенками. Виктор вошёл медленно, но без остановок, дюйм за дюймом погружаясь в него, пока его лобок не прижался к ягодицам Тома. Он замер, чувствуя себя до предела заполненным, пронзенным насквозь.

Эмили снова сжала его руку крепче и прошептала:

— Я с тобой, малыш. Расслабься. — Голос Эмили был тихим, но в нём звучала та особая, убаюкивающая сила, которая всегда действовала на Тома. — Не сжимайся, просто прими его. Почувствуй, как он заполняет тебя изнутри, как это тепло расходится по всему телу, от копчика до самого позвоночника. Не борись, просто отдайся ему целиком.

Она повернула голову, насколько позволяла поза, и поймала его губы глубоким, влажным поцелуем. Её язык скользнул внутрь его, сплетаясь с его языком, даря ему ту единственную близость, которая была только у них двоих.

Виктор трахал их попеременно. Несколько глубоких фрикций в Томе — мальчик вздрагивал, сдавленно дыша, но не отстранялся, не сопротивлялся. Потом член выходил, влажный и блестящий, и тут же входил в Эмили — она встречала его глубоким, принимающим стоном. Потом снова в Тома, глубже, ритмичнее, заставляя его тело привыкать и подчиняться.

Наконец Виктор вогнал член в Тома до упора, замер на мгновение, и Том почувствовал, как глубоко внутри его прямой кишки начинает волнами разливаться горячее, густое тепло, заполняя его чужим семенем до краёв. Он замер, чувствуя, как каждая пульсация отдаётся во всём теле.

Виктор медленно вышел, его член, всё ещё твёрдый, блестящий от смазки и спермы, оставил после себя приоткрытое, влажное отверстие.

— А теперь на колени, лицами ко мне, — скомандовал он.

Они развернулись, встали рядом на колени, подняв головы. Эмили не нужно было объяснять — она сразу подалась вперёд и взяла его член в рот, глубоко, до самого основания, работая языком и глоткой с отчаянной преданностью.

Том посмотрел на мать, на то, как её губы жадно вбирают чужую плоть, как она двигает головой в глубоком, размеренном ритме, и сам придвинулся ближе. Эмили поймала его взгляд и, медленно выпустив член изо рта, направила влажную головку к губам сына.

— Сначала поцелуй, — шепнула она, и Том послушно прильнул губами к головке, целуя её так же, как целовала ее мать — нежно и искренне. Потом приоткрыл рот и начал сосать, вбирая член насколько хватало умения.

Эмили тут же припала губами к основанию члена, целуя натянутую кожу, и пальцами принялась ласкать мошонку — перебирать тяжёлые яички, массировать, гладить, чувствуя довольное дыхание Виктора. Том сосал с усердием, его щёки втягивались, язык работал вдоль ствола.

Она оторвалась от основания, подалась чуть выше и стала целовать член сбоку, в то время как Том выпустил его изо рта, давая ей место. Теперь она взяла глубоко, почти до рвотного рефлекса, а Том приник к основанию, целуя и облизывая всё, до чего мог дотянуться.

Они менялись плавно, словно в замедленном танце — рты встречались на члене, сменяя друг друга, языки сплетались на чужой плоти, губы передавали головку от матери к сыну и обратно. В какой-то момент Эмили прошептала, почти касаясь губами головки:

— Не забывай про уздечку, малыш. Вот здесь, — она провела языком по чувствительному местечку под головкой, — самое приятное место. Проведи по нему языком, когда будешь брать в рот.

Том кивнул, принимая член обратно, и его язык тут же нашёл это место и заскользил по нему. Эмили положила руку ему на затылок и нежно, но сильно надавила, направляя глубже.

— Глубже, малыш, надо взять его полностью. Расслабь горло.

Она надавила. Том послушно двинулся вперёд, принимая член Виктора всё глубже. Его губы скользнули по стволу, языком он чувствовал пульсацию крови под тонкой кожей. Когда головка упёрлась в нёбо, Эмили надавила сильнее — и член пошёл дальше, проскальзывая в глотку.

Том почувствовал удушье. Глаза расширились, в них ударили слёзы. Нос уткнулся в жёсткие волосы на лобке Виктора, и мальчик замер, чувствуя, как член стоит глубоко в горле, как стенки глотки сжимаются вокруг него, как не хватает воздуха.

Том дёрнулся назад, инстинктивно пытаясь освободиться, чтобы вдохнуть. Но Эмили, почувствовав это движение, лишь крепче сжала пальцы на его затылке, удерживая на месте.

— Терпи, малыш, — прошептала она, надавливая на голову еще сильнее. — Не вырывайся. Дыши через нос, если можешь. Ему нужно почувствовать, как твоё горло сжимается вокруг его члена. Мужчинам это нравится — чувствовать, что их принимают полностью.

Эмили чуть ослабила давление, и Том, ловя момент, отстранился назад — ровно настолько, чтобы член вышел из горла, освобождая дыхание. Воздух ворвался в лёгкие со свистом, слюню и слёзы текли по его лицу, смешиваясь в липкую дорожку. Он судорожно вздохнул раз, другой, всё ещё удерживая головку члена губами, не смея выпустить совсем.

И её рука снова легла на затылок и мягко, но неумолимо надавила. Том не сопротивлялся. Он снова двинулся вперёд, снова принимая член в рот, в горло, пока нос не уткнулся в лобок Виктора, а дыхание не перехватило снова.

— Вот так, чувствуешь, как ему нравится? — прошептала Эмили. — Когда сосёшь — надо принимать полностью. До самого основания. Чтобы он чувствовал, что ты весь для него. Что твоё горло — такая же дырочка, как и все остальные.

Эмили снова ослабила давление, позволяя Тому немного отстраниться и вдохнуть. Эмили продолжала:

— Когда сосёшь — не забывай работать рукой у основания. Вверх-вниз, в такт. И языком по головке, когда вынимаешь почти полностью. Вот так, да...

Они снова менялись — теперь Том выпустил член, давая матери взять его глубоко, а сам целовал и лизал ствол сбоку, водил языком по выступающим венам, пробовал на вкус кожу, влажную от их слюны. Потом снова брал в рот. Их рты встречались на члене, языки переплетались, губы передавали друг другу головку, и в этом извращённом, синхронном служении было только одно — отчаянное, всепоглощающее желание доказать, что они нужны. Что они не просто дырочки, а идеальные, незаменимые игрушки.

Виктор с удовольствием наблюдал за этой сценой — за тем, как мать и сын работают в идеальной слаженности, как их рты сменяют друг друга на его члене, как они учатся друг у друга, как Эмили направляет, а Том послушно повторяет. Его дыхание стало тяжелее, мышцы напряглись, и он издал низкий, горловой стон, в последний раз вгоняя член глубоко в горло Эмили.

Сперма выстрелила горячей сильной струей глубоко в горло Эмили, и она приняла всё до последней капли, не шелохнувшись, только сглатывая в такт пульсациям, чувствуя, как чужое семя заполняет её изнутри.

Как только он вышел из её рта, влажный и удовлетворённый, Эмили, не теряя ни секунды, надавила на плечи Тома. Тот понял мгновенно — лёг на спину, и она мгновенно села на его член.

Эмили наклонилась ниже и поцеловала сына — медленно, глубоко, влажно, передавая ему сперму Виктора, смешанную со своей слюной. Том принял, проглотил, и в этом поцелуе было всё: благодарность за то, что они всё ещё вместе, близость, ставшая единственно возможной, и полное, окончательное принятие той чудовищной, извращённой любви, которая теперь связывала их крепче любых уз.

Виктор смотрел на них, стоя у решётки. В его взгляде мелькнул не праздный интерес, а что-то более глубокое — удовлетворение творца, наблюдающего за безупречной работой своего творения. Он хмыкнул и сказал:

— Кстати, большая часть анализов готова. Всё у вас хорошо. Так что ебля идёт вам только на пользу.

Он уже развернулся, чтобы выйти, но вдруг остановился, словно вспомнив что-то важное. Его рука нырнула в карман и извлекла сложенный вчетверо листок газеты. Он развернул его и протянул Эмили, которая уже вовсю прыгала на члене сына. Виктор ткнул пальцем в небольшой раздел объявлений о продаже недвижимости.

— Вот, смотри. Твоя сестрица выставила ваш дом на продажу. И знаешь, его быстро купили.

Он замолчал, давая ей время пробежать глазами строчки, где чёрным по белому был написан адрес её прежней жизни — дома, где она растила Тома, где каждая комната хранила их историю.

— И знаешь, ирония в том, что новые хозяева обратились ко мне. Чтобы сделать кое-какую перепланировку. Пришлось вывести несколько грузовиков барахла на свалку. Твоя сестричка... ничего не забрала. Ни фотоальбомов, ни рисунков Тома на холодильнике, ни ваших вещей. Всё на помойку.

Эмили судорожно сглотнула, но она не отвела взгляда. Просто протянула листок обратно.

— Пожалуйста, убери это, — тихо произнесла она.

Виктор сложил газету обратно, сунул в карман и посмотрел на неё с лёгкой, почти добродушной усмешкой.

— Так что все в выигрыше, — подвёл он итог. — Я получил двух прекрасных шлюшек, которые с каждым днём работают всё лучше. А твоя сестричка — денежки по страховке, а потом ещё и за дом. Всё честно.

Он вышел из камеры, захлопнул решётку, и щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. Пододвинул поднос с завтраком поближе к прутьям. И скрылся за тяжёлой сейфовой дверью, оставив их вдвоём.

Том продолжал двигаться в маме — медленно, глубоко, не прекращая ни на секунду, словно боялся, что если остановится, то провалится в ту пустоту, которую они только что обнажили перед ними. Эмили смотрела в потолок, на маленькие огоньки камер, и чувствовала, как последние крупицы прошлого, которые ещё теплились где-то в самой глубине души, рассыпаются в прах, уносимый сквозняком системы вентиляции. Их дом — чужой. Их вещи — на свалке. Их память — никому не нужна.

Том двигался в ней медленно, глубоко, словно ища утешения в этом единственном оставшемся убежище. Его голос, когда он заговорил, был тихим, почти детским, полным той обречённой ясности, которая приходит, когда рушатся последние иллюзии.

— Мам... теперь получается, что у нас точно ничего нет, да, мам?

Эмили наклонилась к нему, почти касаясь грудью его груди, так что её твёрдые, набухшие соски упёрлись ему в кожу, оставляя на влажной плоти два горячих следа. Она посмотрела ему прямо в глаза — в эти зелёные глаза, такие же, как у неё, такие родные, такие потерянные.

— Да, солнышко. — Её голос был тихим, но твёрдым, как лезвие. — У нас теперь есть только... пять дырочек для спермы. Три мои. Две твои. Вот и всё наше имущество. Вот и вся наша... ценность в этом мире.

Она сделала паузу, её рука нежно скользнула по его щеке.

— И наши дырочки должны быть самыми лучшими, малыш. Самыми послушными. Самыми жадными. Чтобы он чувствовал — мы нужны ему. Что без нас ему будет чего-то не хватать. Что мы — незаменимы.

Её бёдра качнулись навстречу, принимая его чуть глубже:

— Мы будем лучшими. Самыми лучшими его дырочками. И тогда... тогда мы выживем.

Эмили наклонилась ниже, почти касаясь губами его губ, её груди коснулись его груди, соски прошлись по влажной коже, оставляя горячий след. И она прошептала, чувствуя, как его член внутри неё пульсирует в такт их дыханию:

— И видишь, малыш, он заботится о нас. Взял анализы — и у нас всё хорошо. Здоровые, крепкие, годные. И нас ждёт вкусный завтрак — вон он стоит, горячий, свежий. Он кормит нас лучше, чем мы сами себя кормили в той жизни. Заботится о нашем здоровье, следит, чтобы мы были в форме, чтобы могли работать... всеми дырочками.

Том жадно провёл руками по её телу, словно видел её впервые. Ладони скользнули по влажной спине, по изгибу талии, задержались на груди, сжимая твёрдые соски, перекатывая их между пальцами. Его дыхание участилось, зрачки расширились, закрывая радужку чернотой.

— Мам, ты такая красивая, — выдохнул он, глядя на неё снизу вверх. — И знаешь... мне нравится, что тебе запрещено одеваться и прикрываться. Что ты всегда голая, всегда открытая для меня.

Эмили почувствовала, как от его слов по телу пробежала горячая, влажная волна. Её внутренние мышцы непроизвольно сжались вокруг его члена, выдавая реакцию, которую невозможно было контролировать. Соски затвердели ещё сильнее под его пальцами, по коже побежали мурашки.

— Малыш... — её голос стал хриплым, с той особенной, влажной ноткой, которая появлялась только в самые интимные моменты. — Это... возбуждает тебя? То, что я всегда голая? Или...

Она сделала паузу, чувствуя, как её собственная плоть наливается жаром от произносимых слов, как смазка начинает течь обильнее, как всё тело превращается в один сплошной, пульсирующий нерв.

— Или то, что мне запрещено? Что я не могу надеть даже тряпку, даже кусочек ткани, чтобы прикрыться? Что если я закроюсь — хотя бы на секунду, хотя бы случайно — Виктор увидит и накажет меня? Это... это возбуждает тебя, Том?

Её бёдра качнулись, принимая его глубже, и она замерла, ожидая ответа, чувствуя, как от одной только мысли о его ответе всё внутри неё сжимается в сладком, запретном предвкушении.

— И то и другое, мам, — выдохнул он, и его руки сильнее сжали её груди, пальцы впились в соски, дразня, выкручивая.

Эмили почувствовала, как от его слов внутри неё взорвалась новая, дикая волна возбуждения. Она застонала, запрокинув голову, её бёдра сами задвигались быстрее, принимая его глубже, и из горла вырвался хриплый, почти звериный звук.

— А если... если он накажет меня? — прошептала она, с трудом выталкивая слова сквозь спазмы нарастающего оргазма. — За то, что я закроюсь? Или ослушаюсь? Что ты сделаешь тогда, малыш?

Том дёрнулся под ней, его член напрягся до предела.

— Я сразу начну тебя ебать, мам. Как только он закончит — я войду в тебя и буду трахать.

Эти слова стали последней каплей.

Эмили выгнулась дугой, её тело пронзил разряд ослепительного, всепоглощающего оргазма, который начался глубоко внутри и взорвался в каждой клетке ее тела. Она кончала с громким, надрывным криком, не сдерживаясь, не думая о камерах, о Викторе, ни о чём.

Том, чувствуя, как ее влагалище пульсирует вокруг его члена, кончил следом за мамой. Его член выплескивал сперму глубоко в ее влагалище, и Том схватил ее руками за ягодицы и вжал ее в себя, пытаясь войти как можно глубже.

Они замерли, сплетённые, дрожащие, мокрые от пота, смазки и спермы, и Эмили чувствовала, как его член медленно теряет твёрдость внутри неё. Она поцеловала его в лоб и прошептала:

— Я так тебя люблю, малыш.

Как обычно, когда волна оргазма отступила, оставляя после себя тягучую, тёплую истому, Эмили перевернулась на спину. Том сполз вниз и принялся вылизывать её — тщательно, методично, с той особенной нежностью, с какой делают только по-настоящему любимое дело.

Когда ритуал был завершён, они принялись за завтрак.

Еда была просто замечательной, как и всё, что приносил Виктор. На подносе стояли две глубокие керамические миски с идеально приготовленной яичницей-болтуньей — нежной, воздушной, с тонкими ломтиками ветчины и расплавленным сыром. Рядом лежали два ломтика подрумяненного хлеба, щедро смазанных сливочным маслом, и небольшая пиала со свежими ягодами — клубникой и малиной. В отдельной кружке дымился ароматный кофе для Эмили и какао для Тома. Всё было свежим, качественным, приготовленным с очевидным вниманием к деталям.

Они ели с удовольствием, даже с жадностью, несмотря на усталость. Их тела, истощённые ночными и утренними активностями, требовали калорий, и они получали их в избытке. Вкус настоящей, хорошей еды был одним из немногих оставшихся сенсорных удовольствий, и они ценили его, медленно пережёвывая каждый кусок.

Эмили, отломив кусочек хрустящего тоста, вдруг покачала головой и произнесла с лёгким, удивлённым смешком:

— Как только он успевает это приготовить? Может, у него в доме есть кухарка. Я всегда старалась сделать вкусные завтраки, но... такого никогда не могла.

В её голосе звучала не зависть, а скорее отстранённое любопытство, как если бы она обсуждала не своего тюремщика, а талантливого, но странного ресторатора.

Том, с полным ртом яичницы, торопливо проглотил и ответил:

— Мам, но ты тоже иногда вкусно готовила.

Эмили рассмеялась — искренне, по-доброму. Этот смех прозвучал странно в бетонной камере, но в нём не было надрыва — только лёгкая, удивлённая ностальгия.

— Иногда... — повторила она, улыбаясь. — Ну да, иногда. А часто мы просто завтракали хлопьями, потом бежали со всех ног одеваться, и я отвозила тебя в школу. Помнишь?

Том кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула тень воспоминания — не тоска, а скорее картинка из другого, уже почти нереального измерения. Он отпил какао.

— Ага. И ты всё время кричала на меня, что я копаюсь.

— Потому что ты и копался! — парировала Эмили, всё ещё улыбаясь. — Вечно один носок не мог найти.

Они доели в спокойном, почти домашнем молчании. Абсурдность ситуации была оглушительной: они, обнажённые, со следами спермы и смазки на телах, сидели в бетонной клетке и мирно обсуждали бытовые мелочи из прошлой жизни, наслаждаясь завтраком от человека, который украл у них всё, включая саму эту прошлую жизнь. Но в этой абсурдности была своя, ужасающая нормальность. Это был их новый быт. И в нём тоже находились моменты простого человеческого удовольствия — вкусная еда, лёгкий разговор, смех. Всё, что не было прямо связано с болью или унижением, теперь воспринималось как подарок.

Когда поднос опустел, Эмили вздохнула и потянулась. Её тело ныло, но было сытым и удовлетворённым. Она мельком глянула вниз и заметила, как член Тома, отдохнувший и посвежевший после еды, начинает наполняться кровью, поднимаясь и твердея.

— Ну что, малыш, — сказала она с лёгкой, понимающей усмешкой, глядя на него. — Похоже, школа скоро начнётся.

Том не стал ждать второго приглашения. Он буквально навалился на маму, перевесив её своим весом, так что она мягко опрокинулась на спину, а он оказался сверху. С победным, почти мальчишеским видом, в котором смешались озорство и тёмная, взрослая уверенность, он посмотрел ей в глаза и одним плавным, уверенным движением вошёл в неё, заполнив собой до самого основания.

— И твоя работа тоже, — провозгласил он торжествующе, и его голос дрогнул от удовольствия, когда её внутренние мышцы сжались вокруг него в тёплом, привычном приветствии.

Эмили засмеялась — звонко, почти по-девичьи, запрокинув голову. Её ноги тут же обхватили его за поясницу, притягивая ближе, глубже, и она включилась в ритм, подмахивая бёдрами навстречу каждому его движению. В её смехе не было истерики, не было горечи. Это была странная, почти освобождённая веселость — смех человека, который принял правила игры до конца и теперь умел находить радость даже в этом чудовищном, извращённом, но единственно возможном для них существовании.

— Нет, всё же у нас тут не работа и не школа, — в её зелёных глазах горел веселый огонек. — А скорее всего... курорт. Самый лучший курорт в мире. Смотри.

Том приостановился на мгновение, удивлённый её тоном, но продолжая медленно, глубоко двигаться внутри неё.

— Курорт?

— Ну да, — кивнула Эмили, и её губы растянулись в ленивой, довольной улыбке. — Только очень, очень особенный. Для избранных.

— Ага, — подхватил Том, и в его голосе прорезалась игривая, почти озорная нотка. — Курорт для... мам с сыновьями.

— Точно! — воскликнула Эмили, и её бёдра сделали особенно глубокое, смачное движение навстречу. — Отдельный номер. Небольшой, конечно, но всё необходимое для жизни есть. Кран, унитаз, матрас — всё, что надо для счастья. Полный пансион! Всё включено. Еда — ресторанного уровня, ты сам видишь. Мишлен, не меньше. На работу ходить не надо...

— В школу тоже ходить не надо! — вставил Том, ускоряясь, его дыхание сбилось.

— Но зато есть обязательные... развлекательные программы, — продолжала Эмили, играя в эту абсурдную игру, её слова прерывались сладкими вздохами. — Для мамы и сына. Чтобы они почувствовали настоящую, глубокую близость. И даже личный тренер есть. Строгий, но справедливый. Если делаешь что-то неправильно — сразу взбадривает. Шокером. По пизде... и по яйцам. Для тонуса.

Том фыркнул, уткнувшись лицом в её шею, но его толчки стали увереннее, жёстче, будто этот чёрный юмор заводил его сильнее любых ласк.

— И мамы должны всегда... демонстрировать свои прелести сыновьям, — начал он, подражая её тону экскурсовода, сбиваясь от движений.

—.. .чтобы сыновья не забывали, откуда они вышли! — закончила за него Эмили, выгибаясь навстречу. — Наглядное пособие по анатомии. Круглосуточно.

— А сыновья, — подхватил Том, прикусывая мочку её уха, — должны следить, чтобы эти самые наглядные пособия всегда были в идеальном состоянии. Чистенькими... и мокренькими. И проводить влажную уборку язычками. Тщательно. Каждый уголочек.

— И персонал такой внимательный! — снова завела Эмили, и её голос приобрёл сладкую, томную тягучесть. — Прямо читает твои мысли. Все твои тайные, самые грязные желания. Даже те, которые ты сам в себе боялся признать. И сразу их исполняет.

Том замер на секунду, переваривая, потом медленно, глубоко вошёл и выдохнул:

— И... самая лучшая подушка в этом отеле — мамино бедро. Мягкое, тёплое. Лежишь себе... уткнувшись носом в мамину пизду, вдыхаешь её аромат... и спишь как младенец. Лучше любого снотворного.

— И плату берут такую смешную! — почти пропела Эмили, и в её глазах заплясали бесенята странного, истерического веселья. — Всего лишь дырочками! Представляешь, какая экономия? Никаких кредитов, никаких ипотек. А бонусом — каждый день в эти самые дырочки заливают свежую, натуральную сперму. Витамины. Говорят, для кожи очень полезно. Омолаживает.

— Но... — Том сделал комично-грустное лицо, надув губы, — выехать из номера нельзя. Вообще. Выхода нет.

— Зато не надо бояться, что вовремя не освободишь номер! — тут же парировала Эмили, обнимая его крепче и прижимая к себе. — Никакого стресса, никакой спешки. Никаких чемоданов собирать. Мы тут... навсегда. Вечный all-inclusive. Пожизненная путёвка. И самое лучшее пробуждение по утрам — просыпаешься от того, что мамина пизда уже сама, нежно так, сидит на твоём члене. Будильник не нужен.

Они оба рассмеялись — хрипло, взахлёб, их смех мешался со стонами, их тела двигались в этом чудовищно-весёлом, синхронном танце.

— И на одежду тратиться не надо! — добавила Эмили, разводя руки в стороны, демонстративно проводя ладонями по своей голой груди, по животу, по бёдрам. Весь день голые. Никаких стирок, никаких глажки, никаких дурацких шопингов.

Том засмеялся так, что ему пришлось на секунду остановиться, уперевшись лбом в её плечо, чтобы перевести дыхание.

— Мам, мы прямо можем написать рекламный буклет для этого места! С фотографиями! Хотя... фотки не нужны, у нас тут веб-камеры круглосуточно работают, прямая трансляция.

— «Лучший в мире отель для мам и сыновей!» — провозгласила Эмили пафосным, дикторским голосом, запрокидывая голову. — С лозунгом... «Только у нас вы узнаете друг друга по-настоящему глубоко!» И мелким шрифтом внизу: «Выезд не предусмотрен».

После вспышки чёрного юмора, после этого абсурдного, почти истерического веселья, они оба затихли. Смех, такой неестественно-звонкий в бетонной коробке бункера, растворился в тишине, оставив после себя только тяжёлое дыхание и привычный гул вентиляции. Том всё ещё был внутри неё, но ритм движений замедлился, стал почти незаметным — просто лёгкое покачивание.

Том уткнулся лицом в её шею, и его голос, когда он заговорил, был тихим, приглушённым, совсем детским:

— Мам... я скучаю по нашему дому. По своей комнате. По тому, как пахло утром из кухни, когда ты готовила завтрак.

Эмили замерла. Её рука, гладившая его по голове, на мгновение остановилась. В груди кольнуло — остро, болезненно, как укол иглы прямо в сердце. Она тоже скучала. По утрам, когда она готовила яичницу и кричала на него, чтобы поторопился. По вечерам, когда они смотрели дурацкие шоу и хохотали до истерики. По той жизни, где она была просто мамой, а он — просто сыном.

— Я тоже, малыш, — прошептала она, и в её голосе дрогнула та же боль. — Я тоже скучаю.

Но уже в следующую секунду она поняла — нельзя. Нельзя уходить в это. Эти воспоминания не согревают, они высасывают силы, оставляя пустоту, которую ничем не заполнить. Ещё минута таких воспоминаний, и они оба провалятся в эту трясину, из которой не выбраться. Они не могут вернуться в дом, которого больше нет, вернуть жизнь, которую у них отобрали.

Она глубоко вздохнула, собрала волю в кулак, и когда заговорила снова, в её голосе появилась та самая тёмная, игривая интонация, которая всегда вытаскивала их из трясины отчаяния.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, чуть покачивая бёдрами, — когда я ещё там, в той жизни, вынимала свои трусики из корзины с грязным бельём, я всё удивлялась, что за странные пятна на них. Такие липкие, непонятные. Думала, может, стиральная машинка плохо полощет.

Она почувствовала, как Том напрягся, замер, прислушиваясь.

— А один раз, — продолжила она заговорщическим тоном, — я нашла свои трусики в твоей комнате. Под подушкой, кажется. Или на стуле. Уже не помню. Я тогда подумала — наверное, случайно зацепила, когда чистое бельё тебе относила.

Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.

— А теперь-то я понимаю, зачем тебе были нужны мои трусики. Скажи-ка мне, малыш, — её шёпот стал совсем интимным, — что лучше пахнет? Моя пизденка, которую ты теперь лижешь каждый день? Или те мои грязные трусики?

Том замер, чувствуя, как от её слов по телу пробегает тёплая, сладкая дрожь. Он поднял голову, посмотрел ей в глаза — в этих зелёных глазах, таких же, как у него, плясали тёмные, дразнящие искорки.

— Мам... конечно, твоя пизденка. Ты даже не представляешь... я так мечтал об этом. Каждую ночь, засыпая, я представлял, как пахнет там, между твоих ног. Как это — прикоснуться к ней, поцеловать... — его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Я нюхал твои трусики и представлял, что это ты. Я зарывался в них лицом, и я так хотел почувствовать какая ты настоящая. Но это было просто тряпкой, мам. Я думал, если когда-нибудь, хоть раз в жизни, я смогу просто прикоснуться к тебе там — я буду самым счастливым. А теперь... теперь я засыпаю, вдыхая твой запах. Чувствую твои губки прямо у своего лица. И знаю, что утром проснусь и снова буду целовать их. Это... это лучше любой мечты, мам.

Том прижался к маме сильнее, его член, пульсировал внутри неё в такт бешено колотящемуся сердцу.

Эмили улыбнулась, чувствуя, что её слова попадают точно в цель — член сына внутри неё наливался с новой силой. Её руки скользнули по его влажной спине, пальцы пробежали по его выступающим позвонкам, спустились ниже, погладили упругие ягодицы, сжали их, раздвинули. Она нашла пальцем ту самую дырочку — расслабленную, припухшую, все ещё влажную от спермы Виктора, — и начала поглаживать её, легко, дразняще, круговыми движениями.

— Да, — прошептала она, и её палец начал медленно проникать внутрь, — ты засыпаешь каждую ночь, уткнувшись носом в мою пизденку. В ту самую пизденку, из которой ты вышел в этот мир, и которая теперь всегда ждёт тебя обратно.

Она легонько надавила, и палец скользнул внутрь — на одну фалангу, на две, чувствуя, как его мышцы послушно сжимаются вокруг неё.

— И знаешь что? Даже если бы мы захотели что-то изменить, — продолжила она, двигая пальцем в медленном, ритмичном танце, — мы не сможем. Он не позволит нам, он не меняет своих решений, малыш. Мы его маленькие, послушные дырочки. И это навсегда.

— Так что все твои самые запретные, самые потаённые фантазии, — продолжила она, её палец внутри него двигался все быстрее, — все, даже то о чём ты боялся и подумать, когда брал мои трусики из корзины, нюхал их в своей комнате, закрыв дверь, представляя меня голой, представляя, как трогаешь меня, как лижешь меня, как трахаешь меня — все это осуществилось.

Она прижалась губами к его виску, чувствуя, как пульсирует кровь под тонкой кожей.

— Скажи мне, малыш... ты доволен? Ты получил всё, что хотел?

Том уже был на грани. Его дыхание сбилось, превратившись в короткие, рваные всхлипы, член внутри неё пульсировал в бешеном ритме, готовый взорваться в любую секунду.

— Да, мам... да... я и мечтать о таком не мог...

Его тело выгнулось, он вогнал член в неё до самого основания и замер, заливая её горячей спермой толчок за толчком, уткнувшись лицом в её плечо и содрогаясь всем телом.

Они полежали так несколько минут — Том, тяжело дыша, уткнувшись лицом в её шею, Эмили, гладя его по голове и чувствуя, как его член постепенно обмякает внутри неё, но не выходит, оставаясь в этом тёплом, влажном убежище.

Наконец он пошевелился, медленно сполз вниз по её телу, оставляя дорожку из лёгких поцелуев на груди, на животе, на бедре. Его губы коснулись её малых половых губ — сначала нежно, почти благоговейно, словно он прикасался к чему-то священному. Потом он раздвинул их языком, обнажая розовый, влажный вход, и поцеловал прямо в дырочку — долгим, глубоким поцелуем, от которого у Эмили перехватило дыхание.

Он поднял голову, и в его глазах, затуманенных возбуждением, блестели слёзы — не горя, а той особенной, переполняющей эмоции, которую невозможно сдержать.

— Мам... — выдохнул он, и голос его дрожал. — Я так мечтал... поцеловать тебя так. Прямо сюда. В то место, откуда я вышел. Я бы всё тогда отдал... всё на свете... за один такой поцелуй. И думал, что это никогда... никогда не случится.

Он не дал ей ответить — снова опустил голову и приник к её промежности, теперь уже не нежно, а жадно, глубоко, со всей той страстью, которую копил в себе столько лет. Его язык врывался внутрь, собирая их смешанные соки, обводил клитор, скользил по чувствительным складочкам, не упуская ни одного миллиметра её плоти.

Эмили откинулась на матрас, запрокинув голову, и её рука сама легла ему на затылок, пальцы вплелись в мокрые волосы, прижимая ближе, глубже. Её бёдра начали двигаться сами собой, поднимаясь навстречу каждому движению его языка, ища, требуя, умоляя о разрядке. Влагалище пульсировало в пустоте, сжимаясь в ожидании, смазка текла так обильно, что текла по ее промежности и капала на матрас.

— Да... малыш... вот так... — стонала она, не сдерживаясь, не пытаясь казаться тише. — Язычком... глубже... возьми меня всю...

Оргазм накрыл её волной — неожиданно мощной, сокрушительной. Её тело выгнулось дугой, бёдра задрожали, она прижала его лицо к себе, и из горла вырвался хриплый, протяжный стон. Она кончала долго, судорожно, чувствуя, как его язык продолжает работать, вылизывая, собирая, продлевая каждую пульсацию, пока последние спазмы не затихли, оставив после себя только тяжёлое дыхание и мокрое, липкое тепло между ног.

Том, закончив вылизывать её пизденку, медленно поднялся и лёг рядом, положив голову ей на плечо. Его рука скользнула по её плоскому животику, чувствуя, как он поднимается и опускается кожа в такт её дыханию, потом опустилась ниже, на гладкий, чистый лобок без единого волосика, только мягкая, нежная кожа, которую он так любил. Он прижался влажной щекой к её коже и закрыл глаза, чувствуя, как по всему телу разливается тёплая, истома.

Эмили, ещё не до конца оправившись от оргазма, несколько секунд лежала неподвижно, ловя ртом воздух. Потом её рука медленно потянулась к краю матраса, где лежали паракордовый шнурок и холщовый мешочек с металлическими гайками. Пальцы нащупали одну — холодную, тяжёлую, — и она нанизала её на шнурок. Она погладила сына по голове, чувствуя под пальцами влажные, спутанные волосы.

— Первая, — прошептала она, чуть касаясь губами его виска. — Нам ещё четырнадцать, малыш. А лучше больше. Надо успеть до его прихода.

Её рука накрыла его руку, лежащую на лобке, и мягко, но настойчиво повела её вниз, к влажной, всё ещё пульсирующей после оргазма пизденке. Пальцы сына коснулись разгорячённых складок, скользнули по ним, чувствуя, как легко они раздвигаются, приглашая его.

— Малыш, — прошептала она, прижимая его пальцы ко входу, чувствуя, как её тело тут же отзывается на прикосновение, — нам некогда отдыхать. Моя дырочка уже готова и соскучилась по своему сыночку.

Он переместился, легко и привычно лёг между её ног, и одним движением снова вошёл в неё — глубоко, плавно, до самого основания, чувствуя, как её внутренние мышцы тут же сжимаются вокруг него в тёплом, влажном приветствии.

Он наклонился и поцеловал её сосок — сначала один, потом другой, обводя языком твёрдые горошины, посасывая, покусывая, чувствуя, как она выгибается под ним. Потом поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Его зеленые, как и у нее глаза горели от возбуждения.

— Мам... — его голос дрогнул, когда он сделал первый медленный толчок. — А ты... ты когда-нибудь фантазировала о чём-то таком? Ну... до всего этого?

Эмили вдруг почувствовала, как к щекам приливает жар — настоящий, стыдливый румянец, которого она не испытывала уже, казалось, целую вечность. Она отвела взгляд на секунду, но потом снова посмотрела на него. Её внутренние мышцы сжались вокруг его члена — медленно, осознанно, будто напоминая ему, где он находится.

— Знаешь, — начала она тихо, и голос её дрогнул, — после того случая... когда ты увидел меня на диване, в том коротком халатике... я иногда думала.

Она замолчала, собираясь с мыслями, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я думала: а вдруг ты всё же заметил? Вдруг ты видел мою пизденку? — Её бёдра двигались навстречу его движениям — медленно, ритмично, в такт словам. — Я так стыдилась этих мыслей, малыш. Правда. Я гнала их, называла себя плохой матерью, извращенкой. Но они... они лезли. Снова и снова.

Она провела рукой по его спине, чувствуя, как напряжены мышцы под влажной кожей.

— Иногда, вечером, когда оставалась одна, я представляла... что не одёрнула тогда халатик. Что не села, не сделала вид, что ничего не случилось. А вместо этого... притворилась, что сплю. И ты подошёл ко мне. Сел на пол рядом с диваном. И просто... потрогал меня.

Она сделала паузу, погружаясь в свои прежние фантазии.

— Пальцами. Сначала по губкам. Просто провёл, осторожно, как будто пробуя. Потом раздвинул их... и потрогал там, где самое чувствительное. Потом... внутрь. Один палец. Потом два. А я делала вид, что сплю, но внутри... внутри я хотела, чтобы ты не останавливался.

Она обхватила его поясницу ногами, вжалась в него, чувствуя, как от собственных слов по телу пробегает знакомая, тёплая дрожь, как смазка становится обильнее, как её собственное влагалище пульсирует вокруг его члена в такт бешено колотящемуся сердцу.

— Я ненавидела себя за эти фантазии, Том. Честно. Я думала: я же мать, я не должна, это неправильно, это отвратительно. Я заслуживаю ада за такие мысли. Но когда вечером оставалась одна, когда никто не видел, когда я закрывала глаза и клала руку между ног... они возвращались. Снова и снова. Каждую ночь. Я кончала, думая о тебе, и ненавидела себя за это. А наутро делала вид, что ничего не было, и кричала на тебя, чтобы нашёл второй носок.

Том двигался в маме медленно, глубоко, стараясь проникнуть в неё как можно глубже, чтобы коснуться членом входа в ее матку. Его дыхание сбивалось, но глаза — горящие, тёмные, почти чёрные от расширенных зрачков — не отрывались от её лица.

— Мам... — выдохнул он, делая особенно глубокий толчок, от которого у них обоих перехватило дыхание. — А какие у тебя были ещё фантазии? Ну... как те другие. Что я тебе рассказывал.

Эмили поняла сразу. Её внутренние мышцы сжались вокруг него в тугом, пульсирующем спазме — от одних только воспоминаний о его словах, о тех картинках, которые он рисовал своим дрожащим, возбуждённым голосом. О том, как он стоял за дверью и смотрел. О том, как надел маску и вошёл. О том, что было потом.

Она закусила губу, чувствуя, как жар разливается по всему телу, как смазка становится обильнее, текучее, как каждая клетка требует продолжения этого разговора.

Эмили посмотрела прямо в глаза сыну. Она чувствовала, что сжигает последние мосты, но они и так уже были сожжены — Виктором, этим бункером, их жизнью здесь. Остались только они вдвоём и эта чудовищная, всепоглощающая близость. Она сильно сжала влагалищем член сына, чувствуя, как он пульсирует внутри неё в ответ, и заговорила, прогнувшись всем телом и двигая бёдрами навстречу его движениям.

— Я иногда... иногда фантазировала... — её голос прерывался стонами, но она продолжала, входя в ритм рассказа и секса одновременно. — Я подъезжаю к дому... вижу, что рядом с нашим домом припаркован строительный микроавтобус. Серый такой... большой...

Её рука скользнула по его спине, ниже, к ягодицам, поглаживая, сжимая.

— Я выхожу из машины... и вдруг задние двери микроавтобуса распахиваются. Оттуда выскакивают двое. Я даже не успеваю закричать. Они хватают меня за секунду — один зажимает рот, другой хватает за руки — и затаскивают внутрь.

Её палец нашёл его дырочку — расслабленную, влажную, готовую — и начал медленно поглаживать по краю, дразня, чувствуя, как он вздрагивает от каждого прикосновения.

— Внутри темно... пахнет потом, резиной, чем-то ещё... Они везут меня долго, я не вижу куда. А потом — какой-то заброшенный склад. Грязный, бетонный, с разбитыми окнами. Там ещё несколько человек. Четверо. Или пятеро. Я не успеваю сосчитать.

Её палец мягко скользнул внутрь, на одну фалангу, чувствуя, как его мышцы сжимаются вокруг него в такт толчкам.

— С меня срывают одежду. Прямо рвут. Платье, колготки, трусики... Всё в клочья. Я стою голая перед ними, а они смотрят... как будто я уже не человек, а просто... дырка для ебли. Потом связывают руки за спиной, толкают на колени на холодный бетон.

Она задвигала пальцем глубже, ритмичнее, в такт его члену внутри неё.

— И начинают ебать. Сначала один — сзади, грубо, без смазки, просто в сухую. Больно... но потом... потом тело привыкает, и становится... становится приятно. Второй в это время суёт мне член в рот. Я давлюсь, но он держит за волосы и не отпускает, пока не кончает мне прямо в горло.

Её дыхание сбивалось, бёдра двигались быстрее, голос становился всё более хриплым, возбуждённым.

— Потом они меняются. Кто-то ложится снизу, меня сажают сверху — и я уже скачу на члене, а сзади меня снова трахают. Двое одновременно. В пизду и в рот. В пизду и в зад. Они кончают в меня по очереди — в рот, в пизду, на лицо, на грудь. Я вся липкая, мокрая, в сперме... а они всё не останавливаются.

Её палец внутри него двигался всё быстрее, в унисон с её рассказом, с её толчками, с её нарастающим возбуждением.

— Это длится долго... часы... я уже не считаю, сколько раз они кончили в меня. Моя пизда горит, зад горит, рот не закрывается... но мне уже всё равно. Я просто принимаю. Просто плыву. Просто становлюсь их вещью.

Она сделала паузу, ловя ртом воздух, чувствуя, как оргазм подбирается всё ближе.

— А потом они бросают меня снова в этот микроавтобус. Кидают мне моё порванное платье. Отвозят обратно к нашему дому. Выбрасывают из машины на лужайку перед домом, как мешок с мусором. И говорят: «Если пикнешь кому — мы знаем, где ты живёшь. Мы вернёмся. И тогда уже не отпустим».

Она сжала его член изо всех сил, чувствуя, как он пульсирует внутри неё.

— Я быстро прокрадываюсь в дом... сердце колотится, ноги трясутся, сперма течёт по бёдрам... А ты из своей комнаты кричишь: «Мам, а когда будем ужинать?» Я бегу в ванную, но времени на душ нет. Просто умываюсь, наскоро вытираю лицо, натягиваю чистое платье — и бегу на кухню готовить тебе еду.

Она застонала громче, двигаясь быстрее, почти на грани.

— А из меня всё течёт. Их сперма. Густая, тёплая. Я стою у плиты, жарю котлеты, а она вытекает из моей пизды, течёт по ногам. И я знаю, что если ты подойдёшь ближе... если обнимешь меня сзади, как иногда делал... ты можешь почувствовать этот запах. Запах того, что со мной делали. И... от мысли, что ты можешь узнать... я возбуждаюсь ещё сильнее.

— И в этот момент... в моих фантазиях... ты подходишь. Сзади. Я слышу твои шаги по плитке кухни, но не оборачиваюсь, продолжаю переворачивать котлеты, делаю вид, что ничего не замечаю. А сердце уже колотится где-то в горле, потому что я знаю — сейчас что-то будет.

Она сделала паузу, чувствуя, как от собственных слов по телу пробегает горячая, сладкая дрожь.

— Ты подходишь вплотную. Я чувствую твоё дыхание на своей шее, твои руки ложатся мне на бёдра. А потом — резко, без предупреждения — ты задираешь моё платье до пояса. Одним движением. Я даже пискнуть не успеваю. Хватаешь меня за волосы, оттягиваешь голову назад и другой рукой толкаешь в спину, заставляя прогнуться.

Её голос стал хриплым, прерывистым, каждое слово вырывалось вместе со стоном.

— Я упираюсь руками в столешницу, а ты входишь. Резко. Грубо. Сразу на всю глубину.

Она выгнулась, чувствуя, как оргазм подкатывает неудержимой волной.

— Из меня все еще течёт чужая сперма — густая, тёплая, липкая. А ты начинаешь трахать меня — жёстко, глубоко, хватая за волосы, дёргая голову назад в такт каждому толчку. Я твоя мама, у меня внутри сперма пяти или шести мужиков, а ты, мой сын, трахаешь меня.

Она почти кричала, бёдра двигались в бешеном ритме.

— И я кончала от этого, Том. Кончала, чувствуя себя последней шлюхой, плохой матерью, извращенкой. Но кончала. Сильно. До слёз. До крика, который приходилось зажимать подушкой, чтобы ты не услышал.

И она кончила с хриплым, протяжным криком, её тело выгнулось, сжалось вокруг него, а палец глубоко вошёл в его анус, чувствуя, как он кончает следом, заливая её горячей спермой в такт её собственным судорогам.

С этими словами Эмили выгнулась дугой и запрокинув голову, закричала в полный голос, не сдерживаясь, не боясь, что камеры запишут, что Виктор увидит. Её тело затряслось в серии мощных, сокрушительных спазмов, влагалище сжалось вокруг члена Тома с такой неистовой силой, что он не выдержал ни секунды.

И Том кончил — глубоко, сильно, заливая её горячей спермой прямо в разгар её судорог. Его собственный крик смешался с её, когда из него выплеснулось всё: страх, боль, любовь, похоть, отчаяние и та чудовищная, всепоглощающая близость, которая теперь связывала их.

Эмили продолжала сжиматься вокруг него в ответных спазмах, продлевая его оргазм, вытягивая из него последние капли, пока оба не рухнули в изнеможении — мокрые, липкие, дрожащие, но живые.

Они лежали, тяжело дыша, сплетённые телами, мокрые от пота, спермы и смазки. Тишина в бункере нарушалась только их рваным дыханием и ровным, монотонным гулом вентиляции. Прошло несколько минут, прежде чем Эмили смогла пошевелиться.

Она медленно подняла руку и погладила сына по щеке — нежно, почти невесомо, кончиками пальцев обводя линию скулы, касаясь влажных от пота висков. Том прикрыл глаза, прижимаясь к её ладони, как котёнок.

— Вот видишь, малыш, — тихо сказала она, и в её голосе звучала странная, тягучая грусть, смешанная с обречённостью. — Мы оба... по ночам фантазировали. Ты — у себя в комнате, я — у себя. Каждый прятал свои мысли, стыдился их, гнал прочь. А они возвращались. Снова и снова.

Она замолчала на мгновение, её пальцы продолжали гладить его лицо.

— Может, мы так сильно этого хотели... так глубоко, так отчаянно, что кто-то там,. . . — она запнулась и горько усмехнулась, — нет, наверное, внизу, услышал нас. И решил: «Ну что ж, хотите — получите. Только возврата назад не будет». Знаешь, как в тех старых сказках? Приходит чёрт и говорит: «Я исполню твоё самое заветное желание. Но потом ты будешь жить с ним вечно». И мы... мы, видимо, согласились. Не словами. Не вслух. А тем, что, засыпая, постоянно думали об этом, прокручивали снова и снова.

Она посмотрела в потолок, на маленькие огоньки камер, и в её глазах блеснула влага — не слёзы, а что-то другое, более глубокое.

— И вот теперь мы здесь. В том самом месте, куда вели все наши запретные фантазии. Где нельзя закрыться, нельзя одеться, нельзя сказать «нет». Где каждую ночь ты засыпаешь, уткнувшись лицом в мою пизду, а каждое утро просыпаешься от того, что я уже сижу на твоём члене. Где все наши дырочки должны работать без устали, без остановки. Вот так наши фантазии объединились. Мы получили это, Том. Сполна.

Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты жалеешь? — спросила она тихо, почти шёпотом.

Эмили почувствовала, как член Тома, который всё ещё находился внутри неё, начинает снова наполняться. Он задвигался — сначала осторожно, потом смелее, входя в привычный ритм.

— Я не знаю, мам, — выдохнул он в ответ на её вопрос. Голос его был тихим, растерянным, совсем детским. — Не знаю...

Его руки скользнули по её бокам — медленно, чувственно, изучая каждую линию, каждый изгиб. Потом поднялись выше, к груди, и пальцы нашли соски — твёрдые, набухшие. Он сжал их — сначала легко, потом сильнее, чувствуя, как она выгибается под ним, как её дыхание сбивается.

— Я только знаю, что я мечтал об этом, — продолжил он, и в его голосе появилась та особенная, откровенная простота, с которой дети говорят самые важные вещи. — Каждую ночь мечтал. Прятался под одеялом и представлял, как трогаю тебя. Как целую. Как... как трахаю.

Он сжал её соски сильнее, наклонился и поцеловал её в губы.

— И теперь... теперь я не смогу без этого жить, мам. Без того, чтобы трогать тебя. Без того, чтобы целовать тебя везде. Без того, чтобы быть внутри тебя. Ты — всё, что у меня есть. И я не хочу ничего другого.

Эмили прижала его к себе так крепко, как только могла — руки обхватили спину, пальцы впились в лопатки, ноги сомкнулись на пояснице, удерживая внутри, не давая выскользнуть, не позволяя разорвать эту единственную, абсолютную связь. Она чувствовала, как его член двигается в ней, как их тела становятся одним целым в этом медленном, глубоком ритме.

— Я люблю тебя, мой малыш, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: материнская нежность, страсть, благодарность за то, что он есть, за то, что они вместе.

Том ничего не ответил — только приник к её губам в долгом, глубоком поцелуе. Их языки встретились, сплелись, затанцевали в привычном, ритме. Они целовались жадно, не отрываясь, пока их тела продолжали двигаться в унисон — медленно, глубоко, как будто время перестало существовать, как будто не было ни бункера, ни Виктора, ни правил, ни гаек на шнурке, только они вдвоём и эта бесконечная, всепоглощающая близость.

Вечером, когда раздалось шипение гидравлики и тяжёлые шаги Виктора застучали по бетонному полу, они уже были в процессе. Том лежал на матери, ритмично двигаясь в ней, а руки Эмили лежали на его ягодицах, мягко сжимая, поглаживая, направляя.

Виктор поставил поднос с ужином на пол у решётки, не спеша отпер замок и вошёл в камеру.

Том, не выходя из матери, лишь чуть приподнялся и сам выставил попку — послушно, готово, почти с нетерпением. Виктор усмехнулся, щедро нанёс смазку на анус мальчика, растёр пальцами по краю, чуть проникая внутрь, а затем приставил свой член и медленно, глубоко вошёл.

Том замер на мгновение. А потом они задвигались в унисон: Виктор входил в Тома, и от этого толчка Том входил глубже в маму.

Виктор посмотрел прямо в глаза Эмили, и на его губах заиграла довольная усмешка.

— Круто, да? — произнёс он, делая паузу между глубокими толчками. — Я трахаю тебя... членом твоего сына.

Оргазм Виктора был стремительным и мощным. Он издал низкий стон, вогнал член в Тома до упора, замер и кончил глубоко внутрь, чувствуя, как мальчик вздрагивает, принимая его семя.

И сразу, без паузы, Виктор вышел и переместился к их головам. Он встал на колени по обе стороны лица Эмили, и его член, всё ещё твёрдый, блестящий от смазки и спермы, оказался прямо у губ Тома.

Эмили не нужно было объяснять. Её губы потянулись к его мошонке. Она целовала ее, жадно, умело, вбирая в рот тяжёлые яички, обводя их языком, массируя, лаская. А Том, не выходя из матери, положил руки на бёдра Виктора и взял его член в рот. Он сосал уверенно, глубоко, делая всё именно так, как учила его мама: язык работал по уздечке, рука двигалась у основания.

Виктор с удовлетворением смотрел на то, как Том старается — как его губы обхватывают член, как язык находит самые чувствительные места, как глаза, полные той особенной, собачьей преданности, смотрят снизу вверх в ожидании одобрения.

Он положил руку на затылок Тома — широкую, тяжёлую и властную — и начал двигаться. Медленно сначала, потом увереннее, глубже, заставляя мальчика принимать член целиком. Том не отстранился. Он только шире открыл рот, расслабил горло, как учила мама, и позволил Виктору трахать его в глотку.

Каждый толчок вгонял член до самого основания — головка упиралась в мягкое нёбо, проскальзывала дальше, сжималась горячими мышцами горла. Том задыхался, слёзы выступили на глазах, но он не отстранялся — только дышал носом, прерывисто, судорожно, стараясь не сбиться с ритма. Слюна текла по подбородку, капала на грудь матери, на матрас.

Виктор вышел из его рта с влажным, чмокающим звуком, оставляя Тома ловить воздух открытым ртом. Он потрепал его по голове — грубовато, но почти ласково, как послушную собачку, которая хорошо выполнила команду.

— Настоящий мамин помощник, — усмехнулся он. — Смотрю, твои дырочки работают уже лучше. Молодец.

Он отодвинулся, поправил одежду и бросил взгляд на шнурок с гайками, лежащий у края матраса.

— Сколько сегодня?

Эмили протянула руку, подняла шнурок, пересчитала металлические гайки — они тихо звякнули друг о друга.

— Сейчас семнадцатый, — ответила она, и голос её был хриплым, но ровным.

Виктор кивнул.

— Неплохо. Но ты помнишь: пятнадцать — это минимум. А не норма. Не надо ходить по грани, Эмили. Иначе в один прекрасный день вы можете за неё заступить. А мне бы не хотелось вас менять. Вы начинаете мне нравиться.

Он вышел из камеры, захлопнул решётку. Пододвинул поднос с ужином поближе к прутьям. И скрылся за тяжёлой сейфовой дверью.

Эмили обняла сына, прижимая к себе, чувствуя, как его тело, всё ещё вздрагивающее после секса с Виктором, постепенно расслабляется в её руках.

— Ты молодец, малыш, — прошептала она, целуя его в висок. — Я так горжусь тобой. Ты всё делаешь правильно. Ты — самый лучший.

Её руки медленно заскользили по его спине — вниз, к пояснице, поглаживая уставшие мышцы, потом ниже, по его ягодицам, мягко сжимая их, массируя. Пальцы нашли ложбинку, скользнули по ней, чувствуя влажное тепло, и коснулись его ануса — расслабленного, припухшего, из которого медленно вытекала густая сперма Виктора.

Она начала медленно, нежно водить по краю, собирая вытекающее семя, размазывая его по коже, поглаживая круговыми почти незаметными движениями его все еще пульсирующее отверстие. Она массировала его, чувствуя, как мышцы вздрагивают под пальцами, как он вжимается в нее всем телом.

Она немного надавила и её палец проник внутрь совсем чуть-чуть — на одну фалангу, просто чтобы почувствовать тепло внутри. Она двигала им медленно, ритмично, в такт его дыханию, лаская изнутри, успокаивая, даря то единственное прикосновение, которое могло превратить боль и унижение в нечто другое — в близость, в странную, извращённую форму любви.

— Всё хорошо, — шептала она, продолжая ласкать его, чувствуя, как его тело тает под её пальцами. — Я здесь. Я с тобой.

Том уткнулся носом ей в шею, его дыхание было тёплым и ровным, а голос, когда он заговорил, звучал удивлённо и по-детски доверчиво:

— Знаешь, мам... а в этот раз мне почти не было больно. Совсем чуть-чуть в самом начале, а потом... ничего. Только... только тепло и ну что меня распирает там.

Эмили поцеловала его в висок, в мокрые от пота волосы, и улыбнулась той особенной улыбкой, которая появлялась у неё в такие моменты.

— Так и должно быть, малыш, — прошептала она, гладя его по голове. — Тело учится. Оно запоминает. Сначала больно, потому что это новое, непривычное, страшное. А потом... потом оно понимает, что это не опасно. Что это просто... наполненность.

Её пальцы продолжали нежно массировать его расслабленный анус, собирая вытекающую сперму, поглаживая чувствительную дырочку.

— А со временем, — продолжила она, и голос её стал чуть ниже, интимнее, — со временем это будет приятно. Когда большой, твёрдый член заполняет тебя целиком, до самого основания. Когда ты чувствуешь каждую пульсацию, каждую каплю спермы, которая разливается внутри тебя горячей волной.

Она прижала его крепче, чувствуя, как он замирает, вслушиваясь в её слова.

— И пока он это делает, пока он делится с нами частью себя, пока он трахает нас и кончает в нас... мы ему нужны. Понимаешь? В эти моменты он не просто пользуется нами. Он... оставляет в нас часть себя. И чем лучше мы будем принимать это, чем больше нам будет нравиться — тем нужнее мы станем. Тем меньше шансов, что он захочет от нас избавиться, как избавились от нас там наверху.

Они обнялись и просто ебались без слов. В этой тишине, нарушаемой только влажными звуками их тел и тяжёлым дыханием, было что-то особенное — не нуждающееся в объяснениях, в вопросах, в ответах. Том двигался в ней медленно, глубоко, а Эмили принимала его, обхватив ногами, гладя по спине, по ягодицам, по влажным от пота волосам.

Они кончили вместе — одновременно, слаженно, как одно целое. Том замер, изливаясь в неё, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в ответных спазмах. А потом, как уже стало привычкой, он сполз вниз и вылизал мамину пизденку дочиста — собрал языком всё: их смешанные соки, свою сперму, её смазку, оставляя её чистой и готовой к следующему разу.

Они поели. Ужин, как всегда, был идеальным — тушёное мясо с овощами, ароматное, сочное, явно приготовленное с тем же вниманием к деталям, с которым Виктор относился ко всему, что делал. Они ели молча, и в этом молчании не было напряжённости — только усталое удовлетворение от прожитого дня.

А потом они ебались ещё и ещё. Они, просто двигаясь в этом бесконечном, успокаивающем ритме, который стал единственно возможной формой их существования.

Наконец, полностью выбившись из сил, они поднялись и подошли к крану. Прохладная вода стекала по их телам, смывая пот, сперму, смазку — всё, что накопилось за этот долгий, изнурительный день. Эмили помогла Тому ополоснуться, провела руками по его плечам, спине, ягодицам, смывая последние следы. Потом он помог ей — так же тщательно, так же нежно.

Они легли в позу 69 на боку как того требовали правила. Том сразу прильнул к чистой маминой пизденке. Его язык скользнул между ее нежными губками, нашёл клитор. Том взял его в рот и начал медленно посасывать прямо как в детстве он сосал ее грудь, и незаметно для себя уснул — прямо так, с клитором матери во рту, зарывшись носом между ее малых половых губок, вдыхая её запах. Эмили чувствовала, как дыхание сына становится ровнее, как его тело обмякает, и он засыпает, продолжая сосать ее клитор, и улыбнулась в темноте. Её рука легла ему на голову, пальцы зарылись в мокрые волосы, и она закрыла глаза, прислушиваясь к его дыханию и ровному гулу вентиляции.

Ещё один день был прожит. Они были вместе. Они были живы. И это было всё, что имело значение.

Но когда она осталась наедине с самой собой, когда не нужно было прилагать все усилия для выполнения плана, поддерживать в сыне тот огонь возбуждения, благодаря которому они жили, её мысли всё возвращались к тому злополучному дню.

Она думала о том, как они попали сюда. О сломанной машине на пустынной дороге. О доброжелательном, открытом лице Виктора, предложившем помощь. О том, как легко, как чудовищно просто всё произошло: удар током, мешок на голове, холодный металлический пол фургона. Всё рухнуло в одну секунду.

Она думала о том, что их похоронили в том мире. Что её сестра Клэр — её собственная кровь, с которой они росли, делили секреты, мечтали о будущем, — вместе со своим муженьком Марком написала тот гнусный некролог. «Вождение в нетрезвом виде», «светлая память», «соболезнования». Они отказались от ДНК-экспертизы, подписали бумаги, утилизировали чужой прах в дешёвой урне, получили выплату по страховке — почти миллион долларов. Продали их дом. Выбросили все их вещи как мусор. Фотографии. Рисунки Тома на холодильнике. Её любимое платье. Всё на свалку.

Их не просто убили. Их стёрли. Вычеркнули из жизни так чисто, будто их никогда не существовало.

А здесь... здесь она голая, с вечно раздвинутыми ногами, с выбритым лобком, с пиздой. Здесь она должна всеми силами провоцировать собственного сына на секс — утром, днём, вечером, ночью. Должна заставлять его хотеть её, кончать в неё, вылизывать её, потому что от этого зависит, будут ли их пытать. Потому что норма — пятнадцать раз, а лучше больше. Потому что невыполнение — шокер в анус Тому, шокер в её влагалище, а потом секатор как на фотографиях, которые она не дала ему досмотреть.

Она не видела выхода. Его просто не было. Виктор был слишком умён, слишком педантичен, слишком идеален. Дверь бункера не открыть без его отпечатка пальца. Камеры следят за каждым движением. А снаружи они мертвы для всех.

И Эмили понимала, что это только начало. Что Виктор говорил про «все дырочки», про то, что скоро они будут работать в полную силу. Это значит, что придут другие мужчины? Что их будут трахать во все дырочки одновременно, как на той фотографии, где мама с сыном в миссионерской позе, а вокруг них ещё четверо, и каждый член находит своё место?

И вдруг, посреди этого липкого, холодного ужаса, она почувствовала нечто другое. Тёплую, предательскую пульсацию глубоко внизу живота. Возбуждение.

Она попыталась отогнать его — но оно не уходило. Наоборот, росло, заполняло её изнутри, смешивалось со страхом в какой-то невыносимый, взрывной коктейль.

Внизу, между её бёдер, губы Тома продолжали своё дело даже во сне. Мягкие, тёплые, они посасывали её клитор с той особенной, младенческой настойчивостью, которая теперь стала частью их ночного ритуала. Язык время от времени проводил по чувствительной горошине — медленно, неосознанно, во сне. И каждое такое движение отдавалось горячей волной внизу живота, напоминая — это навсегда.

И тогда её накрыло — полностью, без остатка от осознания собственного бессилия.

Она ничего не может сделать. Ничего. Не может отказаться. Не может сбежать. Не может даже сейчас, в эту секунду, отодвинуться от губ сына — если она хоть на миллиметр отодвинется, Виктор увидит по камерам, и их ждет шокер в анус Тома, потом в неё. Потом секатор. Она не имеет права выбрать, хочет ли она, чтобы её клитор сосали прямо сейчас. Это просто происходит и будет происходить всегда, каждую ночь.

Она не может повлиять на то, что с ними будет дальше. Виктор решит всё сам. Когда захочет. С кем захочет. Как захочет. Её мнение, её желания, её сопротивление — всё это просто не существует. Она — просто вещь, кукла, дырочка.

Том во сне снова провёл языком по клитору — медленно, по кругу, и она вздрогнула, чувствуя, как от этого невольного движения по телу разливается тепло.

И от этой мысли, от этой абсолютной, тотальной беспомощности, низ живота взорвался жаром.

Потому что, если она ничего не решает — остается одно — принимать, отдаваться, позволить всему случиться — и не выбирать, не стыдиться, не бороться. Просто быть.

Его губы сомкнулись вокруг клитора сильнее, и он стал посасывать его. Эмили закусила губу, чтобы не застонать.

Перед внутренним взором вспыхнули картины, одна развратнее другой.

Вот она стоит на коленях, а Том рядом — тоже на коленях. Вокруг них мужчины. Много. Она не считает. Их члены перед лицами — и вот они одновременно входят в них, в её рот, в рот Тома. Она чувствует, как чужая плоть заполняет её горло, и краем глаза видит, как член входит в рот сына. Том сосёт, и его язык, его губы работают уже на чужой плоти.

Язык Тома скользнул по её клитору, надавил, обвёл — во сне, но так точно, так умело, будто бы он и не спал.

Вот она на четвереньках, Том под ней, их трахают сзади — её и его, в такт, в одном ритме. Каждый толчок в ней отдаётся толчком в нём. Она чувствует, как член входит в неё, и знает, что в ту же секунду член входит в него. А его рот — там, на ее клиторе, — продолжает ласкать её.

Вот они в миссионерской позе — она под Томом, он внутри неё. А вокруг них — четверо. Она лежит на мужчине, который трахает ее в анус. Другой сзади трахает ее сына, еще два трахают их глубоко в горло до слез. Ни одной свободной дырочки. Все заняты. Все работают.

Том во сне тихо зачмокал, втянул её клитор глубже, и по телу пробежала судорога предвкушения.

И сперма. Горячая, густая, чужая. Льётся в рот, в пизду, в задницу. Заполняет их изнутри, вытекает, смешивается, покрывает кожу. Они оба липкие, мокрые. И он смотрит на неё затуманенным взглядом, и она может только улыбнуться сыну, зная, что их будут ебать дальше.

Эмили закусила губу, чувствуя, как влагалище пульсирует, как клитор ноет под губами спящего сына, как смазка течёт. Картины одна другой развратнее жгли сознание — члены во всех её дырочках, в дырочках Тома, сперма, заливающая их обоих.

Она больше не могла терпеть.

Влагалище сжималось судорожно, ритмично, требуя заполнения, моля о том, чтобы кто-то — любой — вошёл в неё.

Эмили трясущейся рукой схватила сына за плечо, рванула его вверх, заставляя проснуться.

— Выеби меня, — выдохнула она хрипло, почти не узнавая свой голос. — Выеби меня прямо сейчас. Выеби свою маму. Немедленно.

Она уже переворачивалась на спину, разводя ноги, готовая принять его в себя, когда Том, ещё не до конца проснувшийся, но уже твёрдый, как каждую ночь, навалился сверху и вошёл в неё одним движением.

Эмили тут же обхватила его спину ногами, прижала руками к себе так крепко, будто хотела вдавить его в своё тело целиком, и закричала — громко, хрипло, не сдерживаясь, не думая о камерах, о Викторе, ни о чём:

— Еби, еби меня... еби свою маму, еби пизду, которая родила тебя... еби её... еби глубже... сильнее, ещё... ещё... еби меня, малыш... еби свою шлюху... еби свою маму-шлюху... еби пока не кончишь в меня... пока не зальёшь спермой пизду, откуда вышел... еби... еби...

Её голос срывался на крик, на визг, на хрип, но она не могла остановиться, её тело трясло, ноги сжимали его спину, руки впивались в лопатки, бёдра ходили ходуном, встречая каждое его движение.

Том видел, как мама исступлённо двигается под ним, как её лицо искажено той самой смесью страсти и отчаяния, которая делала её такой невыносимо прекрасной, как её глаза, расширенные, почти безумные, смотрят прямо на него и сквозь него одновременно. Он чувствовал, как её ноги сжимают его спину, как руки впиваются в лопатки, как её тело бьётся в диком, неуправляемом ритме.

И оргазм накрыл его — мощно, неожиданно, сокрушительно.

Сперма выстрелила глубоко во влагалище мамы горячими, сильными струями, раз за разом, заполняя её изнутри, смешиваясь с её соками. Он кончал долго, судорожно, уткнувшись лицом в её шею, и каждое его сокращение отдавалось дрожью во всём теле.

Эмили почувствовала, как сперма сына выстреливает внутри неё. И это ощущение — быть заполненной сыном, принимать его в себя, чувствовать, как он кончает в ту самую пизду, которая когда-то вытолкнула его в этот мир, — стало последней каплей.

Её накрыло. Оргазм ударил мощнейшей волной, выгибая тело дугой, вырывая из груди хриплый, надрывный крик, в котором смешались его имя, ругательства и просто чистый, животный вой наслаждения. Влагалище сжималось вокруг его члена в бешеном ритме, вытягивая из него остатки спермы, смешивая их со своей обильной смазкой, заливая их этим горячим, липким доказательством их общей, чудовищной, неразрывной связи.

Они лежали, тяжело дыша, сплетённые телами, мокрые от пота и смазки. Член Тома всё ещё был внутри неё, и он медленно, почти бессознательно двигал бедрами, словно даже в полузабытьи не мог оторваться от этого тепла.

Эмили постепенно приходила в себя. Дыхание выравнивалось, сердце переставало колотиться где-то в горле. Она открыла глаза и увидела над собой его лицо — растерянное, сонное.

— Мам... — выдохнул Том, всё ещё двигаясь в ней. — Что случилось?

Эмили обняла его, прижала к себе, пальцы зарылись в мокрые волосы на затылке. Она поцеловала его в губы.

— Мне просто... очень, очень надо было ощутить тебя внутри, — прошептала она, глядя ему в глаза. И чуть двинула бёдрами, чувствуя, как его член, откликаясь на её движение, начинает медленно наливаться снова, твердеть, расти внутри неё. — Ты же мой сын. Мой единственный мальчик. И мне нужно чувствовать тебя внутри. Всегда.

Её бёдра задвигались быстрее, принимая его уже твёрдый член глубже, и Том, отвечая на её ритм, снова начал двигаться в ней, глядя в эти зелёные глаза, такие же, как у него, и видя в них всё — любовь, безумие, принятие и бесконечную нежность.

Время шло, но в бункере оно словно остановилось. Дни слились в один бесконечный, повторяющийся круг.

Утро начиналось одинаково: Эмили просыпалась, член сына уже стоял, она садилась на него, и они начинали день с тихого, нежного секса. Потом приходил Виктор с завтраком — всегда горячим, вкусным, сытным. Он ставил поднос, входил в нишу, трахал их и уходил. Они ели, сидя голые на матрасе, иногда перебрасываясь парой слов, иногда молча. А потом начиналась «работа» — они ебались до вечера, отсчитывая акты гаечками на шнурке.

Вечером снова появлялся Виктор с ужином. Эмили протягивала шнурок, он кивал: «Хорошо». Потом снова трахал их. После ужина они иногда ебались ещё раз, просто потому что тело просило. Потом — быстрый душ под холодной струёй сон.

Ритуал отхода ко сну был незыблемым. Эмили ложилась на бок, Том утыкался лицом в её лоно и начинал сосать. Иногда он засыпал сразу, иногда его член вставал, и они ебались ещё раз, быстро, почти механически. Потом снова укладывались. В конце концов он засыпал, не выпуская её клитор изо рта, посасывая во сне, как когда-то сосал ее грудь.

Когда пришли месячные, Эмили подкладывала под себя одну пеленку, вторую мыла и сушила на решётке вентиляции. Том продолжал вылизывать её — теперь уже тёмные, густые выделения, он делал это уже без отвращения просто потому, что так надо.

В этой предсказуемости было что-то успокаивающее. Виктор не кричал, не изобретал новых наказаний. Он появлялся, трахал их, оценивал работу короткими фразами: «Молодцы», «Хорошие шлюшки» — и исчезал.

Но Эмили не обманывалась. Она понимала — это затишье ненадолго. Но, к своему удивлению, она была почти спокойна. Он не собирается ломать их просто так. Они — его лучшие игрушки, живые послушные, покорные секс-игрушки. А для того, чтобы игрушки работали, они должны быть здоровы. Его "забота" — еда, периодические анализы — были гарантией этого.

Глава 20. Модификация.

Так дни шли за днями, неотличимые друг от друга. Они слились в один бесконечный цикл: пробуждение-секс-завтрак-секс-ужин-секс-сон.

В один из таких вечеров Виктор, как обычно, принёс ужин, трахнул Эмили сзади, пока она сидела на Томе, и, уже выходя из ниши, обернулся:

— Выспитесь сегодня. На завтра у нас кое-какие планы.

Эмили замерла. Планы. В его лексиконе это слово не сулило ничего хорошего.

Виктор увидел испуг на её лице и снисходительно усмехнулся:

— Не бойся. Ничего особо страшного.

Он вышел, захлопнул решётку. А она осталась сидеть с бешено колотящимся сердцем. «Ничего особо страшного» в его мире могло означать что угодно.

Они поели — ужин был таким же вкусным, как всегда, но Эмили не ощущала его вкуса. Мысли крутились по кругу, нарастая, как снежный ком. Что он придумал? Придут гости? Новые игрушки? Или то, о чём она боялась даже думать?

Они легли пораньше, надеясь, что сон принесёт передышку. Но как только Том уткнулся лицом в её лоно, его член привычно встал, и они снова ебались. Только с третьей или четвёртой попытки он наконец уснул, посасывая её клитор.

Эмили осталась одна в темноте. Она лежала, чувствуя его дыхание на своей коже, и смотрела в потолок, где в темноте угадывались огоньки камер. Мысли ходили по кругу, обрастая всё более мрачными подробностями. Она не знала, что их ждёт завтра. Знала только то, что это будет нечто новое. А в этом мире новое никогда не было хорошим.

Утром Эмили проснулась первой. Ещё не открывая глаз, она привычным движением приподнялась и плавно опустилась на член сына — он уже стоял, твёрдый и готовый, как каждое утро. Том зашевелился, сладко потянулся, хрустнув спиной, приоткрыл сонные глаза и улыбнулся.

— Доброе утро, мам.

Эмили наклонилась, мягко поцеловала его в губы, задержавшись на мгновение, и ответила с тёплой, утренней нежностью:

— Доброе утро, малыш.

В этот момент с шипением открылась дверь бункера. Послышались шаги Виктора. Он вошёл, но его настроение было необычным — приподнятым и каким-то деловым. Подошёл к решётке, бросил на них короткий взгляд и сказал спокойно, но твёрдо:

— Давайте, не отвлекайтесь. Мне надо кое-что доделать.

Он не стал открывать их камеру. Не принёс завтрак. Не зашёл внутрь. Просто отошёл в ту часть бункера, которая была скрыта от их взгляда глухой стеной. Оттуда послышались звуки — скрежет металла, глухие толчки, как будто что-то тяжёлое передвигали.

Эмили продолжала механически двигаться на сыне, но внутри всё сжалось от страха. Виктор никогда не нарушал ритуал. Отсутствие завтрака и эта возня означали только одно — что-то грядёт. Сердце колотилось так, что казалось выпрыгнет из груди.

Том почувствовал её напряжение, ускорился и вскоре кончил с тихим стоном. Эмили на автопилоте соскочила с него, развернулась и села ему на лицо — он сразу начал вылизывать. Сама же не отрываясь смотрела на край стены, за которым скрывался Виктор.

Вскоре звуки стихли. Виктор снова подошёл к решётке, отпер её.

— Выходите, — сказал ровно. — Завтрак будет позже.

Слово «завтрак» резануло облегчением. Значит, не сегодня. Значит, есть время. Соломинка, за которую она ухватилась.

Она взяла Тома за руку, и они осторожно вышли в основное помещение. И увидели.

Два железных кресла. Те самые. С высокими спинками, подпорками для ног, с массивными подлокотниками. Те, в которых он привязывал её в первый день. Те, в которых брал кровь. Те, что были на фотографиях с пытками.

Ноги подкосились. Эмили рухнула на холодный бетон, трясущиеся руки взметнулись к Виктору, из горла вырвался сдавленный, животный вопль:

— Прости... прости... умоляю... не надо...

Она сжалась в комок, ожидая удара. Но вместо этого почувствовала на голове его руку. Виктор потрепал её по волосам и усмехнулся:

— Я не собираюсь наказывать. Даже привязывать не буду. Это просто единственные кресла здесь.

Он наклонился, взял её под локти и мягко, но настойчиво поднял.

— Садитесь, — сказал он твёрдо.

Они сели. Холодный металл обжёг кожу. Виктор подкатил к креслу Эмили столик на колёсиках — такой же, как в прошлый раз, когда брал кровь. Тот же самый операционный инструментальный столик, накрытый стерильной салфеткой — синей, хирургической, из нетканого материала, какой накрывают инструменты перед операцией.

Эмили, почти парализованная страхом, не сводила глаз со столика. Виктор аккуратным, профессиональным движением отогнул угол стерильной салфетки.

Под ней лежал набор инструментов, выложенных с хирургической точностью. Блестящие иглы разной толщины и длины. Хирургические щипцы с зазубренными концами. Острые ножницы. Несколько скальпелей с тонкими, как бритва, лезвиями. Другие предметы, назначения которых она не знала, но которые выглядели пугающе. Всё было стерильно, чисто, уложено на тёмно-зелёной салфетке.

Эмили сидела, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Её взгляд застыл на остриях игл.

И тогда Виктор спросил спокойно, почти буднично:

— Ты когда-нибудь хотела сделать пирсинг сосков?

Вопрос был настолько неожиданным, настолько не вписывался в картину неминуемой пытки, что её мозг отказался его обрабатывать. Она тупо повторила:

— Пи... пирсинг... сосков?

— Ну да, — кивнул Виктор, пальцами перебирая иглы. — Пирсинг сосков. Это красиво. И соски становятся чувствительнее. Приятный бонус.

До Эмили дошло. Он не собирается её резать, пытать. Он хочет сделать ей пирсинг. Она почувствовала облегчение — такое острое, что на мгновение закружилась голова. Мышцы, сведённые ледяным страхом, разом расслабились. Она судорожно выдохнула, чувствуя, как отпускает внутреннее напряжение. Её не будут пытать. Не сегодня.

И тут же, следом, пришла странная, почти чуждая мысль. Да. Она когда-то хотела. В той, другой жизни. Подруга сделала пирсинг сосков и показывала ей маленькие серебряные колечки. Эмили тогда засмотрелась, даже потрогала. Это выглядело красиво. Мелькнуло желание. Но потом — Том, заботы, нехватка денег, страх чужого мнения. Она так и не решилась.

Она посмотрела на иглу в его руках, потом на свои бледные соски, сморщенные от холода и страха.

— Да, — выдохнула она хрипло. — Я... хотела. Когда-то. Давно.

Виктор улыбнулся — удовлетворённо, как человек, угадавший тайну.

— Вот и хорошо. Тогда сегодня — твой день. Не бойся, будет почти не больно.

Виктор двигался с холодной, методичной точностью хирурга, готовящегося к рутинной, но требующей аккуратности процедуре. Он надел одноразовые стерильные перчатки — с едва слышным щелчком они обтянули его крупные пальцы, и этот звук показался Эмили неестественно громким в тишине бункера.

Смочив ватный тампон в прозрачном антисептике с резким, чистым запахом, он тщательно протёр оба её соска и кожу вокруг — движения шли от центра к периферии. Кожа на груди покрылась мурашками от холода и напряжения, соски сморщились ещё сильнее.

Затем Виктор взял хирургический маркер. Придерживая её сосок большим и указательным пальцами левой руки, он слегка оттянул его, придавая более чёткую форму. Кончиком маркера поставил две крошечные, идеально симметричные точки — одну у основания соска, другую прямо напротив, с противоположной стороны. Повторил то же со вторым, сверяясь, чтобы отметки были на одном уровне.

— Важно, чтобы канал был прямым и проходил через самую плотную часть ткани, не задевая молочные протоки, — пояснил он бесстрастно, как лектор на семинаре.

Из стерильной упаковки он извлёк довольно толстую катетерную иглу — миллиметра два с половиной в диаметре, полую внутри. Блистер с хрустом вскрылся, игла блеснула в свете ламп.

Левой рукой Виктор снова зафиксировал её сосок, пальцами нащупав точки входа и выхода.

— Дыши ровно и не двигайся, — сказал он спокойно. — Резкая боль будет только в первый момент, когда игла проткнёт кожу. Потом — просто давление.

Остриё упёрлось точно в первую отметку.

— Глубокий вдох.

Эмили послушно вдохнула, и в тот же миг острая, жгучая боль пронзила сосок — игла вошла в плотную ткань у основания. Она вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли, но звук вырвался сам.

Виктор продолжал продвигать иглу дальше — через упругую, сопротивляющуюся плоть самого соска. Эмили чувствовала странное, глубокое давление внутри, ощущение инородного тела, проходящего сквозь неё. Игла двигалась медленно, преодолевая сопротивление, и наконец её острый кончик показался с противоположной стороны — точно во второй точке, идеально совпав с разметкой.

Виктор удовлетворённо хмыкнул. Не вынимая иглы, он взял заранее подготовленное колечко из хирургической стали — довольно большое, сантиметра полтора в диаметре, толщиной в пару миллиметров. Один конец колечка был снабжён резьбой, на которую накручивался маленький шарик-застёжка.

Он вставил резьбовой конец в полую часть иглы — как в футляр. Затем, придерживая сосок с другой стороны, начал аккуратно вытягивать иглу. Колечко, следуя за ней, плавно прошло через свежий прокол, занимая своё место в только что созданном канале.

Процесс сопровождался тянущим, неприятным ощущением — инородное тело двигалось внутри живого, чувствительного соска, растягивая ткани, заполняя пустоту.

Игла вышла полностью. В соске осталось блестящее стальное кольцо. Виктор быстро, привычным движением, накрутил на резьбу маленький отполированный шарик, зафиксировав украшение. Из обоих отверстий проступили крошечные капли яркой крови — две алые точки на бледной коже, отмечающие вход и выход.

Виктор тут же промокнул выступившую кровь стерильной салфеткой, смоченной в антисептике.

— Незначительное капиллярное кровотечение — это нормально, — констатировал он ровно, как врач, объясняющий пациенту результаты анализа.

Затем он повторил всю процедуру для второго соска — с той же пугающей, безэмоциональной точностью. Те же выверенные движения, та же фиксация пальцами, тот же короткий приказ: «Вдох». Эмили к этому моменту уже была в полуобморочном состоянии — адреналин и боль смешались в вязкий, тяжёлый коктейль, но она сидела неподвижно, стиснув зубы, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла. Второй прокол отозвался острее — возможно, из-за накопившегося напряжения, а может, просто тело уже не хотело терпеть.

Когда оба кольца заняли свои места, Виктор ещё раз обработал проколы антисептиком и нанёс тонкий слой прозрачной заживляющей мази — без запаха, почти невесомой.

Эмили опустила взгляд. На её маленькой, бледной груди теперь красовались два массивных кольца из хирургической стали. Они смотрелись чужеродно — холодный металл на живой, тёплой коже. Но в этом была странная, пугающая эстетика. Кольца слегка оттягивали соски вниз своим весом, делая их визуально длиннее, выраженнее, почти вызывающе торчащими из ареол. Кожа вокруг проколов покраснела и слегка припухла, но сами отверстия, несмотря на внушительную толщину иглы, выглядели аккуратно — идеально круглые, ровные, будто так и было всегда.

Виктор отодвинул столик, стянул перчатки и аккуратно положил их в контейнер, стоявший на нижней полке столика.

— Всё, — сказал он буднично. — Первые несколько дней будет саднить, может немного жечь. Это нормально. Не трогай руками без необходимости. Заживёт быстро. Теперь они у тебя навсегда.

Он помолчал, окидывая её грудь оценивающим взглядом, и добавил с лёгким одобрением:

— И да. Чувствительность действительно повысится. Сама ощутишь позже.

Эмили смотрела вниз, на блестящие кольца, продетые сквозь её плоть. Боль ещё пульсировала в такт сердцебиению — глухая, ноющая, постепенно затихая. Давняя, маленькая мечта, о которой она почти забыла, сбылась. Ей сделали пирсинг сосков. Ценой, о которой она не могла и помыслить.

Виктор посмотрел на Эмили, всё ещё сидевшую в кресле и бессознательно смотревшую на холодные колечки в своих сосках. Её дыхание было прерывистым, лицо бледным от пережитого шока и боли. Он подождал, пока её взгляд немного прояснился, и задал следующий вопрос ровным, изучающим тоном:

— А знаешь, что такое пирсинг «триангл»?

Эмили медленно покачала головой — губы едва шевельнулись. Мысли всё ещё путались, и незнакомое слово только усилило туман в голове.

— Нет, — прошептала она хрипло.

Виктор кивнул, словно именно этого ответа и ожидал. Взял ещё одну иглу — похожую на предыдущие, но чуть длиннее и с другим изгибом — и начал объяснять. Голос его звучал спокойно, слегка отстранённо, как на университетской лекции.

— Триангл — это особый вид пирсинга. Делается у основания клитора. Горизонтальный прокол. Проходит не через сам клитор, а как бы под ним, в толстой складке кожи, которая образует нижнюю часть капюшона.

Он сделал паузу, проверяя, слушает ли она, и продолжил:

— Суть в том, что украшение располагается прямо у основания клитора. Соприкасается с его ножкой — той частью, что уходит внутрь тела. Не напрямую, но очень близко. Постоянно.

Эмили слушала, и сквозь боль и усталость начинала понимать, что ей сейчас предстоит.

— Из-за такого расположения, — продолжал Виктор ровно, — происходит постоянная, мягкая стимуляция. Не головки, а внутренних структур. Украшение касается самых чувствительных мест при любом движении — когда ты ходишь, сидишь, или когда в тебе кто-то находится. Оно давит, трёт, стимулирует. Постоянно.

Он поднял на неё глаза.

— По сути, это превращает клитор в постоянно возбуждённую зону. Любые ощущения усиливаются в разы.

Он помолчал, наблюдая за реакцией Эмили:

— Это очень эффективно. И, как с сосками, после заживления выглядит эстетично. Такой пирсинг подходит не всем, но у тебя, я вижу, для него есть все условия.

Виктор указал на подпорки для ног.

— Сползи немного вниз и положи ноги сюда. Как на гинекологическом осмотре. Мне нужен полный доступ.

Эмили, дрожа всем телом, повиновалась. Она закинула ноги на холодные металлические держатели — те надёжно удерживали её бёдра в широко разведённом положении. Упираясь руками в холодное сиденье, она съехала чуть вперёд, так что таз оказался на самом краю кресла, а вульва — полностью обнажена и доступна. Поза была унизительной до предела, но кого теперь интересовали ее чувства.

Виктор надел свежую пару стерильных перчаток. Подкатил столик ближе, включил яркую направленную лампу — холодный, безжалостный свет залил её промежность.

Он взял ватный тампон, щедро смоченный антисептиком, и тщательно, без спешки, обработал всю область: лобок, большие и малые губы, клитор, пространство под ним. Резкий запах заполнил воздух. Кожа вздрагивала под холодной влагой.

Затем он оттянул вверх кожу лобка и капюшон клитора, обнажая сам клитор и пространство под ним. Мясистые, тёмно-розовые малые губы раздвинулись. Клитор Эмили, не очень большой, но хорошо выраженный, выступал наружу — головка оголилась. Виктор прощупал и приподнял клитор.

Хирургическим маркером он поставил две крошечные точки. Одну — слева, в толстой горизонтальной складке кожи прямо под основанием клитора. Вторую — симметрично справа, в той же складке. Прокол должен был пройти строго горизонтально, под самим телом клитора, не задевая его, но максимально близко.

Для этого он выбрал более длинную и толстую иглу — около трёх миллиметров в диаметре, полую катетерную, с изгибом, рассчитанным на анатомию этой области.

Левой рукой он снова зафиксировал клитор, слегка приподняв его.

— Этот прокол глубже и проходит через более плотные ткани, — сказал он ровно. — Боль будет сильнее, но тоже кратковременная. Постарайся не дёргаться.

— Глубокий вдох.

Остриё иглы упёрлось в левую точку. Без колебаний, уверенным движением он начал вводить. Игла преодолела сопротивление кожи и погрузилась в плотную подкожную ткань.

Эмили резко вскрикнула — это был глубокий, пронзительный сигнал боли, гораздо более интенсивный, чем в сосках. Игла шла под клитором, и она чувствовала, как холодный металл проходит в долях миллиметра от самых чувствительных внутренних структур.

Виктор продвигал иглу медленно, контролируя глубину и угол. Через несколько секунд острый кончик показался с противоположной стороны — точно в правой точке. Игла прошла насквозь, создав горизонтальный канал под клитором.

Он взял заранее подготовленное кольцо из хирургической стали — массивное, около двух сантиметров в диаметре и два с половиной миллиметра толщиной. Как и в прошлый раз, вставил конец кольца с резьбой в иглу.

Аккуратно, чтобы не сместить иглу и не травмировать ткани ещё больше, он начал вытягивать её назад. Кольцо, следуя за ней, пошло через свежий, узкий канал. Процесс был мучительным — ощущение инородного тела, растягивающего глубокие, чувствительные ткани изнутри, оказалось почти невыносимым. Эмили закусила губу до крови, чтобы не закричать снова, тело покрылось холодным потом.

Когда игла вышла полностью, стальное кольцо прошло через прокол. Оно расположилось идеально горизонтально, прямо под телом клитора, слегка приподнимая его. Виктор быстро накрутил на резьбу маленький стальной шарик, зафиксировав украшение.

Из обоих отверстий немедленно выступило больше крови, чем при пирсинге сосков. Виктор прижал к проколам стерильные марлевые тампоны, пропитанные кровоостанавливающим раствором, и держал пару минут, оказывая давление.

Когда кровотечение остановилось, он снова обработал область антисептиком и нанёс заживляющую мазь. Отёк начал нарастать почти сразу, но прокол выглядел чистым и точным.

Теперь её клитор охватывало блестящее стальное кольцо. Оно слегка приподнимало его, оттягивая кожу. Любое движение бёдрами теперь отзывалось давлением и болью.

Виктор выключил лампу и откатил столик.

— Всё, — сказал он. — Теперь у тебя есть триангл. Первые дни будет небольшой отёк, будет саднить и жечь. Гигиена — критически важна. Но когда всё заживёт, ты поймёшь, зачем он тебе. — Виктор усмехнулся. — Можешь сесть как удобнее.

Эмили осторожно вынула ноги из холодных металлических подпорок и опустила их на пол. Каждое движение бёдрами отзывалось пульсирующей болью внизу живота — новое кольцо напоминало о себе при малейшем смещении тела.

Взгляд Виктора переключился на Тома. Мальчик сидел в соседнем кресле, сжавшись в комок, широко раскрытые глаза застыли от страха. Он инстинктивно прикрывал грудь руками, словно это могло его защитить.

— Теперь твоя очередь, малыш, — произнёс Виктор ровно.

Он подкатил столик с инструментами к креслу Тома. Мальчик затрясся всем телом, взгляд заметался от блестящих игл к лицу матери — ища защиты.

Виктор заметил это и покачал головой с лёгкой, почти отеческой укоризной:

— Ну-ну, ты же мужчина. Вон, смотри, как твоя мама всё перенесла. А у тебя, — он сделал короткий жест в сторону промежности Тома, — пизды-то нет. Поэтому только пирсинг сосков. Детский вариант.

Том стиснул зубы и опустил руки.

Виктор повторил ту же процедуру. Протёр соски Тома антисептиком — маленькие, светло-розовые, почти плоские на худой мальчишеской груди. Маркером поставил аккуратные точки по бокам каждого соска. Взял иглу поменьше — около двух миллиметров в диаметре.

Быстрым, точным движением проткнул левый сосок. Том ахнул, тело дёрнулось, но он замер, вцепившись пальцами в подлокотники. Боль была острой, но короткой.

Для Тома Виктор выбрал колечки чуть меньше, чем для Эмили — чуть больше сантиметра в диаметре и толщиной миллиметр с небольшим. Вставив резьбовой конец колечка в полую иглу, он вытянул ее — колечко плавно прошло через свежий прокол. Затем он быстро накрутил шарик, зафиксировав украшение.

Для Тома второй прокол прошёл легче, видимо, адреналин уже сделал своё дело. Вся процедура заняла считанные минуты.

Когда Виктор отстранился, на бледной груди Тома красовались два блестящих стальных колечка. Они выглядели чужеродно и как-то неприлично крупно на его худом, почти детском теле.

Виктор снял перчатки и положил руку на голову Тома — потрепал по волосам жестом, странно сочетавшим в себе снисхождение и одобрение.

— Ну вот, видишь? — сказал он, и в его голосе впервые за весь день мелькнуло что-то похожее на теплоту, пусть и извращённую. — Не так уж и больно. Теперь ты тоже с украшениями, как и твоя мама.

Том, всё ещё бледный и дрожащий, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он посмотрел на свои соски — два холодных колечка, продетых сквозь плоть. Потом перевёл взгляд на мамину грудь — там колечки были крупнее, тяжелее, они слегка оттягивали соски вниз, делая их длиннее и заметнее.

А потом его глаза опустились ниже, туда, где между её разведённых бёдер, в обрамлении тёмно-розовых малых губ, поблёскивало большое стальное кольцо. Оно охватывало клитор, слегка приподнимая и обнажая его, придавая ей необыкновенно развратный, вызывающий вид.

— Ну что ж, теперь перейдём к основному действию, — произнёс Виктор деловым тоном, словно заканчивал с прелюдиями. — А что ты думаешь насчёт расщеплённого языка?

Эмили смотрела на него широко раскрытыми зелёными глазами, в которых застыла непонимающая, животная пустота. Мозг, перегруженный болью, страхом и шоком, отказывался воспринимать новую информацию. Она молчала, губы слегка приоткрыв губы.

Виктор улыбнулся, видя её реакцию, и начал объяснять спокойно, почти поэтично, словно делился интересным фактом:

— Это когда язык рассекают по центру. От самого кончика почти до середины. Получается два отдельных гибких языка. Как у змеи. Очень функционально. И выглядит невероятно эстетично. Особенно когда ты высовываешь его. Или, — он сделал многозначительную паузу, взгляд скользнул по её обнажённому телу, — когда используешь по назначению. Кончиками можно научиться двигать почти независимо. Представь: ласкать двумя кончиками одновременно... разные места.

Эмили слушала, и ужас медленно, заполнял её изнутри. Она видела, как он перебирает что-то на столике среди блестящих инструментов. Воображение, дорисовывало картину: её собственный язык, разрезанный надвое, странный, чужой, как у рептилии.

— Садись поудобнее, — продолжил он, голос вернул её в реальность. — Вся операция займёт не больше пятнадцати-двадцати минут. Боли не будет. Я сделаю анестезию.

Виктор снова надел стерильные перчатки. Движения были плавными, без суеты — движения человека, проделывавшего это сотни раз. Он взял шприц с длинной, тонкой, немного изогнутой иглой — точь-в-точь такие используют стоматологи для местного обезболивания.

— Давай, Эмили, открой рот и высунь язык, — скомандовал он мягко, но тоном, не допускающим возражений.

Эмили сидела обнажённая и дрожащая, боясь пошевелиться. Она впала в полный ступор. Разум кричал «нет», её тело было парализовано страхом. Она видела шприц, видела его спокойные уверенные движения и понимала — это неизбежно, не могла пошевелиться.

Виктор, видя её неподвижность, вздохнул — не раздражённо, а скорее с лёгким разочарованием.

— Эмили, — сказал он, голос стал чуть твёрже. — Мы можем сделать это так, как сейчас. С анестезией. Без привязывания. Без расширителей для рта. Без шокера. А можем... по-другому. Выбор, в общем-то, за тобой. Но он должен быть сделан сейчас.

Угроза, озвученная так спокойно, сломала последний барьер. «По-другому» означало боль, унижение, насилие и тот же итог. Сопротивление было не просто бесполезно, а глупо и привело бы лишь только к лишним страданиям.

Эмили закрыла глаза, словно пытаясь отгородиться от реальности. Глубокий прерывистый вздох вырвался из груди. Потом, не открывая глаз, она медленно, покорно разжала челюсти и широко открыла рот. Язык, розовый и влажный, высунулся наружу.

Она сидела совершенно неподвижно — голая, отмеченная свежими пирсингами, с открытым ртом и высунутым языком. Полная, беззвучная капитуляция.

— Сейчас будут несколько небольших уколов. Потерпи, — сказал он, и голос его прозвучал почти заботливо.

Игла мягко вошла в толщу языка у самого корня, снизу. Эмили вздрогнула от неожиданного укола — острая, точечная боль быстро сменилась странным распирающим онемением, которое поползло вглубь тёплой, густой волной. Виктор медленно вводил анестетик, делая несколько уколов вдоль средней линии — от основания почти до кончика. Через минуту её язык превратился в тяжёлую безжизненную вату во рту. Она чувствовала только невесомое отстранённое давление и холод металла при касании. Собственный язык стал чужим и непослушным.

— Отлично, — пробормотал Виктор, наблюдая, как язык белеет и слегка отекает.

Он взял хирургический зажим с тупыми браншами и аккуратно зафиксировал язык, слегка вытянув его изо рта. Эмили почувствовала тупое безболезненное натяжение — как если бы кто-то потянул её за мёртвую часть тела.

Затем он взял небольшой хирургический фонарик и внимательно изучил нижнюю поверхность языка, слегка растягивая его. Эмили видела лишь яркий свет, бьющий в глаза, и смутный силуэт его лица.

— Любопытно, — произнёс он, и в голосе прозвучало неподдельное профессиональное любопытство. — Тебе очень повезло с анатомией, Эмили. Крупные сосуды идут по краям, почти не затрагивая центральную линию. Такое редко бывает. Это означает, — он посмотрел ей в глаза, и во взгляде мелькнула странная, почти художественная одержимость, — что тебе можно рассечь язык почти до самого корня. Глубже, чем обычно.

Слова долетали сквозь вату онемения и страха. «Рассечь до корня». Мысль была слишком чудовищной, чтобы осознать её полностью. Она чувствовала лишь леденящий ужас, смешанный с полной, абсолютной беспомощностью.

Он положил фонарик и взял скальпель — с длинным, тонким, как бритва, лезвием. Сталь блеснула в свете лампы.

— Не двигайся. Дыши через нос, — скомандовал он тихо.

Остриё скальпеля коснулось кончика языка точно по центру. Эмили не почувствовала боли — только лёгкое холодное прикосновение. Затем давление. Небольшое, но уверенное. И тут началось самое странное и страшное: боли не было, но было само ощущение разрезания. Глубокое странное чувство — как будто что-то важное, цельное, натянутое внутри, медленно, с мягким сопротивлением, рвалось. Слышался тихий влажный звук — не хруст, а шелест, будто режут плотную сочную ткань. Мозг, не получая болевых сигналов, с ужасающей чёткостью регистрировал сам факт разрушения. Она чувствовала, как лезвие продвигается вглубь, миллиметр за миллиметром разделяя плоть на две части.

Лезвие продвигалось вперёд, разделяя мышечные волокна. Ощущение было сюрреалистичным: её собственный язык, часть её самой, безболезненно, но неумолимо расщеплялся, как полено. Когда глубина достигла примерно двух сантиметров, из глубины разреза брызнула тонкая струйка тёмно-красной крови, и одновременно где-то в глубине, под онемением, она почувствовала слабый отдалённый толчок.

Не теряя темпа, Виктор отложил скальпель и взял инструмент, похожий на тонкое перо с шариком на конце — электрокоагулятор. Коснулся им кровоточащей точки. Раздалось тихое зловещее шипение, и в воздухе резко, отвратительно запахло палёным мясом — её собственным мясом. Кровотечение мгновенно остановилось. Эмили почувствовала лёгкую глубокую вибрацию и едва уловимое тепло в месте прижигания. Он продолжил резать, время от времени используя коагулятор. Каждый раз шипение и запах палёного мяса заставляли её внутренне содрогаться, хотя боли не было.

Разрез углублялся. Теперь она физически чувствовала, как две половинки языка начинают терять связь, как их тянет в разные стороны под весом инструментов и его пальцев. Ощущение невесомости, раздвоенности становилось всё сильнее. Когда лезвие прошло уже больше половины длины, приближаясь к корню, она осознала — её язык больше не цельный.

Наконец, когда до основания оставался всего сантиметр, он остановился. Она чувствовала, как две массивные онемевшие половинки едва держатся вместе у самого корня.

— Прекрасно, — выдохнул он с удовлетворением. — Теперь нужно аккуратно оформить края.

Он взял иглодержатель и очень тонкую изогнутую хирургическую иглу с рассасывающейся нитью. Начал зашивать. Эмили чувствовала тупые толчки иглы, входящей и выходящей из плоти, лёгкое натяжение нити. Не боль — глубокое механическое ощущение сшивания. Она видела, как его пальцы двигаются с невероятной ловкостью, формируя её новые кончики.

Когда последний узел был завязан и обрезан, он отложил инструменты. Перед ним лежал её язык, но теперь это были два отдельных изящных кончика, каждый зашитый аккуратным рядом микрошвов. Они слегка шевельнулись, когда она инстинктивно попыталась подвигать языком — движение было странным, разрозненным.

Виктор взял стерильный марлевый тампон, пропитал антисептиком без спирта и аккуратно поместил между половинками языка, слегка прижав.

— Держи так. Не пытайся говорить или глотать активно час-два. Всё прошло идеально. Отёк будет сильным несколько дней, потом спадёт. Швы саморассасывающиеся, но я сниму их дней через пять-шесть. Через неделю ты уже сможешь начинать привыкать к новым возможностям.

Он откатил столик и снял перчатки. Операция — от первого укола до последнего шва — заняла чуть меньше двадцати минут. Виктор с удовлетворением оглядел проделанную работу.

Потом Виктор подошёл к Тому. Мальчик, увидев его приближение, буквально сжался в клубок на холодном металлическом кресле, обхватив себя руками, пытаясь стать как можно меньше. Его глаза, полные животного ужаса, были прикованы к инструментам на столике.

— Ну-ну, ты же мужчина, — произнёс Виктор с лёгкой, укоризненной интонацией. — Вон, смотри, мама как спокойно всё перенесла.

Он повернулся к Эмили, которая сидела с открытым ртом и странным, отсутствующим взглядом.

— Ответь честно, тебе было больно? — спросил он прямо.

Эмили попыталась что-то сказать, но из её рта, всё ещё онемевшего и занятого тампоном, вырвалось только невнятное, хлюпающее «Ммм-ммм...». Она медленно, с усилием, покачала головой из стороны в сторону.

— Видишь, Том? — сказал Виктор, возвращаясь к мальчику. — Я не буду повторять. Или мы делаем это как маме — без боли, без привязывания, без криков. Либо... по-плохому. Но в любом случае твой язык будет разрезан. Выбор за тобой.

Том посмотрел на мать. На её бледное, но спокойное лицо, на её кивок, который должен был приободрить, но выглядел лишь как подтверждение неизбежности. В её глазах он не видел паники, только усталое принятие и тень того же самого страха, что был в нем. Но она прошла через это. И теперь его очередь.

Медленно, как будто каждое движение давалось ему с невероятным усилием, Том разжал руки. Он выпрямил спину в кресле, закинул голову назад, закрыл глаза, плотно сжав веки, и, задержав дыхание, высунул язык.

Виктор кивнул, удовлетворённо.

— Умный мальчик, ты сделал правильный выбор. Молодец.

Процедура повторилась с той же безупречной точностью.

Уколы анестетика в язык. Том вздрагивал от каждого, но не издал ни звука, лишь его пальцы впились в холодные подлокотники кресла.

Фиксация языка зажимом. Том почувствовал то же странное, отстранённое натяжение.

Виктор также тщательно обследовал язык Тома на предмет расположения крупных сосудов.

— Вот что значит генетика, — пробормотал он, глядя то на язык Тома, то мельком на Эмили. — Тебе, Том, тоже круто повезло. Как и твоей маме. Сосуды... идеально проходят по краям. Центральная линия абсолютно чистая. Язык можно рассечь почти до самого корня, даже чуть глубже, чем у неё. Это, кстати, меньше одного процента людей имеют такое расположение сосудов. Вы с мамой... вы действительно особенные. Идеальная пара.

Его слова, такие чудовищные в контексте происходящего, звучали как высшая похвала коллекционера, нашедшего два безупречных, дополняющих друг друга экземпляра.

Сама операция была выполнена столь же четко: холодное касание скальпеля, глубокое, ощущение разрезания без боли, тихий влажный звук, шипение коагулятора и запах палёной плоти, тупые уколы иглы при наложении швов. Том переносил всё в молча, лишь по его бледному лицу текли слёзы.

Когда Виктор закончил, он так же поместил между половинками языка Тома антисептический тампон. Том сидел с закрытыми глазами, его дыхание было прерывистым. Он ещё не пробовал пошевелить своим новым, разделённым языком, но уже чувствовал то странное ощущение разделенности.

Виктор с нескрываемым удовольствием, как художник, оценивающий законченную работу, окинул взглядом Эмили и Тома. Потом взял два одноразовых шприца, уже содержащих прозрачную жидкость, и сделал каждому быстрый укол в плечо.

— Антибиотик широкого спектра, — пояснил он. — На всякий случай, чтобы не было осложнений.

Отложив шприцы, он сложил руки на груди и обратился к ним с чёткой, обстоятельной речью — как опытный врач, инструктирующий пациентов после операции.

— Поздравляю, всё прошло более чем успешно. Благодаря вашей уникальной анатомии языки разделены почти до самого корня. Теперь у каждого из вас — по два полноценных почти независимых языка.

Он сделал паузу.

— Язык заживает очень быстро. Через неделю вы уже сможете есть и говорить почти нормально. Но сейчас — строгий режим.

— Через пару часов анестезия отойдёт, начнёт болеть. Я дам вам обезболивающие. Не терпите сильную боль — это мешает заживлению.

— К вечеру язык начнёт опухать, будет сильное слюноотделение и одновременно чувство сухости. Это нормально. На второй-третий день отёк будет максимальным — покажется, что язык не помещается во рту. Не пугайтесь, так и должно быть.

— С третьего дня отёк пойдёт на спад. К шестому-седьмому почти сойдёт. Как раз тогда я сниму швы.

— Первые три дня — только йогурты, бульоны, жидкая каша. Потом постепенно перейдём к мягкой пище.

— Говорить первые дни будет тяжело, почти невозможно. Объясняйтесь жестами. К пятому дню сможете болтать, хотя может быть немного невнятно. Но уже через неделю речь восстановится... и появятся новые возможности.

— Между половинками языка сейчас марлевые тампоны с антисептиком. Меняйте каждые два-три часа на свежие. Я дам запас.

— С завтрашнего дня осторожно полощите рот после еды.

— И самое важное: с завтрашнего же дня по десять раз в день берите кончики языка чистыми пальцами и очень аккуратно растягивайте их в стороны. Не резко, не до боли. Если этого не делать, язык может начать срастаться у корня — придётся делать болезненную корректирующую операцию. Понятно?

— Начинайте двигать половинками языка, к тому надо привыкнуть. Со временем научитесь управлять вашими языками.

Он перевёл взгляд на пирсинг.

— Пирсинг не трогайте, не крутите. Только два-три раза в день протирайте проколы и колечки ваткой с антисептиком.

Он выдохнул, закончив инструктаж.

— Всё. Поздравляю с новым этапом. Идите в камеру. У вас неделя отдыха. Половые контакты запрещены. Если уж невтерпёж — просто дрочи ему рукой. Не переживайте, потом отработаете по полной.

Эмили и Том, всё ещё в полуступоре, медленно поднялись с холодных кресел. Движения были осторожными, будто каждое могло причинить боль. Они прошли в нишу и опустились на знакомый матрас, инстинктивно прижавшись друг к другу, ища тепло и утешение.

Виктор подошёл к решётке и поставил рядом с ними пластиковый контейнер с красным крестом. Открыл, показывая:

— Стерильные тампоны. Антисептик для полосканий. Обезболивающее. Всё подписано.

Затем он захлопнул решётку, задвинул засов. С внешней стороны поставил поднос с бутылочками питьевого йогурта.

— Этого вам должно хватить до вечера, спокойно пейте, это не повредит заживлению.

Он отступил на шаг, ещё раз окинул их взглядом: два голых дрожащих существа с онемевшими рассечёнными языками и блестящими колечками в сосках и между ног. На его губах появилась тонкая довольная улыбка.

— Не волнуйтесь, — сказал он напоследок, и в голосе прозвучала почти искренняя убеждённость. — Всё прошло просто отлично. Абсолютно идеально.

Тяжёлая дверь с шипением закрылась, оставив их в привычной тишине. Но теперь она была наполнена новыми, пугающими ощущениями — во рту, в сосках, внизу живота. Тело пульсировало ноющей болью, которая только начинала пробуждаться.

Неделя отдыха началась.

Глава 21. Отдых.

Они сидели на тонком матрасе, обнявшись, прижавшись друг к другу так крепко, как только могли. Холод от металлических кресел ещё жил в их костях, а во рту анестезия начинала постепенно отпускать — сначала лёгкое покалывание в кончике языка, потом тупая, нарастающая пульсация, предвестник будущей боли. Том прижался лицом к её шее, а Эмили обхватила его за плечи, её пальцы впились в его кожу.

Мысли Эмили метались, как раненые птицы, натыкаясь на острые углы свежего ужаса.

Ужас от произошедшего. Он был всеобъемлющим, глубинным. Не просто страх перед болью, которая пока ещё спала, а ужас перед этими необратимыми изменениями. Их языки... её язык... он больше не цельный. Он был разрезан, расщеплён, превращён в нечто иное. Она пробовала едва, микродвижением, пошевелить им и почувствовала это странное ощущение, как два отдельных чужеродных отростка слабо ответили на команду. Это ощущение было страшнее любой боли.

Она не защитила сына. Эта мысль впивалась, как раскалённый гвоздь. Она даже не попыталась. Не бросилась между ними, не закричала, не умоляла, не дралась. Она покорно открыла рот, а потом молча наблюдала, как с её мальчиком делают то же самое. Чувство вины, острое и едкое, поднималось к горлу, угрожая задушить её.

Но следом, холодной, безжалостной волной накатывало осознание. Если бы Виктор увидел даже намёк на сопротивление... всё могло бы завершиться иначе. Минимум — шокер, во влагалище, по яичкам, по языку. А то и хуже. Он мог бы привязать их к тем самым креслам, как в первый день, вставить расширители в рот, как он и говорил, вытащить язык щипцами и резать наживую, наслаждаясь их криками. Он мог бы покалечить Тома на её глазах, специально, в наказание. Её покорность, её мгновенное подчинение, возможно, было тем единственным, что спасло их от дополнительных, бессмысленных мучений. В этом аду её защита заключалась не в борьбе, а в гипертрофированном послушании. Только так она могла сделать процесс максимально быстрым и безболезненным... насколько это вообще было возможно.

И это подводило её к другой, парадоксальной мысли: Виктор изменил их тела, но это значит, что он не собирается их убивать или пытать. Он делает в них вложения. Улучшая, изменяя, доводя до совершенства, в его понимании, — как автолюбитель, который не жалеет денег на тюнинг своей любимой автомашины. Он потратил время, силы, чтобы они стали лучше, удобнее, качественнее. Чтобы приносили больше удовольствия. Значит, у них есть будущее, и они будут вместе.

Но потом Эмили буквально прожгла одна мысль: Виктор не садист. Он не получает удовольствия от боли, от криков, от страха. Ему никто не мешал связать их и все сделать без анестезии. Но он сделал все, что бы операция прошла безболезненно, а затем он дал им чёткие инструкции по уходу, оставил обезболивающие, антисептики, еду.

Она вспомнила, как в первый раз он брал у них кровь — с первого раза попал в её тонюсенькую вену, в которую ни разу не смогли попасть даже опытные медсёстры в больнице. Тогда она отогнала эту мысль, но сейчас она вернулась с новой силой. Виктор похоже был настоящим хирургом. И это ужасало больше всего — они попали в руки не к сумасшедшему маньяку, а к кому тогда?

Эта мысль была страшнее любой боли. Потому что, если бы он был просто безумцем — можно было бы надеяться на ошибку, на случай, на его безумие. А здесь... здесь не было надежды. Был холодный, профессиональный расчёт. Он точно знает, что делает и в его поступках нет места для ошибки.

Они сидели так долго, что онемение, сковавшее их языки, начало медленно отступать. Это было не резкое возвращение чувствительности, а коварное, ползучее изменение. Сначала где-то в глубине, у самого корня языка, появилось ощущение тепла, будто там зажгли крошечную свечку. Потом тепло сменилось тупой, глубокой пульсацией, совпадающей с ударами сердца. Это была не острая, режущая боль — Виктор действительно провёл операции безупречно, минимизировав травму тканей. Но это была боль — нарастающая, глухая, разливающаяся по всей массе мышцы. Она напоминала боль от воспаления после ожога или глубокого пореза, умноженное на странное ощущение расщепления, как если бы боль шла не из одного источника, а из двух раздельных, но связанных между собой.

Эмили почувствовала, как её собственный язык, этот странный новый орган, начинает наливаться свинцом, становится огромным и неповоротливым. Боль пульсировала в такт сердцебиению, отдавая в уши и в виски. Она увидела, как Том сморщился, его лицо исказила гримаса, и он тихо, сдавленно всхлипнул — анестезия отходила и у него.

Она осторожно высвободилась из объятий сына, подошла к крану, взяла стоявшую рядом железную кружку, наполнила её прохладной водой. Потом вернулась к контейнеру с красным крестом, открыла его. Она взяла блистер с таблетками и вынула две — одну для себя и вторую для сына.

Подойдя к Тому, она села перед ним на корточки. Его глаза, полные слёз и боли, смотрели на неё. Она не могла говорить. Эмили протянула ему одну таблетку, Том взял ее, положил в рот и сразу протянул руку за кружкой, сделал один глоток, второй, третий и с видимым трудом все же смог проглотить таблетку.

Потом Эмили попросила сына знаками открыть рот. Том, покорно, разжал челюсти. Эмили заглянула внутрь. Вид заставил её внутренне содрогнуться, хотя она и ожидала этого. Его язык, розовый и влажный, был разделён почти до основания на две отдельные, симметричные половинки. Между ними виднелся марлевый тампон, уже слегка пропитанный сукровицей. Края разрезов были аккуратно стянуты тончайшими, почти невидимыми швами. Воспаления ещё не было, но ткани выглядели отёчными, налитыми.

Она кивнула, показывая, что всё в порядке, и жестом попросила его высунуть язык, чтобы сменить тампон. Том, скривившись от усилия и боли, высунул его. Эмили взяла край старого тампона, и очень медленно, чтобы не дернуть за свежие швы, вытянула его. Под ним открылась глубокая, тёмно-розовая борозда между половинками языка. Крови почти не было.

Она взяла новый тампон из контейнера, смочила его антисептиком и, свернув аккуратной полоской, так же медленно и осторожно вложила его в разрез, между двумя половинками языка Тома. Он вздрогнул, когда прохладная, пропитанная раствором марля коснулась разрезанных тканей.

Потом она проделала то же самое с собой. Выпила таблетку, запивая мелкими, осторожными глотками. Потом, сменила тампон у себя. Боль при этом была тупой и не очень сильной.

Закончив, она вернулась к Тому, снова обняла его, и её рука медленно, почти автоматически, гладила его по спине. Ладонь скользила по его позвоночнику, чувствуя под тонкой кожей каждый выступающий позвонок. Он был таким худым, её сын, её малыш.

Они были здесь, голые и беспомощные. Их одежда, их прошлые жизни, их мечты — всё это было сожжено, выброшено, утилизировано. Теперь они были живыми, покорными секс-игрушками, экспонатами в коллекции Виктора. Вся их ценность заключалась только в безупречной работе их дырочек.

Её взгляд, скользнув вниз, задержался на его члене. Он лежал мягко и безжизненно между его худых бёдер. Но Эмили знала, что скоро этот член снова наполнится кровью, снова встанет, и они снова начнут выполнять ежедневный план. От этой мысли ее влагалище предательски сжалось и увлажнилось.

Она закрыла глаза, пытаясь заглушить этот внутренний отклик, это предательство плоти. Она продолжала гладить сына по спине, а сама думала о том, что пока они могут отдохнуть. Виктор дал им неделю. Неделю без плана, без необходимости «работать». Это была передышка. Короткая, болезненная, но всё же — передышка.

Она прижалась губами к его волосам, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с запахом лекарств и страха. Они были вместе. Они выжили. И пока они могли сидеть вот так, просто обнявшись, пока боль, купируемая таблетками, понемногу отступала, они могли позволить себе иллюзию, что они просто мама и сын. Всё остальное — пирсинг, раздвоенные языки, ежедневный план — могло подождать. Пока.

Они сидели, прижавшись друг к другу, и прислушивались к новым ощущениям. Особой боли не было, языки начинали ощущаться как что-то чужое, неуклюжее и непослушное — два отдельных, тяжёлых мешка во рту, которые плохо подчинялись командам мозга.

Эмили, в точности следовала указаниям Виктора. Каждые два часа она осторожно меняла тампоны. С каждой заменой крови на тампонах становилось все меньше. Уже ближе к вечеру Эмили решила заняться пирсингом, она взяла ватные палочки, смочила их антисептиком и аккуратно, не вращая, протёрла места проколов пирсинга. На сосках выступали крошечные капельки прозрачной лимфы. Место прокола под её клитором было более чувствительным, но особой боли не было. Она проделала то же самое с колечками в сосках сына.

К вечеру голод, заглушаемый до этого адреналином и шоком, заявил о себе настойчивым урчанием в животе. Эмили взяла одну из бутылочек с йогуртом, что стояли у решётки. Открыла её. Пить было не то, чтобы сложно, а скорее непривычно из-за неповоротливого, начинающего распухать языка. Она сделала маленький глоток, потом еще, постепенно она приноровилась и выпила всю бутылку. Потом дала Тому. Он пил так же неловко и немного морщась.

Вечером они выпили по еще одной таблетки обезболивающего, и боль почти полностью отступила, осталось только неприятное ощущение чего-то чужеродного, заполняющего рот.

Вдруг Эмили поймала себя на мысли, что была благодарна Виктору. Он дал им обезболивающее, которое сейчас действительно сняло болевые ощущения. Он оставил стерильные тампоны и антисептик, без которых могло начаться заражение. Он предусмотрел йогурты. Он не оставил их наедине с болью и голодом. В этом чудовищном, извращённом мире его забота, его расчётливая предусмотрительность, ощущалась как единственный луч... если и не света, то какого-то порядка в этом хаосе страданий. Он не хотел, чтобы его ценные игрушки испортились. И эта мысль, вместо отвращения, приносила ей горькое, но все же утешение.

Вечером, когда они все еще сидели, прижавшись друг к другу, Вошел Виктор с новой партией бутылочек с йогуртом. Он открыл решётку, и металлический скрежет заставил обоих вздрогнуть.

— Встаньте, — сказал он спокойно.

Эмили и Том, двигаясь медленно и осторожно, поднялись с матраса. Виктор сначала подошёл к Эмили. Его движения были неторопливыми, методичными.

— Дай посмотреть, — произнёс он. Он осмотрел пирсинг на сосках — его прикосновения были, на удивление, нежными и профессиональными, без лишнего давления. Он слегка покрутил колечки, проверяя, нет ли излишнего отёка или признаков нагноения. Больно не было, лишь неприятное тянущее ощущение.

— Хорошо, — констатировал он. — Теперь открой рот.

Эмили покорно открыла рот и высунула свой новый, раздвоенный язык. Виктор взял хирургический пинцет и аккуратно, без рывка, извёл старый тампон. Он внимательно изучил швы, освещая глубину разреза маленьким фонариком.

— Швы чистые, отёк в пределах нормы, сукровицы почти нет. Всё даже очень хорошо. Всё скоро пройдёт и заживёт идеально, — сказал он спокойно, с той профессиональной уверенностью, с какой хирург оценивает результаты своей работы. Он взял новый тампон, смочил его и так же аккуратно поместил его на место.

Затем он проделал то же самое с Томом. Проверил маленькие колечки на его сосках. Осмотрел язык, заменил тампон.

— У тебя тоже всё отлично. Молодец, что терпишь. Потерпи немного, и скоро снова будешь ебать свою мамочку с утра до вечера, — усмехнувшись сказал он Тому.

Потом он повернулся к Эмили.

— Ложись на матрас. И раздвинь ноги.

Эмили, не раздумывая, повиновалась. Она легла на спину, её бёдра автоматически разошлись в стороны. Виктор встал на колени между её ног. Он внимательно осмотрел место прокола, слегка оттянув кожу пальцами. Больно не было, лишь странное непривычное ощущение от давления где-то сбоку клитора.

— И здесь тоже всё отлично. Воспаления нет, отёк минимальный, — заключил он тоном довольного своей работой хирурга.

Он встал, отряхнул колени, вышел из их камеры и запер решётку на засов.

— Отдыхайте, — сказал он уже от двери. — Старайтесь побольше спать. Восстановление пойдёт быстрее. Завтра утром осмотрю ещё раз.

Дверь закрылась. Они остались одни. Визит Виктора — такой же методичный и предсказуемый, как всё в их жизни теперь — принёс не страх, а странное успокоение. Как ни странно, они находились под присмотром профессионала, насколько могла судить Эмили.

Прошла пара дней. Время в бункере, и без того растянутое, в эти дни тянулось особенно медленно, отмеряемое циклами смены тампонов, приёма обезболивающего и визитов Виктора.

Утром и вечером он приходил неизменно. Он приносил йогурты и глубокие миски с жидкой, почти однородной кашей-размазней, тёплой, но не горячей. Осмотр был всегда одинаков: быстрый осмотр пирсинга сосков, осмотр языков, проверка триангла у Эмили. Его комментарии были краткими и деловыми: «Отёк нарастает, это нормально», «Отлично, швы чистые».

Их состояние менялось. Острая, пульсирующая боль первых часов ушла, уступив место тупому, постоянному давлению и совершенно новым, непривычным ощущениям.

Языки распухли действительно сильно. К концу второго дня они достигли максимума, как и предупреждал Виктор. Они стали огромными, неповоротливыми массивными, едва помещающимися во рту. Эмили и Тому казалось, что они постоянно держат во рту два толстых, влажных куска сырого мяса, которые мешают глотать и просто не дают нормально сомкнуть челюсти. Каждое движение, даже попытка проглотить слюну, отзывалась медленным, тяжёлым смещением этих распухших мышечных мешков. Они спали с приоткрытыми ртами, и слюна тонкой струйкой стекала на пеленки, которые Эмили с разрешения Виктора подкладывала под головы.

Разговаривать не получалось вообще. Любая попытка артикулировать звук заканчивалась невнятным, хлюпающим мычанием. Они общались жестами, взглядами, прикосновениями.

Но при этом боль как таковая ушла. Обезболивающие делали своё дело, да и сами ткани, несмотря на отёк, заживали, как и обещал Виктор. Оставалось это гнетущее, постоянное ощущение чего-то инородного, чужого во рту. Эмили в точности выполняла инструкции Виктора — десять раз в день она брала чистыми пальцами кончики своего языка и аккуратно растягивала их в стороны, она чувствовала не боль, а странное, почти щекотливое напряжение в глубине, где две половинки тянулись друг от друга. Это ощущение было одновременно очень странным и завораживающим. Потом она то же самое проделывала с языком сына.

И в эти дни вынужденного покоя, когда их тела были заняты исключительно процессом заживления, Том стал засматриваться на маму. Его взгляд, снова начал путешествовать по её телу. Он смотрел на её грудь, где теперь в её сосках блестели стальные колечки. Далее он скользил по её животу к тому месту, которое теперь тоже было украшено блестящим колечком, делавшим его еще более желанным. Его тело, лишённое привычной, ежедневной работы, начинало требовать своё. В паху начала появляться тянущая, ноющая боль, яички наливались тяжестью и требовали разрядки.

Третий день стал переломным. Утром, когда Виктор пришёл на осмотр, он констатировал с одобрением в голосе: «Отёк достиг пика. Теперь будет только спадать». И правда, ощущение, что язык вот-вот вывалится изо рта или перекроет дыхание, стало понемногу проходить. Глотать стало немного легче. Они всё ещё питались йогуртами и жидкой кашей, но теперь могли делать это увереннее. Слюноотделение начало понемногу приходить в норму.

К этому дню они впервые попробовали разговаривать. Сначала просто смотрели друг на друга, потом Том открыл рот и выдавил что-то нечленораздельное — язык плохо слушался. Эмили попыталась ответить, и у неё получилось не лучше. Но они поняли главное: говорить можно, хоть и с трудом. К вечеру, после нескольких попыток, они уже могли обмениваться короткими фразами, шепелявя и сглатывая лишнюю слюну. Это было странное, почти детское открытие заново — умение произносить слова.

Четвёртый день принёс первые ощутимые признаки возвращения к чему-то, что можно было бы назвать нормой. Отёк спал заметно. Языки уже выглядели немного отечными, но уже не ощущались чем-то инородным. Виктор на завтрак принес суп-пюре из овощей и разваренной куриной грудки. Это была первая по-настоящему сытная еда за несколько дней — вкус и ощущение сытости были почти блаженством. Единственное, есть её по началу было неловко — раздвоенные языки еще плохо слушались и частички пищи проваливались между половинками, но вскоре они научились управляться ими. А ещё они говорили. Медленно, с остановками, иногда по слогам — но говорили.

Самым удивительным открытием четвёртого дня стала подвижность. Когда Эмили, выполняя упражнения, которые велел делать Виктор, осторожно растягивала язык пальцами, она вдруг почувствовала, что может сама немного двигать кончиками языка. Ощущение было настолько неожиданным и противоестественным, что она замерла на мгновение.

Она осторожно облизнула губы. Казалось, её губ коснулось два отдельных кончика — не один, а именно два. Эмили попробовала повторить движение осознанно. Сначала ничего не выходило, только напряжение где-то в корне языка. Потом, сосредоточившись, она попробовала снова — и почувствовала, как правый кончик отъехал чуть вправо, коснувшись внутренней стороны щеки у уголка рта. Почти одновременно, с небольшим запозданием, левый кончик повторил движение в другую сторону. Она одновременно коснулась двух разных точек внутри своего рта. Это было дико непривычно и немного щекотно. Эмили свела кончики обратно, к центру, и тут же почувствовала лёгкое, но отчётливое натяжение в глубине языка — там, где были швы.

Захваченная странным, почти детским любопытством, она продолжила экспериментировать. То разводила кончики, пытаясь управлять ими по отдельности — пока получалось плохо, они двигались скорее синхронно, но с разной амплитудой, — то снова сводила вместе, чувствуя, как натягиваются швы. Ощущения были совершенно новыми, незнакомыми, почти инопланетными.

Том всё это время наблюдал за матерью с живым интересом и наконец спросил, слегка шепелявя:

— Мам, а как... как ты это... телаешь?

Эмили облизнула губы, снова разведя и сведя кончики, и ответила:

— Таше не снаю. Посто само полушается.

Том тут же попробовал повторить — и у него получилось сразу, почти без усилий. Он посмотрел на мать с восхищением.

— Куто, — только и смог выговорить он.

Но все его мысли на самом деле были заняты другим. Он уже ничего не мог с собой поделать. Взгляд Тома буквально пожирал мать, блуждая по её телу — по груди с блестящими колечками в сосках, по животу, по блестящему колечку внизу, которое делало её ещё желаннее. Член стоял так, что, казался, готов был взорваться.

— Маааам... ну мааам... — простонал он изнемогая.

Эмили улыбнулась и, не говоря ни слова, опустилась перед ним на колени. Её пальцы обхватили его член, большой палец провёл по вздувшейся вене на стволе.

— Мой малыш, — прошептала она, и голос её, всё ещё с лёгкой шепелявостью, звучал ласково. — Сколо... сколо ты снова смошешь войти в мамочку.

Том не выдержал долго. Он выгнулся дугой, живот втянулся, и с тихим, сдавленным криком он кончил. Тёплая, густая сперма брызнула ей на ладонь, на живот, несколько капель долетело до груди.

Эмили посмотрела на белесые капли на своей коже и вдруг тихо, почти по-девичьи рассмеялась.

— Говолят... — сказала она, размазывая сперму по своему плоскому, чуть впалому животу и по груди, —.. .это лушее слетство... для молодой коши.

На пятый день с отёком произошло то, что и обещал Виктор — он спал. Утром Эмили проснулась не от боли или ощущения распирания во рту, а от странного, непривычного чувства свободы. Несколько секунд она лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, что изменилось. И поняла: язык больше не распирал рот изнутри. Он всё ещё ощущался чужим, не до конца своим, но давящее чувство исчезло.

Вскоре проснулся Том. Он потянулся, и его лицо, ещё сонное, на мгновение стало почти прежним — без гримасы постоянного дискомфорта. Эмили наклонилась и поцеловала его в лоб. Потом, собравшись с силами, произнесла:

— Доброе утро, малыш.

Голос звучал хрипловато, с лёгкой шепелявостью, но все слова были понятны — впервые за пять дней.

Том широко открыл глаза от удивления. Он несколько раз сглотнул, тоже ощущая новую, непривычную свободу во рту, и ответил тихо и осторожно:

— Доброе утро, мам.

Он произнёс это чуть чётче, чем она — может быть, потому что меньше думал о том, как именно говорит.

Эмили улыбнулась.

— Как се-бя чу-вству-ешь? — спросила она, специально растягивая слова, чтобы лучше их артикулировать.

Том прислушался к своим ощущениям.

— Странно... — выдохнул он. — Во рту... пу-сто как-то. И су-хо. И... два языка... чу-вствую.

— Да, — кивнула Эмили. — И я тоже. Но... уже не больно.

— Да, да, у-же не больно, — согласился Том. Он попробовал пошевелить языком и чуть скривился. — Швы... тя-нут, когда соединяю.

— Он обещал, что скоро снимет, — сказала Эмили.

Вскоре пришёл Виктор, неся две миски с тёплой кашей и свежие йогурты. Они встали при его появлении — уже автоматически, без страха, с покорностью хорошо обученных животных.

Виктор молча осмотрел их языки. Заставил широко открыть рот, аккуратно оттянул половинки в стороны, изучая швы в глубине. Его лицо было сосредоточенным.

— Очень хорошо, — пробормотал он наконец, и в его голосе прозвучало неподдельное удовлетворение. — Просто замечательно. Воспаления нет, грануляция идёт активно. Швы, по большому счёту, можно снимать уже сегодня. Но... — он посмотрел на них, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на заботу, — лучше потерпите до завтра. Всего один день. Понимаю, нитки во рту раздражают, но лишние сутки гарантируют, что края окончательно срастутся и не разойдутся.

Затем он проверил пирсинг сосков. Лёгкими, профессиональными касаниями покрутил колечки.

— И здесь заживление идёт очень быстро. Практически идеально. Никаких признаков воспаления.

Потом он кивнул Эмили. Она, уже не дожидаясь команды, легла на матрас на спину и раздвинула ноги. Виктор встал на колени и внимательно осмотрел пирсинг. Он слегка оттянул кожу, чтобы лучше видеть место прокола под клитором. Любое, даже самое осторожное прикосновение к холодному металлу отзывалось в теле Эмили не болью, а странными, тянущими волнами, расходившимися от клитора по всему низу живота. Ощущение было слишком интенсивным, почти невыносимым — как прикосновение к оголённому нерву. Она сцепила зубы, лишь пальцы сильнее впились в матрас.

Виктор заметил эту реакцию — уголки его губ тронула едва уловимая понимающая улыбка.

— Чувствительно? — спросил он негромко, почти доверительно. — Это нормально. Ткани ещё не зажили окончательно, нервные окончания сейчас обнажены. Пройдёт несколько дней — и острота притупится, а ты будешь кончать от любого движения. А пока... — он чуть задержал пальцы, — привыкай. Теперь это часть тебя.

Эмили судорожно выдохнула, когда он убрал руки.

— И здесь, на удивление, всё хорошо зарастает. Намного быстрее, чем я ожидал. У вас отличные регенеративные способности. Ценный признак.

Виктор поднялся, отряхнул колени и сказал будничным тоном:

— Ну что ж, заживает у вас всё более чем хорошо. Скоро вернётесь к прежней жизни.

Он закрыл решётку, щёлкнул замком и, не оглядываясь, вышел из бункера. Через несколько секунд шипение гидравлики возвестило, что тяжёлая дверь за ним закрылась.

Эмили резануло слух — «к прежней жизни». Какой прежней? Та жизнь, что была до бункера, с её солнечным светом, школой Тома, её работой, свободой передвижения, страхами и надеждами обычных людей — она больше не существовала. Её стёрли, похоронили, утилизировали вместе с чужим прахом в дешёвой урне.

Для Виктора, очевидно, их «прежняя жизнь» означала одно: их жизнь в бункере. Жизнь послушных секс-игрушек, которые просыпаются, ебутся, едят, ебутся, снова едят и снова ебутся. Где пять дырочек — три её, две его — работают без выходных и перерывов, а каждый день похож на предыдущий. Где будущее расписано до конца их дней.

И в этом, как ни странно, было своё утешение. Страшное, извращённое, но утешение. Стабильность. Предсказуемость. Никаких неожиданностей, никаких потерь. Только этот цикл, только правила, а главное — они будут вместе.

Глава 22. Возвращение к работе.

Эмили и Том позавтракали жидкой кашей, уже понемногу привыкая к новым ощущениям во рту. Ели медленно, осторожно, но без прежней мучительной неловкости. Языки, хоть и оставались странными, чужими, начинали подчиняться — не идеально, но достаточно, чтобы не давиться и не ронять еду.

Том, закончив, отодвинул миску. Его взгляд скользнул по обнажённому телу матери, задержался на груди. На сосках теперь красовались два массивных кольца из хирургической стали — тяжёлые, диаметром с монету. Из-за колец ее соски теперь выглядели постоянно возбужденными. Когда Эмили дышала, колечки чуть покачивались, и свет ламп отражался в их полированной поверхности.

Взгляд Тома пополз ниже, по плоскому животу, и остановился там, где её бёдра были привычно раздвинуты. Там блестело ещё одно колечко — оно охватывало клитор, чуть приподнимая и обнажая его. Виктор говорил, что любое движение теперь будет стимулировать клитор. И, судя по всему, это работало. Из её влагалища, обрамлённого длинными, тёмно-розовыми малыми губами, постоянно сочилась смазка. Её пизда была мокрой, всегда мокрой и готовой.

Том смотрел не отрываясь. Его возбуждало не просто обнажённое женское тело — до безумия, до боли в яйцах возбуждало то, что это тело принадлежит его матери. Что эти колечки теперь всегда будут в ней. Что её клитор стимулируется круглосуточно. Что из неё течёт смазка, как из шлюхи. И что он, её сын, имеет на это тело неограниченное право: смотреть, трогать, лизать эту вечно мокрую пизду, входить в неё, кончать в неё. Он смотрел и смотрел на мамочку, на эту вечно готовую, помеченную, влажную дырочку, из которой родился, — и его член снова встал.

— Мам, — позвал он.

Эмили подняла глаза и увидела вновь набухший, тёмно-красный от напряжения член сына. Она без слов взяла его в руку и возобновила ритмичные движения.

— Мам, — снова выдохнул Том, — ну, когда мы сможем?

Эмили, продолжая дрочить, ответила с трудом, подбирая слова:

— Нам... нельзя. Без его разрешения. Я... я... попробую спросить его, когда он придёт. А пока... я буду дрочить тебе. Столько... сколько надо.

Так у них и прошёл день. Организм Тома, привыкший к шестнадцати-двадцати актам ежедневно, бунтовал. Член вставал снова, снова и снова.

Когда пришёл Виктор, Эмили как раз растирала очередную свежую порцию спермы сына по своему животу и груди, втирая её в кожу, словно лосьон. Виктор, увидев это, усмехнулся:

— Смотрю, малышу уже не терпится выебать мамочку.

Эмили, перебарывая животный страх, поднявшийся к горлу, тихо, почти шёпотом спросила:

— Можно... я спрошу?

Виктор усмехнулся шире.

— Давай.

— У Тома... постоянно стоит член. И... может... нам хотя бы осторожно... можно?

Виктор улыбнулся, подошёл и потрепал её по голове, как верного пса.

— Какая ты заботливая. Заботишься о своём дорогом сыночке. Сейчас осмотрю вас — и решим.

Эмили и Том послушно встали. Виктор подошел к Тому, заглянул в рот, аккуратно оттянул половинки языка в стороны. Тот замер, стараясь не дышать.

— Швы чистые, отёк нет, — пробормотал Виктор, чуть поворачивая голову Тома, чтобы рассмотреть под разными углами. — Хорошо.

Потом его руки переместились на грудь Тома. Он осторожно покрутил кольца в сосках, наблюдая за реакцией мальчика. Том вздрогнул, но не отстранился.

— Кожа розовая, сухая, — Виктор кивнул с довольным видом. — Никакого воспаления. Отлично.

Потом перешёл к Эмили. Его пальцы коснулись её подбородка, приоткрыли рот. Он осмотрел швы с той же методичной тщательностью. Кивнул удовлетворённо.

— У тебя даже лучше, — заключил он.

Затем опустился ниже, к её груди. Осторожно, покрутил кольца на сосках. Кожа вокруг проколов была розовой, но сухой — ни красноты, ни выделений, ни признаков воспаления.

— Всё отлично, — заключил он. — Завтра снимем швы. Пирсинг на сосках очень хорошо заживает. Продолжай обрабатывать проколы.

Потом он кивнул Эмили.

— Ну что ж, давай посмотрим твою пизду.

Эмили легла на спину, и бёдра автоматически разошлись в стороны — жест, доведённый до рефлекса. Виктор встал на колени между её ног и внимательно осмотрел проколы. Кожа вокруг колечка была ещё розовой, но без покраснения, без намёка на воспаление. Отёк спал почти полностью, лишь лёгкая припухлость напоминала о недавнем вмешательстве. Он слегка повернул кольцо — металл скользнул в канале с едва заметным сопротивлением, но боли Эмили не почувствовала, только странное, тянущее ощущение, отозвавшееся где-то внизу живота.

— В обычной ситуации, — сказал Виктор, — нужен покой. Неделя минимум. Но он... — он указал на Тома, и усмешка тронула его губы. Том стоял рядом, его член стоял колом, тёмно-бордовая головка налилась кровью так, что казалась почти фиолетовой. — Он просто взорвётся, если не дать ему разрядки. У тебя заживает отлично. Даже лучше, чем я ожидал. Так что можете начинать потихоньку. Но осторожно.

Потом он обратился к Тому:

— Ты понял? Осторожно еби свою маму. Но старайся не задевать колечко.

Затем он перевёл взгляд на обоих:

— Ебитесь пока только в миссионерской. Ты, Том, на маму не ложись — стой на коленях, держи её за ноги и работай. Если заметите, что начинает опухать, болеть сильнее — сразу прекращайте.

Затем посмотрел на Эмили:

— После каждого раза протирай проколы антисептиком. И вот, — он достал из кармана маленький тюбик и положил на край матраса, — мазь. Можешь наносить на все проколы, включая соски. Уже можно. Смягчит кожу, ускорит заживление.

Он встал, отряхнул колени и бросил взгляд на Тома:

— Так чего ждёшь? Мама уже лежит, ножки раздвинула, пизда течёт. Действуй.

Команда прозвучала как щелчок выключателя. Том, не раздумывая ни секунды, оказался между ног матери. Руки схватили её за бёдра, пальцы впились в кожу. И он сразу вошёл в неё — на всю длину.

Эмили застонала — после пяти дней вынужденного покоя ощущение было оглушительным. Член сына вошёл глубоко, раздвигая её изнутри, заполняя до отказа. Тепло, живое трение внутренних стенок о его кожу — всё это нахлынуло единой, мощной волной. Её тело отозвалось мгновенным, судорожным сжатием влагалища.

И одновременно кольцо, смещённое движением члена и напряжением мышц, стимулировало основание клитора. От этой точки по всему телу разошлись волны неимоверного, почти невыносимого наслаждения. Эмили не выдержала — тело выгнулось, и она кончила.

Том, чувствуя, как влагалище мамы сжимает его в ритмичных спазмах, сделал ещё пару движений и кончил следом, заливая её горячей спермой. Но возбуждение было так велико, что член даже не думал терять твёрдость. Том снова задвигался — в бешеном темпе, жадно, не контролируя себя.

Эмили же полностью потерялась. Оргазмы не прекращались, они накатывали один за другим, без пауз, без передышки. Она кричала, хрипела, тело выгибалось и билось в мелкой дрожи, пальцы судорожно впивались в матрас. Каждый толчок сына отзывался новым спазмом, новым взрывом где-то в глубине.

Только после третьего раза, когда он снова кончил в неё, Том наконец остановился и вынул член. Эмили лежала, вся в поту, тело всё ещё мелко и часто подрагивало в остаточных судорогах. Влагалище пульсировало, и из него медленно вытекала сперма сына, смешанная с её смазкой и тонкой струйкой стекала по её промежности и капала на матрас.

Виктор, наблюдавший за всей сценой со стороны, даже приподнял бровь — в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Ого, — произнёс он, указывая на Эмили. — Смотри, твоя мамочка всё ещё оргазмирует. Завтра сниму швы и будешь лизать ей пизденку. А пока... пофисти её.

Том, не раздумывая, опустился ниже, сложил пальцы в аккуратную лодочку — так, как показывала мама, приставил их к влажному, пульсирующему входу и начал медленно вкручивать кисть внутрь.

Колечко от первого же давления сместилось, впиваясь металлом в самое основание чувствительного бугорка. По телу Эмили прошёл разряд, от которого мышцы свело судорогой. Она выгнулась дугой, закричав не то от боли, не то от невыносимого, запредельного наслаждения. Её трясло, бёдра пытались сжаться, но Том уже вошёл глубже — кисть легко, почти без сопротивления, проскользнула внутрь.

Он замер на мгновение, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальцев, пульсируют, обхватывают. Потом он медленно сжал пальцы в кулак. Эмили задохнулась — ощущение заполненности стало абсолютным, её пизда была растянута до предела.

Том начал двигаться, сначала медленно растягивая, раздвигая ее. Кольцо при каждом движении давило на клитор с новой силой, не отпуская, не давая передышки. Эмили кричала уже не переставая — хрипло, надрывно, срывая голос. Из неё брызнуло — горячая струя сквирта ударила прямо на живот Тому, на матрас, смешиваясь с потом и спермой. Она кончала, не в силах остановиться, не в силах вдохнуть, не в силах даже думать — только принимать, только чувствовать, только тонуть в этом бесконечном, разрывающем на части экстазе.

Том не вынимал руки. Он пододвинулся ближе, закинул одну её ногу себе на плечо, крепко схватил за бедро, раскрывая ещё шире. И снова бешено и яростно задвигал рукой внутри мамы. Кулак входил и выходил из её растянутой, мокрой, пульсирующей пизды с хлюпающими, влажными звуками, от которых у него самого сносило крышу.

Эмили извивалась под ним, как в припадке. Её тело выгибалось, бёдра ходили ходуном, пытаясь то ли вырваться, то ли насадиться ещё глубже. Голова металась по матрасу, волосы разметались мокрыми прядями. Она орала — в голос, не стесняясь, не сдерживаясь, забыв про камеры, про Виктора, про всё на свете. Крики перемежались с хрипами, всхлипами, бессвязными словами, которые нельзя было разобрать.

— А-а-а-а! — орала она не переставая, голос срывался в хрип, в визг, в нечленораздельные вопли. — Та-а-ом!.. Не-е-ет!.. Да-а-а!..

Из неё снова брызнуло — струя сквирта ударила Тому на грудь, на живот, залила матрас. Но он не останавливался. Фистил. Фистил. Фистил.

Виктор засмеялся.

— Ого, вот это называется дорвался, — давясь от смеха выдавил он, наблюдая как Эмили корчится в экстазе. — Давай, еби эту шлюшку, она для этого тебя и родила.

Он вышел из камеры, запер решётку, и через минуту шипение гидравлики возвестило, что дверь бункера закрылась. Но они этого уже не слышали.

Том продолжал фистить маму, не останавливаясь, не сбавляя темпа, не реагируя на её крики. Он крепко держал её за бедро, прижимая к себе, и только кулак ходил в её пизде — ритмично, глубоко, безжалостно. Вскоре его член встал снова, твёрдый до боли, он мгновенно выдернул кулак и вошёл, продолжая тот же бешеный ритм.

Эмили, почти без сознания от переизбытка ощущений, еле слышно прошептала:

— Малыш... помедленнее... очень чувствительно...

Но Том не слышал, да и не хотел её слышать. Он хотел только одного - ебать её, ебать пизду, в которой он родился.

Как только он излился внутрь, то сразу вынул член и без паузы начал фистить ее снова. Кулак вошёл в неё, раздвигая, растягивая, и Эмили уже не могла ни кричать, ни извиваться. Её тело просто мелко, судорожно подрагивало в непрекращающемся, затяжном оргазме, который не отпускал, не давал передышки.

Наконец, кончив в неё очередной раз, Том просто рухнул на маму, придавив её своим телом. Они долго лежали так, тяжело дыша, мокрые от пота, спермы, сквирта, приходя в себя после этого бесконечного марафона.

Эмили очнулась первой. Она с трудом подняла руку и погладила сына по голове, по слипшимся от пота и ее сквирта волосам.

— Малыш, — прошептала она, и её голос, хоть и хриплый, прозвучал почти чётко, без прежней шепелявости, — нам бы... поесть.

Они доползли до оставленных мисок. Жидкая каша уже остыла, йогурты стали холодными, но они съели всё, жадно, торопливо, восстанавливая силы. Пока они ели, член Тома снова начал наполняться кровью. Эмили заметила это и слабо улыбнулась — капля йогурта блестела у неё на нижней губе.

— Малыш, неужели ты не устал? — спросила она.

Том поднял на неё глаза — они горели тем же неутолимым, голодным огнём.

— Нет, — коротко ответил он и отставил миску с недоеденной кашей.

Эмили быстро поставила свою, понимая, что он просто выбьет её из рук, и откинулась на спину, раздвинув ноги. Том в мгновение снова вошёл в неё.

— Малыш, не... не так быстро... очень... чувствительно... — выдохнула она, голос срывался на всхлип. — Колечко... оно давит...

Она не успела закончить — её снова накрыло. Том не слушал, он яростно ебал её. Мощный, сокрушительный оргазм прокатился по телу, заставляя выгнуться и затрястись в серии судорожных спазмов. Но Том не остановился — только ускорил темп.

Наконец Эмили засквиртила — струя выплеснулась между их тел, и Том, почувствовав это, кончил в неё. Но его член, будто одержимый, даже не думал терять жесткость. Том продолжал.

Они не могли остановиться весь вечер и почти всю ночь. Том трахал маму, когда член терял жёсткость, он фистил её, растягивая, раздирая, доводя до новых криков, потом снова трахал. Он не слушал её стоны, не слышал мольбы — им управляла безумная, животная похоть. Каждый раз, когда Эмили думала, что больше не выдержит, новый спазм накрывал её, забирая последние силы.

Наконец, под утро, Том просто рухнул на неё и отключился. Эмили ещё долго лежала под сыном, тело всё ещё содрогалось в остаточных спазмах. А потом и она провалилась в тяжёлый, беспамятный сон. Они так и лежали в лужах спермы, смазки и сквирта — сплетённые, обессиленные, но живые.

Они не услышали, как тяжёлая сейфовая дверь отъехала в сторону и в бункер вошёл Виктор с подносом, на котором стоял завтрак. Он подошёл к решётке. Сцена, открывшаяся ему, была картиной полного, абсолютного истощения. Они лежали на матрасе в лужах собственных выделений, вырубленные после многочасового марафона. Эмили — на спине, ноги бессильно разведены в стороны, словно даже во сне она была готова принимать. Под её ягодицами и бёдрами матрас пропитался и потемнел от влаги, образовав большое мокрое пятно, в котором смешались сперма, смазка и следы сквирта. Блестящие, уже подсохшие капли и потеки белесой спермы покрывали её лобок, внутреннюю поверхность бёдер, низ живота. Стальные кольца в сосках и капюшоне клитора тускло поблескивали в свете ламп.

Том лежал рядом на боку, прижавшись лицом к её плечу. Несмотря на глубокий сон и полное физическое изнеможение, его член — привыкший к постоянной готовности под действием инъекций — стоял вертикально, упруго подрагивая в такт дыханию.

Первой проснулась Эмили. Веки дрогнули, зелёные глаза открылись, ещё мутные от сна, и тут же нашли фигуру Виктора. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Тело вздрогнуло, сбрасывая остатки сна. Мысли пронеслись вихрем: «Правило! Утреннее правило! Я проспала!» Без единого слова, движимая чистым инстинктом выживания, она перевернула сонного Тома на спину, нависла над ним и, одной рукой направив его стоячий член, резко опустилась, принимая его в себя.

Глубокое проникновение разом растормошило их обоих. Том издал приглушённый стон, ещё не до конца проснувшись, но уже чувствуя, как тугое мамино влагалище обхватывает его член. Эмили, уже сидя на нём верхом, начала двигаться — быстро, отчаянно, не думая ни о чём, кроме одного: успеть, доказать, что она помнит правило. Новый пирсинг тут же отозвался волной стимуляции, разливающейся от клитора по всему тазу. Лицо исказила гримаса нарастающего возбуждения, смешанного со смертельным страхом. Она смотрела на Виктора умоляюще, губы дрожали, и в такт движениям вырывался сбивчивый лепет:

— Пр-прости... прости... я не знаю, что со мной... я проспала... не специально... клянусь... но я... я сразу села на его член... вот... вот... я же на нём...

Виктор не спеша отпер массивный засов, отодвинул решётку и вошёл в камеру. Он приблизился к Эмили, которая продолжала яростно двигаться на сыне, и положил руку ей на голову, погладив спутанные чёрные волосы. Голос его был спокоен:

— Молодец, что сразу исправилась. Я видел, как вы спали, когда я зашёл. Но как только ты проснулась — сразу села на член сына и уложилась в пятнадцать секунд. Так что ничего не нарушила. Будь и дальше такой же внимательной.

Эмили расплакалась — от облегчения, от страха, от напряжения, которое только что отпустило. Она думала, что их ждёт что-то ужасное.

Виктор тем временем снял брюки. Эмили поняла без слов — наклонилась над сыном, не слезая с его члена, и выпятила ягодицы. Виктор нанёс смазку на член и на её анус и вошёл одним плавным движением.

Теперь, когда Эмили была наклонена, каждое движение вниз заставляло её клитор биться о лобок сына. Колечко смещалось, вжимаясь в самую чувствительную точку, и по телу пробегала волна — острая, разрывающая, от которой мышцы сводило судорогой, а перед глазами вспыхивали белые пятна. Она закричала, тело затряслось в конвульсиях. Виктор и Том, возбуждённые её реакцией, вошли в единый ритм и с бешеной скоростью двигались в ней — один сзади, другой спереди. Эмили кричала, извивалась в их руках, насаженная на два члена, потерянная, растворённая в этом двойном проникновении. Виктор наклонился, схватил её за соски и слегка потянул за колечки — ещё одна судорога, ещё один взрыв, разрывающий её изнутри.

Вскоре они кончили почти одновременно — Виктор в её зад, Том в пизду. Эмили, уже не способная даже кричать, только вздрагивала в их руках, чувствуя, как горячие струи спермы одновременно заполняют обе её дырочки.

Когда Виктор вынул член из её ануса, Эмили, движимая уже въевшимся рефлексом, попыталась развернуться и сесть на лицо сына. Виктор мягко, но властно остановил её, положив руку на плечо.

— Ох ты и быстрая, — усмехнулся он. — Так хочешь, чтобы сынок полизал твою пизденку? Подожди. Сейчас сниму швы с языков — тогда и налижетесь всласть. Вставайте оба.

Эмили и Том послушно поднялись. Из её ануса и влагалища медленно вытекала сперма, тёплыми струйками стекая по внутренней стороне бёдер.

Виктор отошёл к железному шкафу, открыл дверцу и достал налобный фонарик. С привычным движением нацепил его на голову, включил — яркий белый луч резанул полумрак камеры. Затем натянул свежие перчатки, с тихим щелчком обхватившие пальцы, и взял хирургические ножницы и пинцет. Вернулся к ним, встал напротив.

— Ну что ж, начнём с тебя, — сказал Виктор, глядя на Эмили. — Открой рот. Шире. Высунь язык и разведи половинки в стороны. Вот так. Держи. Больно не будет.

Эмили подчинилась, замирая под ярким лучом света. Виктор наклонился немного и свет от фонарика выхватил розовый, рассечённый почти до основания язык, на котором чернели маленькие узелковые швы. Он работал быстро, с хирургической точностью и аккуратностью, отточенной годами практики. Пинцетом поддел узелок, ножницы с едва слышным щелчком перерезали нить, и пинцет тут же извлёк её. Никакого рывка, никакой боли. Шов за швом — монотонно, методично, профессионально. Процесс занял меньше минуты.

Когда последняя нить была извлечена, Эмили осторожно убрала язык. И её накрыло чувство облегчения — острое, почти эйфорическое. Чужеродное ощущение швов исчезло. Язык вдруг перестал казаться инородным предметом во рту. Он стал просто её языком — новым, изменённым навсегда, но теперь уже по-настоящему её. Она неуверенно пошевелила двумя половинками, и по всему рту разлилось непривычное, но удивительное чувство свободы. Половинки двигались, касались нёба, зубов, переплетались между собой.

— Теперь ты, — Виктор повернулся к Тому.

Процедура повторилась с той же безупречной эффективностью. Том послушно открыл рот, высунул язык, развёл половинки. Виктор вырезал швы так же быстро и безболезненно. Когда последняя нить покинула его язык, Том заморгал, удивлённо прислушиваясь к новым ощущениям. Он попробовал пошевелить языком — и его глаза расширились от изумления. Половинки двигались — живые, гибкие, послушные.

Они переглянулись. Во рту у обоих больше не было ни боли, ни швов, ни чужеродного дискомфорта.

— Всё отлично, — удовлетворённо произнёс он. Потом обратился к Эмили: — Не забывай протирать антисептиком и мазью, которую я дал. А теперь ложись, надо проверить твой пирсинг на пизде.

Эмили легла на матрас, привычно раскинув ноги. Виктор кивнул Тому:

— Давай, быстро вычисти пизду мамы. Только быстро — у тебя весь день потом, чтобы нализаться.

Том мгновенно опустился на колени между её ног, поцеловал пизду и принялся быстро вылизывать, высасывая сперму из её влагалища. Его язык скользнул между малых губ, и он, не удержавшись, раздвинул половинки. Эмили ахнула — два кончика одновременно прошлись по правой и левой губке, дразня, лаская, сводя с ума. Он поцеловал дырочку, втягивая в рот остатки спермы, пососал каждую губку по отдельности. Потом взял левую губку между половинками языка и медленно провёл снизу вверх, до самого клитора. То же повторил с правой. Эмили выгнулась и застонала, пальцы впились в матрас.

Пока Том лизал, Виктор сходил к шкафу и вернулся со стерильной салфеткой. Он коснулся плеча Тома и усмехнулся:

— Эй-эй, перерыв. Сейчас я осмотрю её пирсинг, и продолжишь, а то она тут засквиртит раньше времени.

Том послушно отстранился. Виктор опустился на колени между ног Эмили, протёр салфеткой кожу вокруг клитора, натянул её, внимательно осматривая места проколов. Припухлость исчезла полностью — всё зажило идеально, ровно, без малейших следов воспаления. Он слегка повращал колечко — по телу Эмили от клитора побежали тёплые, пульсирующие волны, заставляя её тихо стонать. Потом потянул за колечко вверх — она прогнулась, выдохнув сквозь зубы.

Виктор усмехнулся и посмотрел на Тома:

— Знаешь, быкам вставляют кольца в носовую перегородку — удобно привязывать, и он уже не особо дёргается. А шлюшкам очень полезно вставлять такие колечки. За них можно прицепить поводок и водить, например, на прогулку.

Виктор встал с колен и посмотрел на них.

— Есть болевые ощущения? — спросил он коротко.

Том молча покачал головой. Эмили приподнялась, села, по-прежнему держа ноги раздвинутыми, и сказала:

— Спасибо... спасибо... уже ничего не болит.

Виктор усмехнулся:

— Ещё бы. Это простейшие операции. Просто надо уметь их делать.

Он вдруг задумался, и на его лице появилось какое-то не свойственное ему выражение — тень чего-то, похожего на грусть, усталость или давнюю обиду.

— Знаете, я когда-то в прошлой жизни был хирургом, — сказал он негромко. — Очень хорошим хирургом. Я провёл тысячи операций. Возглавлял в моей стране хирургическое отделение одной из центральных больниц. Брался за самые безнадёжные случаи, когда другие отказывались. И часто удавалось спасти. Или хотя бы... вырвать у смерти ещё немного времени для обречённых.

Эмили замерла, слушая. Внутри всё сжалось от неожиданности этого откровения.

— Меня приглашали в разные страны. Проводить сложнейшие операции. Учить хирургов. В вашей стране... — он сделал паузу, взгляд скользнул по бетонным стенам, будто видел за ними что-то другое, —.. .я провёл несколько десятков сложнейших операций. Меня звали приехать к вам. Обещали работу в лучших клиниках. И я... эмигрировал.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я пришёл в клинику, куда меня приглашали более двадцати раз, где я учил местных хирургов. И вдруг оказалось, что мои дипломы, мои знания, мой опыт — это просто бумажки, которыми можно подтереться. Мне даже не могли предложить работу медбрата. Чтобы убирать говно за лежачими пациентами. Мне предложили заново поступить в медицинский вуз. Получить образование. — Он коротко, беззвучно усмехнулся. — Это говорили те же люди, которые упрашивали меня приехать и провести операции. Ни одна клиника не приняла мои документы. Мне пришлось работать разнорабочим. От меня ушла жена с детьми. Я спал на улице. На скамейке в парке. Меня гоняла полиция... как бомжа.

Эмили, движимая смесью инстинкта и остатками человечности, выдохнула:

— Это так несправедливо... Мне так жаль...

Эти слова — простые, глупые, неловкие — словно вернули Виктора из прошлого в настоящее. Он резко повернул к ней голову, и на его лице расцвела сардоническая, горькая усмешка.

— Несправедливо? — переспросил он, и голос его стал резким, как скальпель. — Ты сама знаешь, что в мире нет справедливости. Есть сила. Есть возможность взять. Или быть взятым. И мне не нужна жалость. У меня сейчас строительная фирма. И заказы по всему штату. Я зарабатываю гораздо больше, чем получал бы, работая хирургом. Так что не тратьте на меня свои чувства. Тратьте их друг на друга. Это куда полезнее.

Виктор замолчал, смотря куда-то сквозь них. Несколько секунд в бункере стояла тишина — только гул вентиляции и их дыхание. Потом он моргнул, словно стряхивая наваждение, и его взгляд снова стал холодным, деловым, прежним.

Он посмотрел на них — на Эмили, всё ещё сидящую с раздвинутыми ногами, на Тома, замершего рядом, — и заговорил будничным тоном:

— Судя по тому, как у вас всё заживает, возвращаем все правила. Больше никаких поблажек. Этот короткий перерыв был вашим единственным и последним отдыхом. Отныне — и теперь уже навсегда — план: минимум пятнадцать раз за день. И никогда не подходите к этой границе вплотную.

Он сделал паузу и посмотрел в глаза Эмили.

— Давай, Эмили, — продолжил Виктор, скрестив руки на груди. — Освежим память. Перечисли все правила.

Эмили вздохнула и начала перечислять ровным, бесстрастным голосом:

— Первое правило. Я не имею права закрываться. Мои половые органы — пизда, соски — всегда должны быть видны и доступны для сына. Всегда.

— Второе. Том должен следить, чтобы на моём теле не было волосков. Если они появляются — немедленно удалять триммером. Я не имею права удалять волосы сама.

— Третье. Том должен следить, чтобы моя пизда всегда была чистой и мокрой. Он должен вылизывать меня после каждого полового акта. Дочиста.

Она перевела дух, продолжая тем же монотонным тоном:

— Четвёртое. Как только у Тома встаёт член, у нас есть пятнадцать секунд, чтобы его член оказался в моей пизде. Не больше.

— Пятое. Член нельзя вынимать из пизды, пока он стоит. Только для смены позы.

— Шестое. Мы с Томом должны ебаться минимум пятнадцать раз в день. Но лучше — больше.

— Седьмое. Утром, если я просыпаюсь первой, я должна немедленно сесть на член сына и ебаться. Если просыпается Том — он должен немедленно начать ебать меня. Эта утренняя ебля не засчитывается в дневную норму.

Она замолчала на секунду, прежде чем выдохнуть последнее:

— Восьмое. Когда мы ложимся спать, Том должен засыпать, уткнувшись лицом в мою пизду.

Виктор усмехнулся:

— Ну что ж, ты всё знаешь. Возвращайтесь к ебле. Вон смотри, у твоего малыша уже встаёт.

Он вышел из камеры, закрыл решётку, и через минуту шипение гидравлики возвестило, что тяжёлая дверь бункера за ним закрылась.

Эмили и Том остались сидеть на матрасе. Член Тома уже начал наливаться — им надо было работать.

Продолжение следует: Глава 23. Новые возможности.