Дождь стучал по крыше старого дома, как пальцы, ищущие вход в забытое тело. Капли скользили по стеклу, оставляя длинные, прозрачные следы, похожие на слёзы, которые я давно разучилась проливать. Я вышла из машины, прижимая к себе младшую — двухлетнюю Катю, тёплую, как свежий хлеб, её дыхание щекотало мне шею маленькими влажными облачками. Старший, Миша, уже бежал по мокрой траве, раскинув руки, будто хотел поймать весь этот летний ливень в ладони. В семь лет мир кажется огромным и прощающим, а я в двадцать семь чувствовала себя маленькой, ссохшейся, как осенний лист, готовый оторваться и улететь.

Дом родителей, стоял на том же месте, где я оставила его десять лет назад — не высокий, деревянный, с запахом варенья, пыли и маминых духов, которые она давно не использует. Дверь скрипнула, впуская нас, будто узнавала. Внутри было тепло, душное тепло утробы, где всё уже случилось однажды и ждёт повторения... Я прошла в свою старую комнату, не раздеваясь, положила Катю на кровать — она свернулась клубочком и сразу уснула. Мама вышла из кухни, не ожидавшая нашего приезда, раскинула руки и первым поймала внука. Объятия, сюсюканья... даже прослезилась.

Я стояла и смотрела на свои руки. Руки матери: они качали, кормили, вытирали слёзы, меняли подгузники, гладили головы, но не ласкали никого, кроме детей. Кожа на них стала сухой, как бумага с множеством помарок.

Муж изменил мне в марте, когда снег лежал грязными пластами. Я узнала не сразу: сначала почувствовала холод в постели, потом увидела чужие духи на его рубашке, услышала его мягкий голос по телефону для другой. Он сказал: «Ты остыла, Лена. Ты вся ушла в них». И я не возразила — это была правда. Но правда была глубже, и я долго прятала её даже от себя.

Я вышла за него замуж девственницей телом, но не душой. В голове я всё ещё жила тем летом, после экзаменов, после окончания школы. Когда Толик учил меня чувствовать: его губы между ног, пальцы внутри, оргазмы, что заставляли тело выгибаться в тишине. Я думала, что похоронила это под слоем «нормальной» жизни, что любовь к мужу сотрёт всё. Но я обманывала себя. Я любила мужа по-настоящему, только в начале — когда ещё надеялась, что смогу отдать ему всю себя. А потом поняла: не смогу. Потому что моё тело знало другой ритм, другой вкус, другой жар. И когда он хотел меня — жадно, настойчиво, я отвечала механически, думая о детях, о долге, о том, что «так правильно». Я не могла раскрыться полностью, не могла течь, не могла кричать от удовольствия. Я сдерживалась, потому что внутри всё ещё жила та, юная девочка, которая кончала от языка брата, под ивами у реки. И эта девочка не хотела уходить...

Я выгорела. В двадцать семь лет — чёрная земля после пожара, где ничего не растёт. Я смотрела в зеркало и видела женщину, которая забыла, как дрожать от чужого дыхания, как раскрываться, как течь нектаром... Я думала, что это навсегда. Что чувства похоронены под грузом житейских проблем, под материнством, под браком, который я пыталась сохранить любой ценой.

До самого вечера мы общались и делились новостями и воспоминаниями. Мама очень радовалась вновь видеть внуков. Да и меня наверное тоже...  А потом пришёл Толик.

Он вошёл без стука — всегда так входил, будто дом был только его. Высокий, с теми же глазами, что и в юности, только теперь в них усталость и тень. Он принёс детям мороженое, несмотря на дождь, и они набросились на него, как щенки. Миша висел на шее, Катя тянула ручки, а он смеялся — низко, тепло, тем смехом, от которого когда-то внутри всё переворачивалось...

Он подошёл ко мне, обнял одной рукой — коротко, по-братски. Но ладонь задержалась на спине чуть дольше. Я почувствовала жар сквозь мокрую блузку, как будто кто-то поднёс спичку к сухой траве. Тело вспомнило раньше разума: дрожь прошла по позвоночнику, как электрический ток, соски напряглись под тканью, между ног стало влажно — внезапно, предательски.

Я отстранилась резко, слишком резко...

«Как ты, Лен?» — спросил он тихо, глядя в глаза так, будто видел всё: и холодную постель, и пустоту внутри, и то, как я сжимаю кулаки, чтобы не коснуться его снова.

«Нормально», — ответила я хрипло. -«Просто устала».

Он кивнул, не поверив... Мы всегда знали друг друга без слов. Он поиграл с детьми ещё полчаса, потом подошёл ближе, якобы спросить, нужно ли что-то по дому? Разговор был осторожным, почти формальным:

«Крыльцо опять течёт. Завтра посмотрю, если вы не против».

«Спасибо, мама будет очень рада», — ответила я, стараясь говорить ровно, но голос дрожал. Радость увидеть его — любимого? — нет, брата — была настоящей, но под ней прятался страх. Его глаза — те же, что смотрели на меня в молодости, когда он опускал голову между моих ног,  теперь смотрели иначе: с усталостью, но и с тем же голодом...

Я почувствовала, как память всколыхнулась: запах его кожи после реки, вкус его губ, ощущение полноты, когда его пальцы входили в меня. Всё, что я считала похороненным, вдруг ожило — не воспоминанием, а телом. Влажность между ног стала заметнее, дыхание участилось, я сжала бёдра, чтобы не выдать себя.

Он ушёл, пообещав прийти завтра.

Дверь закрылась, и я осталась одна с этим жаром в груди, с этим предательским трепетом между ног, который пыталась задавить стыдом. "Это грех. Это тень из прошлого, что не имеет права возвращаться. Он брат. Погодок, почти близнец. Его кровь течёт во мне. Как я могу чувствовать это влажное, пульсирующее тепло от одной мысли о его руках? Как я могу в двадцать семь, с двумя детьми, с разбитым браком, вдруг оживать от одного его взгляда?"

Я легла рядом с Катей, прижалась к её тёплой спине, пытаясь укрыться невинностью. Но внутри шевелилось древнее, живое, неубиваемое. Как река, что подмывает дамбу годами, тихо, незаметно, а потом прорывается с такой силой, что всё рушится.

Дождь не прекращался. Он стучал по крыше, как сердце, которое слишком долго молчало и теперь хочет говорить. Я закрыла глаза и увидела его лицо — не сегодняшнее, а то, из прошлого, когда мы были молоды, когда тела ещё не знали стыда, только жажду.

И поняла: я никогда не любила мужа так, как любила Толика. Я просто притворялась. И теперь, притворяться больше не получится...

Я закрыла глаза и дождь за окном стал тише, как дыхание спящего ребёнка, а комната поплыла, растворилась в золотистом свете того лета, когда мне было не полных. ....надцать, а Толику — восемнадцать. Лето пахло нагретым деревом, скошенной травой и рекой. Рекой, что текла за садом, широкая, ленивая, с тёплой водой, в которой мы купались до головокружения.

То лето принесло в мою жизнь сладостные намеки со всех сторон, как будто сама природа шептала, подталкивала, дышала теплом любви прямо в лицо. Мы четверо, были неразлучны: я и Толик, Светка — наша двоюродная сестра по отцу, одногодка с Толиком, и Сергей — наш общий двоюродный брат по материнской линии, их одноклассник,  с той же кровью, что текла в нас всех. Мы проводили дни вместе, как стая молодых зверей: бегали по саду, прятались в высокой траве, купались в реке до посинения губ, а потом лежали на горячем песке, позволяя солнцу ласкать кожу, пока она не начинала гореть.

Сначала я не понимала, что происходит в нашей компании. Но чем дальше, тем чаще ловила я эти взгляды — между Светкой и Сергеем. Не братские, нет... Когда он смотрел на неё, его глаза темнели, становились глубокими, как омуты в реке, и в них было что-то хищное, жадное. Светка вспыхивала от одного его касания — лёгкого, якобы случайного, когда он передавал ей яблоко, или помогал выбраться из воды. Её щёки розовели, дыхание сбивалось, а губы приоткрывались, будто она хотела сказать что-то, но слова таяли на языке. Они играли в эту бессловесную игру... брачный танец, полный намёков, прикосновений, что длились чуть дольше дозволенного, взглядов, что задерживались на изгибах тела. И эта игра не была только их. Она затягивала нас всех...

 Мы с Толиком смотрели на них жадно, внимательно, как дети, что впервые видят огонь и не знают, бояться или тянуться к нему. Мы примеряли эти роли на себя — молча, не сговариваясь. Я видела, как он смотрит на Светку и Сергея, а потом переводит взгляд на меня... И в этом взгляде, уже не было только братской нежности. В нём появилось что-то новое: голод, любопытство, тень желания. Он стал внимательнее ко мне — подавал руку, когда я спотыкалась о корень, задерживал пальцы на моей талии, помогая перелезть через забор, и каждый раз это касание оставляло след, как ожог от солнца. Я начала замечать в нём мужское: как наливаются мышцы на руках, когда он подтягивается на ветке, как капли воды стекают по его груди после купания, как низко, хрипло звучит его смех, когда он шутит только для меня. Эти приметы волновали не как родных, сестру и брата, а как тайну, что вот-вот раскроется...

Будто весь мир, всё лето, намекали: вот оно, пора, скоро...

Природа дышала любовью — цветы раскрывались слишком пышно, слишком сладко, трава шептала под ветром, река ласкала тела влажной теплотой, а воздух был густым от аромата нагретых трав и зреющих ягод. Даже птицы пели иначе — настойчиво, призывно. И мне казалось, что это всё для нас: для Светки и Сергея, что уже почти перешли черту, и для нас с Толиком, что стояли на пороге, дрожа от предчувствия...

Мы четверо, лежали вечерами на старом одеяле у реки, глядя в небо, где звёзды зажигались одна за другой, как искры в костре. Светка клала голову на плечо Сергея, он гладил её по волосам — медленно, собственнически. А мы с Толиком лежали рядом, наши руки почти касались, и я чувствовала жар его кожи, даже не притрагиваясь. Сердце билось так сильно, что казалось — все слышат. В те моменты я понимала: это не детство больше. Это пробуждение... Тело знало раньше разума — оно тянулось, расцветало, жаждало. И природа вокруг подтверждала: да, пора. Всё живое спаривается, расцветает, сливается. Почему мы должны быть другими?

Но пока мы только смотрели. Пока только дышали этим воздухом, полным обещаний... Пока семена желания лежали в нас — тёплые, набухшие, готовые прорваться...

…То лето дышало любовью так густо, что воздух казался сладким на вкус, а кожа слишком чувствительной, к каждому дуновению. Мы четверо уже давно не были просто детьми: Светка с десяти лет не скрывала, что сохнет по Сереге, несмотря на то, что кровь у нас одна, двоюродная, запретная... Все знали. Все молчали. Взрослые отмахивались: «Детишки балуются, перерастут - перестанут». Но мы-то видели: это не баловство. Это огонь, который тлеет под пеплом и ждёт ветра.

В тот вечер мы отмечали День молодёжи — так называли в деревне любой повод выпить и посмеяться под открытым небом. Хотя этот день, совпал с официальным праздником. Самогон в те времена, был единственным «настоящим» алкоголем: мутный, жгучий, пахнущий сивухой и тайной. Мы с Толиком стащили у родителей, почти полную литровую бутылку — отец хранил её в погребе за старыми банками с огурцами, а мать, не досчиталась бы и через неделю. Мы несли её осторожно, как сокровище, хихикая и шикая друг на друга.

Место выбрали недалеко от дома Светки: луг за деревней, рядом с небольшой рощицей осин и берёз, где трава была высокой и мягкой, а в стороне стояли несколько стогов сена. Огромные, золотистые в закатном свете, пахнущие летом и сухим теплом. Мы расстелили старое одеяло, открыли бутыль, разлили по жестяным кружкам. Сначала пили осторожно, потом смелее. Самогон обжигал горло, растекался по венам жидким огнём, и мир вокруг начал плыть — мягко, сладко, как в сказочном сне.

Светка охмелела быстрее всех. Её щёки горели,  глаза блестели, она то и дело прижималась к Сереге боком, клала голову ему на плечо, а он обнимал её за талию,  уже не таясь. Мы с Толиком сидели напротив, колени почти соприкасались, и я чувствовала его тепло сквозь тонкую ткань трико. Он наливал мне ещё, подмигивал, а я пила, потому что иначе не могла бы вынести этого взгляда — тяжёлого, тёплого, обещающего...

Потом Светка вдруг встала, пошатнулась, схватила меня за руку:

— Пойдём, Лен, пописать надо. За дальний стог сходим, а то мальчишки подглядят...

Мы ушли, хихикая, спотыкаясь о нескошенную траву. За самым дальним стогом — там, где уже никто не услышит,  она присела, а я стояла рядом, обнимая себя руками, потому что вечерний воздух уже холодил голые плечи. Светка подняла на меня глаза — блестящие, влажные, пьяные.

— Ленка… — прошептала она, и в голосе было что-то новое, дрожащее. — Наверное, я сегодня Сереге дам...

Я обалдела! Слово «дам» ударило, как пощёчина, но не обидная — горячая, возбуждающая. Мы ведь давно видели их: как они целовались за сараем, как его рука скользила под её майку, как она выгибалась, прижимаясь к нему всем телом. Мы с Толиком, не раз подглядывали из любопытства, из зависти, из того самого жара, что уже тлел в нас самих... Я всегда думала: это баловство, поцелуи, зажимания, пройдут, как лето. Но теперь она говорила это вслух — «дам», и это слово повисло между нами, тяжёлое, сладкое, как запах сена.

— Ты серьёзно? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается и одновременно раскрывается.

Она кивнула, улыбаясь криво, пьяно.

— Ага. Хочу. Уже давно хочу. Он такой… сильный. И смотрит так, будто я уже его. А я… я устала ждать.

Она встала, поправила платье, подошла ближе, обняла меня за шею — по-девчачьи, но в этом объятии было что-то ещё: дрожь, передающаяся от неё ко мне.

— А ты с Толиком? — спросила она вдруг тихо, прямо в ухо. — Ты же тоже чувствуешь, да? Как он на тебя смотрит?..

Я не ответила. Только сглотнула. Горло пересохло, а между ног стало влажно от её слов, от самогона, от мысли, что всё это возможно, здесь, сегодня, под этим небом...

Мы вернулись к остальным молча. Светка сразу села к Сереге на колени, обхватила его шею руками, поцеловала — долго, открыто, при всех. Он ответил жадно, его ладонь скользнула ей под футболку, и она застонала тихо, не скрываясь. Мы с Толиком переглянулись — и в его глазах было то же, что во мне: огонь, страх, желание. Он придвинулся ближе, его бедро прижалось к моему, горячее, твёрдое. Я не отодвинулась.

Ночь опустилась полностью. Костёр потрескивал, уже затухая, искры летели вверх, как звёзды, падающие наоборот. Светка с Серегой ушли к дальнему стогу. Мы слышали их смех, потом стоны, приглушённые, но явные... А мы с Толиком остались на одеяле, вдвоём. Самогон ещё кружил голову, тело горело. Он взял мою руку, положил себе на грудь — сердце билось под ладонью сильно, быстро.

— Лен… — прошептал он. — Ты тоже хочешь?

Я не ответила словами. Просто наклонилась и поцеловала его — впервые по-настоящему, не по-детски. Его губы были горячими, солёными от закуски,  жадными. Мы целовались, как будто весь мир вокруг уже делал это, и нам оставалось только присоединиться...

…Мы ещё целовались, когда Толик вдруг отстранился — чуть-чуть, только чтобы заглянуть мне в глаза. Его зрачки были огромными от самогона и темноты, дыхание горячее, прерывистое.

Он взял меня за руку — крепко, пальцы переплелись с моими, как будто боялся, что я убегу.

— Хочешь посмотреть, что у них будет?.. — прошептал он и в голосе было что-то тайное, мальчишеское и взрослое одновременно.

Не знаю, как бы я ответила трезвой. Наверное, оттолкнула бы, засмеялась нервно, убежала бы домой, спряталась под одеялом и дрожала до утра от стыда и любопытства. Но сейчас, после слов Светки, после того, как самогон растёкся по венам жидким пламенем, после того, как её «я сегодня Сереге дам» всё ещё звенело в ушах, как колокольчик,  я только выдохнула:

— Да… хочу.

Он улыбнулся — коротко, хищно, по-братски и совсем не по-братски. Потянул меня за руку. Мы поднялись с одеяла, оставив кружки и недопитую бутыль и пошли к тому стогу,  не прямо, а в обход, чтобы не хрустеть травой слишком громко. Обогнули его с другой стороны, пригибаясь, как воры. Сердце колотилось так, что казалось — они услышат. Толик шёл впереди, я держалась за его руку, чувствуя, как ладонь у него влажная от волнения,  или от моей руки.

Мы подкрались к дальнему стогу, тому самому, за которым скрылись Светка с Серегой. Прижались к колючим травяным бокам, выглянули осторожно. Видно было нечётко — луна пряталась за облаками, костёр догорал далеко, только слабый отсвет неба, падал на них. Но всё было понятно. Слишком понятно.

Серега лежал на Светке. Её платье было задрано до груди, ноги разведены широко, колени согнуты. Он двигался в ней — сильно, ритмично, без спешки, но с той уверенностью, которая приходит, когда это уже не в первый раз. Она обхватила его бёдра ногами, вцепилась пальцами в его спину, выгибалась навстречу каждому толчку. Её стоны были тихими, но отчётливыми — не сдержанными, а такими, будто она уже не могла и не хотела сдерживаться. Его руки лежали по обе стороны от её головы, он что-то шептал ей в ухо — мы не слышали слов, только низкий, хриплый голос, от которого у меня внутри всё сжалось.

Толик прижался ко мне сзади, грудью к моей спине, подбородком к моему плечу. Его дыхание обжигало мне шею.

— Это не первый раз у них, — прошептал он мне на ухо, так близко, что губы почти касались мочки. — Они давно уже… С прошлого лета, ещё. Я видел раньше...

Я стояла будто в оцепенении. Не могла отвести глаз. Тела их двигались в одном ритме — как волны, как река, что несёт всё на себе. Светка запрокинула голову, рот приоткрыт, глаза закрыты — она была где-то далеко, в своём наслаждении, и это зрелище было одновременно страшным и притягательным, как огонь, к которому нельзя подходить, но от которого невозможно оторваться. А потом я почувствовала Толика.

Одной рукой он обнял меня за талию — крепко, прижал к себе. Ладонь скользнула вверх, под тонкую ткань моей футболки и нашла грудь. Пальцы сжали сосок — не больно, но уверенно, требовательно. Я ахнула тихо, но не оттолкнула. Вторая рука его, уже была ниже — пробралась в трико,  пальцы скользнули под резинку трусиков, нашли то место, что уже было горячим и влажным от всего, что я видела и чувствовала. Он не спрашивал разрешения — просто коснулся, медленно провёл по складкам, нажал чуть сильнее там, где всё пульсировало.

Я задрожала всем телом. Ноги подкосились, но он держал меня — одной рукой на груди, другой между ног. Его дыхание стало тяжелее, я чувствовала, как он прижимается ко мне сзади — твёрдый, горячий, через ткань штанов. Он двигал пальцами — медленно, кругами, исследуя, пробуя, как я отзываюсь. А я стояла, прижавшись боком к стогу, глядя на Светку и Серегу, и чувствовала, как внутри меня всё то же самое — то же движение, тот же ритм, только без слов, без касаний чужих глаз.

— Смотри на них, Лен, — шептал он мне в ухо, и голос дрожал от возбуждения. — Смотри, как она берёт его… как он в ней… Мы тоже можем… если захочешь…

Я не ответила. Только выгнулась навстречу его руке, прикусила губу, чтобы не застонать в голос. Его пальцы вошли глубже — один, потом два и я почувствовала, как всё внутри меня раскрывается, течёт, сдаётся. Светка в это время выгнулась дугой, вскрикнула тихо, сжала Серегу ногами и я поняла, что она кончает. А Толик в тот же миг нажал сильнее, щекоча и я тоже — беззвучно, судорожно — задрожала в его руках, кусая собственную ладонь, чтобы не кричать.

…Вид трахающихся родственников и сама эта ситуация сковали меня полностью. Я стояла, прижавшись спиной к брату, а плечом к колючему стогу и не могла пошевелиться. Ноги будто вросли в землю, руки висели плетьми, рот приоткрылся, но ни звука не выходило. Только сердце колотилось так громко, что казалось — оно выдаст нас обоих.

Светка и Серега всё ещё двигались там, в полумраке, их тела блестели от пота в слабом отсвете луны. Стоны Светки, стали звонче, короче, как будто она вот-вот сорвётся на крик. А я смотрела и не могла отвести глаз — это было страшно, неправильно, запретно, но именно поэтому так притягательно, как смотреть в пропасть, зная, что упасть нельзя, но тело уже наклоняется вперёд.

Толик прижимался ко мне сзади, его дыхание обжигало мне ухо. Он прошептал — тихо, но очень отчётливо, каждое слово как капля горячего воска:

— Я знаю, что нам так нельзя… Мы же родные… Но давай просто, приятное сделаем. И это будет нашим секретом. Круче, чем у них.

Я была как в игре «замри» — тело застыло, разум отключился, только жар между ног пульсировал в такт их движениям за стогом. Я не ответила ни «да», ни «нет» — просто не могла вымолвить ни слова. А Толик, похоже, принял это молчание - за согласие.

Его пальцы, которые уже были у меня в трусиках, больше не просто ласкали снаружи. Он раздвинул складки — медленно, осторожно, но уверенно и теперь щекотал прямо внутри, там, где всё уже было горячим, набухшим, мокрым. Один палец скользнул внутрь, потом ещё один, и я почувствовала, как стенки сжимаются вокруг них, как будто тело само решило принять его. Мне было очень приятно — стыдно сказать, но приятно до дрожи в коленях. Я сама удивлялась: как это может быть так сладко, когда всё вокруг кричит «грех», «нельзя», «вы же брат и сестра»!? Но писька была очень мокрой и скользкой, пальцы ходили легко, без сопротивления, и каждый раз, когда он задевал то самое место внутри, по мне пробегала волна — тёплая, электрическая, заставляющая выгибаться сильнее.

Я стояла, прикусив губу до крови, чтобы не застонать в голос, а глаза мои всё ещё были прикованы к Светке и Сереге. Они как раз достигли пика — она выгнулась, вцепилась в его плечи, он толкнулся несколько раз резко, глубоко, и оба замерли, тяжело дыша. А в этот же миг Толик ускорил движения пальцев — не грубо, но настойчиво, кружа, надавливая, и я почувствовала, как внутри меня всё сжимается, взрывается, течёт. Я кончила почти беззвучно — только короткий, сдавленный всхлип вырвался из горла, и я осела назад, на его грудь, чтобы не упасть.

Когда наконец пришла в себя — мир всё ещё плыл, ноги дрожали,  Толик уже одной рукой дёргал свой «стручок» через ткань штанов. Я видела, как он напряжён, как головка проступает под тонкой материей, как рука движется быстро, жадно. Вторая рука его так и оставалась у меня в трусах — пальцы всё ещё внутри, лениво, нежно шевелились, собирая мою влагу, размазывая её по бёдрам. Он тяжело дышал мне в шею:

— Лен… ты такая горячая… такая мокрая… чувствуешь, как я для тебя…

Я не ответила. Только повернула голову и поцеловала его — сама, первая, жадно, впиваясь в губы. Вкус самогона, пота, запретного желания. Его рука наконец вышла из моих трусиков — вся блестящая, пахнущая мной, — и он облизал пальцы медленно, глядя мне в глаза. Потом прижал меня к себе сильнее, продолжая ласкать себя через ткань.

…Я отскочила резко, как будто меня обожгло. Руки сами собой вырвались из его объятий, резинка трико, была почти на бёдрах, оголяя трусики. Ноги всё ещё дрожали, а между ними всё пульсировало — мокрое, горячее, предательское. Я отступила на шаг, потом ещё один, но глаза мои не могли оторваться от того, что происходило за стогом. Поправила одежду...

Светка и Серега уже не трахались. Они переменили позу — теперь он стоял перед ней на коленях, прямо на сухой траве, а она сидела, откинувшись назад, опираясь на локти. Её ноги были широко разведены, платье задрано до пояса, а голова Сергея исчезла у неё между бёдер. Видно было только его тёмные волосы, которые двигались медленно, ритмично, и её руки, что вцепились в его затылок, прижимая сильнее. Светка запрокинула голову, рот приоткрыт, глаза закрыты — она дышала тяжело, прерывисто, иногда выгибалась всем телом, как будто волна проходила по ней от низа живота до самой макушки. Её стоны стали тише, но глубже — не крик, а низкий, протяжный звук удовольствия, который проникал прямо под кожу.

Толик стоял рядом со мной, не пытаясь больше прикасаться, но его дыхание было близко, очень близко.

— Он отлизывает ей, — прошептал он мне в самое ухо и от этих слов по спине пробежал новый озноб. — Хочешь… и тебе так буду делать?..

Голос его был хриплым, почти умоляющим, но в нём сквозило что-то тёмное, уверенное — как будто он уже знал, что я не смогу забыть это предложение. Я почувствовала, как внутри меня снова вспыхивает жар — не от его слов даже, а от картинки перед глазами: "Сергей на коленях, Светка, отдающаяся полностью, без остатка, без стыда. И мысль — такая страшная, такая сладкая: а если Толик сделает то же самое со мной? Если его губы, его язык… там, где сейчас всё ещё течёт от его пальцев?"

Но разум вдруг вернулся,  как холодный душ после долгого сна. Вина нахлынула разом: это брат, это грех, это нельзя, это разрушит всё!.. Дети, родители, будущее — всё встало перед глазами, как тени в молнии.

Я потихоньку, но настойчиво двинулась в сторону дома. Сначала шаг назад, потом ещё один. Толик не удерживал — только смотрел, как я ухожу, и в его глазах было не разочарование, а что-то похожее на понимание, на терпение хищника, который знает: добыча никуда не денется...

— Лен… — позвал он тихо, почти шёпотом.

Я не обернулась. Только ускорила шаг — не бегом, но быстро, чувствуя, как трава хлещет по икрам, как сердце стучит в горле. Я шла прочь от стогов, от костра, от их стонов, от его обещания, от собственного тела, которое всё ещё дрожало и хотело вернуться...

Добралась до дома незаметно. Родители спали,  в окнах было темно. Я проскользнула в свою комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Ноги подкашивались.  Между бёдер всё ещё было влажно, липко и я чувствовала запах себя — смешанный с запахом его губ, пальцев, с запахом сена и самогона. Я сидела так долго,  обхватив колени руками, пытаясь унять дрожь. В голове крутилось одно и то же: его слова «хочешь и тебе так буду делать», картинка Светки, отдающейся без остатка, и то, как моё тело ответило — не разумом, а жаром, влажностью, желанием...

Я знала: это не конец. Это только отсрочка. Огонь уже разгорелся и он не погаснет от того, что я убежала. Он будет ждать. В следующий раз. У реки. В саду. В темноте нашей комнаты.

Я легла в постель, не раздеваясь, свернулась калачиком под одеялом и закрыла глаза. Но сон не шёл. Вместо него приходили образы: его губы между моих ног, его язык, его дыхание. И я, против воли, снова почувствовала, как рука сама тянется вниз, под трусики, туда, где всё ещё горело.

Я не ласкала себя — просто коснулась, чтобы убедиться, что это реально. Что я жива. Что я хочу. Что я боюсь. И что боюсь не так сильно, как хочу...

За окном всё ещё доносились далёкие смех и голоса — наши друзья и молодёжь возвращались с гуляний. Я натянула одеяло на голову и зажмурилась. Но внутри меня уже не было тишины. Только шёпот: «скоро… скоро…»

…Прошла неделя — семь долгих, жарких дней, когда я старалась не смотреть на Толика слишком долго, не оставаться с ним наедине, не думать о том, что произошло тогда, за стогом сена. Но тело помнило. Оно помнило всё: его пальцы внутри меня, его шепот, запах сена и пота, стоны Светки, которые до сих пор звучали в ушах, как далёкий прибой. Я ходила по дому, как в тумане, улыбалась маме, играла с младшими двоюродными, бывавшими у нас в гостях, но внутри меня всё тлело, тлело, не давая покоя...

Толик не торопил. Он просто был рядом — как всегда: помогал по хозяйству, приносил воду из колодца, чинил велосипед Миши (хотя тот и не просил), и каждый раз, когда наши взгляды встречались, в его глазах было то же обещание: «Я жду. Когда ты будешь готова». И я злилась на себя — за то, что хочу. Злилась на него — за то, что не отпускает. Но сильнее всего злилась на то, что не могу забыть...

...В тот день мы остались одни. Родители уехали в город на рынок. Светка с Серегой куда-то пропали — наверное, снова в рощу... Дом стоял тихий, душный от полуденного жара. Толик пришёл ближе к вечеру, со своей практики — якобы помочь с поливкой огорода. Мы поливали грядки молча, вода из лейки блестела на листьях, капли падали на голые ноги, оставляя холодные дорожки. А потом он сказал тихо, не глядя на меня:

— Лен… пойдём к реке. Просто посидим. Никто не увидит. 

Я знала, что это не «просто посидим». Но ноги сами понесли меня следом.

Мы спустились по тропинке к тому самому месту — где река делала изгиб, где песок был мягким, а ивы склонялись низко, создавая зелёный шатёр. Мы легли на старое одеяло, которое он принёс с собой. Сначала просто лежали, глядя в небо сквозь листву. Солнце пробивалось золотыми нитями, грело кожу. Он взял мою руку, переплёл пальцы.

— Помнишь, что я обещал? — спросил он почти шёпотом.

Я не ответила. Только сглотнула. Сердце стучало так, что казалось — река слышит.

Он повернулся ко мне на бок, опёрся на локоть. Его лицо было близко — очень близко. Он поцеловал меня сначала в губы — медленно, нежно, как будто спрашивал разрешения. Я ответила — сначала робко, потом активнее. Поцелуи становились глубже, руки его скользили по моим плечам, по спине, под платье. Я дрожала, но уже не от страха — от предвкушения.

Мы ласкали друг друга долго — взаимно, без спешки. Его пальцы снова нашли меня под трусиками, гладили, входили, выходили, заставляя выгибаться и тихо стонать ему в рот. Я отвечала тем же — расстегнула его шорты, взяла в ладонь его твёрдость, гладила, сжимала, чувствуя, как он пульсирует, как дыхание его сбивается. Мы были как два зеркала — каждое касание одного отражалось в другом, каждое движение вызывало ответное. Это был петтинг — долгий, влажный, горячий, полный стонов и шёпота, но без того последнего шага. Мы знали: проникновение — это уже совсем другая черта. Мы не переступали её. Ещё нет.

А потом он отстранился. Поцеловал меня в губы — последний раз, глубоко, — и медленно спустился ниже. Поцелуи по шее, по груди через ткань, по животу. Я замерла, когда он задрал платье до пояса, стянул трусики вниз — медленно, как будто разворачивал подарок. Я лежала, раздвинув ноги, чувствуя, как воздух ласкает влажную кожу, как дыхание брата греет там, где раньше никто не был. Он посмотрел на меня снизу вверх — глаза тёмные, полные нежности и голода.

— Я обещал, — сказал он тихо. — И я сделаю...

И опустил голову. Его губы коснулись меня там — сначала легко, почти невесомо, как прикосновение лепестка. Потом язык — горячий, влажный — прошёлся по складкам, нашёл то самое место, что уже набухло и пульсировало. Он лизал медленно, кругами, потом быстрее, потом снова медленно, проникая языком между лепестков, вбирая в рот, посасывая. Я запрокинула голову, вцепилась пальцами в одеяло, в песок, в его волосы. Волны шли одна за другой — тёплые, сильные, заставляющие тело выгибаться, бёдра раздвигаться шире, ноги дрожать. Я стонала — тихо сначала, потом громче, не в силах сдержаться. Его руки держали меня за бёдра, не давая вырваться, а язык не останавливался — ласкал, исследовал, доводил до края и снова отводил, пока я не закричала — коротко, надрывно,  и не кончила, сжимаясь вокруг его языка, выгибаясь дугой, чувствуя, как всё внутри взрывается жидким потоком.

Он поднялся ко мне, лёг рядом, обнял. Его губы пахли мной — солоновато-сладко. Он поцеловал меня в губы и я почувствовала свой собственный вкус — странный, возбуждающий, запретный.

— Это было лучше, чем у них, — прошептал он. — Потому что это наше...

Я лежала, тяжело дыша, чувствуя, как тело всё ещё дрожит от послевкусия. Вина пришла позже — как всегда, холодной волной. Но в тот момент её не было. Было только тепло его тела рядом, запах реки, запах нас, и понимание: это не конец. Это только начало...

Тот случай засел в нашей памяти, как немое кино — яркое, без слов, но полное ощущений. Он стал толчком. После него, «игры» стали чаще: в сарае, в саду, у реки, в темноте нашей комнаты, когда все спали. Мы ласкали друг друга руками, ртами, телами — долго, жадно, но всегда останавливались перед последним!.. Мы знали: проникновение изменит всё. Оно сделает нас не просто тайной, а преступлением.

Но мы уже не могли остановиться. Семена проросли... И теперь они цвели — пышно, греховно, неудержимо.

В темноте нашей комнаты, когда родители уже храпели за стеной, а мы лежали на одной кровати, разделённые только тонкой простынёй, которую потом отбрасывали. Мы не переходили последнюю черту — Толик сдержал слово, данное когда-то в детстве: «Я никогда не сделаю тебе больно, Лен. Никогда не возьму то, что ты не отдашь». И я оставалась девственницей — телом, по крайней мере. Но в душе, в крови, в каждом вздохе я уже была его полностью.

Мы ласкали друг друга часами — медленно, жадно, как будто время принадлежало только нам. Я изучала его тело: проводила пальцами по его груди, чувствуя, как твердеют соски под моим языком; брала в ладонь его член — горячий, пульсирующий, скользила по нему вверх-вниз, слушая, как его дыхание срывается в хриплый стон; целовала живот, бёдра, внутреннюю сторону, где кожа была особенно нежной. Он дрожал подо мной, шептал моё имя, как молитву, и это было самым сладким — знать, что я могу довести его до края, заставить выгнуться, сжать простыню, почти кричать, но сдерживаться, чтобы не разбудить дом.

А он… он изучил меня так, будто я была картой его собственной души. Его губы знали каждый изгиб: шею, где пульс бился быстрее всего; грудь, где соски становились твёрдыми от одного дыхания; живот, где кожа дрожала под его языком; и ниже — туда, где он возвращался снова и снова, выполняя своё обещание. Он целовал меня между ног — долго, нежно, потом жадно, посасывая, проводя языком по складкам, находя то место, что заставляло меня выгибаться дугой, вцепляться в его волосы, кусать губу до крови, чтобы не закричать. Он доводил меня до исступления — до той грани, где мир исчезал, оставался только жар, только его рот, только волны, что накатывали одна за другой, пока я не кончала — судорожно, беззвучно или с тихим всхлипом, уткнувшись в подушку.

И каждый раз, когда мы рисковали быть застигнутыми — когда скрипела половица в коридоре, когда мама звала ужинать,  — наши сердца замирали в унисон. Мы замирали, прижавшись друг к другу, дыхание затаив, тела ещё горячие, влажные, и в этом замирании было что-то невыносимо сладкое: страх и восторг, близость и тайна. Мы переглядывались в темноте — глаза в глаза — и улыбались дрожащими губами. Это была наша жизнь, наша правда, наша тайна, спрятанная от всех.

Зависть к Светке и Сереге ушла — тихо, незаметно, как уходит тень под солнцем. Теперь у нас было почти то же самое, только слаще. Их страсть была открытой, почти демонстративной; наша — скрытой, глубокой, как подземный источник. Мы не нуждались в стогах и кострах — нам хватало взгляда через стол за ужином, касания пальцами под одеялом, короткого «спокойной ночи», сказанного шёпотом, когда все уже спали. У нас было больше: мы знали друг друга с рождения, мы были одной кровью, одной плотью и это делало каждое касание священным и греховным одновременно...

   ...То лето не отпускало меня потом — никогда. Когда я вышла замуж, девственницей телом — спасибо Толику, он сдержал слово, не взял то, что могло бы оставить след, который муж заметил бы, — но не в голове. В голове я уже была его навсегда. В постели с мужем я закрывала глаза и вспоминала его губы между моих ног, его пальцы внутри, его стон, когда я ласкала его ртом. Это было волшебно — то, что мы создали вместе, то, что цвело в нас, как запретный сад. И даже годы спустя, когда жизнь остыла, когда дети забрали всю теплоту, когда муж ушёл к другой, я всё ещё чувствовала этот жар — далёкий, но живой. Он не угас. Он ждал... только возвращения домой. В тот самый дом, где всё началось...

И теперь, в этой комнате детства, с дождём за окном и спящей Катей рядом, я лежу и чувствую: огонь не умер. Ждал, пока я не вернусь сюда, в утробу дома, где всё началось. Где семена желания были посеяны в нас обоих — и проросли, несмотря на все шипы морали. Я повернулась на бок, прижалась лбом к прохладной подушке и прошептала в темноту: «Толик…»

В стенах родного дома, дни текли медленно, вязко, как мёд в жару, оставляя после себя ощущение сладкой тяжести, которая не позволяла забыть о себе ни на миг. Лето разливалось по саду золотом, трава стояла высокой, тяжёлой от росы, а я ходила по дому босиком, чувствуя, как деревянный пол хранит тепло вчерашнего дня, как будто чьи-то ступни только что прошлись по нему, оставляя невидимые следы, которые отзывались лёгкой дрожью в моих пальцах ног. Дети были моим якорем и клеткой: Миша пропадал в саду, строил крепости из веток и досок, его смех эхом отдавался в воздухе, напоминая о невинности, которой я пыталась укрыться; Катя цеплялась за юбку, тянула ручки вверх, требовала «на ручки, мама», и я брала её, прижимала к груди, вдыхала молочный запах волос, чувствуя, как её теплое тело прижимается к моему, но каждый раз это касание будило во мне вину — ведь я, мать, позволяла мыслям о Толике проникать в эти моменты, смешивая чистоту с запретным жаром, что тлел внутри, заставляя кожу гореть под одеждой. Но воспоминания из того лета, не отступали: его пальцы, скользящие внутри меня, язык, ласкающий складки, оргазмы, что заставляли тело выгибаться в тишине ночи — всё это всплывало, как прилив, и я боролась, убеждая себя, что это грех, что я не имею права на такое желание, ведь оно разрушает семьи... но борьба только усиливала жар, делая его острее, как будто вина, была топливом для огня.

Толик приходил почти каждый день, и каждый его визит был испытанием, где чувство вины сплеталось с желанием в тугой узел, который я пыталась развязать, но пальцы дрожали от предвкушения...

Иногда под предлогом — посмотреть, не протекло ли крыльцо после дождя, иногда просто так: с пакетом вишни из сада, сочной, красной, как воспоминания о его губах на моей коже; с игрушкой для Миши, с погремушкой для Кати. Он входил, снимал обувь у порога, и я ловила себя на взгляде, на его босые ноги — длинные, загорелые, с той родинкой на подъёме, что была в юности, и это зрелище будило сенсорные воспоминания: как я целовала его бёдра, чувствовала вкус соли и пота, как его кожа дрожала под моими губами. Он играл с детьми на ковре: строил башни из кубиков, катал машинки, подбрасывал Катю, пока она визжала, и его смех, низкий и тёплый, проникал в меня, вызывая эхо в груди, где сердце ускорялось, а ниже, в животе, собиралось тепло... лёгкая влажность в трусиках, которую я пыталась игнорировать, шепча себе: это брат, это нельзя, но тело предавало, соски напрягались под тканью, бедра сжимались unconsciously. А я стояла в дверях кухни с чашкой остывшего чая, чувствуя, как его взгляд скользит по мне — не прямо, краем глаз, но знакомо, обжигая кожу сквозь сарафан, как солнечный луч, заставляя вспоминать, как его глаза темнели от желания в то лето, и теперь это будило во мне конфликт: вина жгла, как кислота, напоминая о его жене, о моих детях, о морали, что шептала "грех", но желание боролось, шепча "это ты, настоящая, живая", и я стояла, разрываясь между ними, чувствуя, как влага между ног становится заметнее от одного его присутствия.

Однажды вечером он остался дольше, и этот вечер стал пиком борьбы, где вина и желание столкнулись лицом к лицу, заставляя меня корчиться внутри от противоречий. Дети спали: Миша в отдельной комнате, Катя в кроватке рядом с моей. Мы сидели на веранде, пили вино из старых гранёных стаканов, которые мама прятала в буфете, их холодное стекло контрастировало с теплом ночи, пахнущей жасмином и дымом от соседского костра. Он говорил о жизни: о жене, что устала от него — эти слова резали, напоминая о моей собственной роли в возможном разрушении; о детях, растущих быстро, как мои, и вина нарастала, шепча, что я эгоистка, думающая о себе; о работе, что высасывает душу. Я слушала, кивая, но внутри бушевала другая речь — без слов, только ощущения: его близость будила воспоминания, тело отзывалось, бедра сжимались, пытаясь подавить растущую влажность, но каждый глоток вина ослаблял контроль, и я чувствовала, как соски трутся о ткань, требуя касания.

- Ты изменилась, Лен, — сказал он вдруг, глядя прямо в глаза, и этот взгляд проникал глубоко, будя старые ощущения. - Стала тише. Как будто свет внутри выключили...

Я попыталась улыбнуться, но губы не послушались, вина кольнула: я изменилась из-за него, из-за того лета, что сделало меня другой.

- Устала, Толик. Всё ушло в детей. В себе ничего не осталось.

Он протянул руку через столик, коснулся моих пальцев — легко, невесомо. Но этого хватило. Разряд прошёл по руке, вверх к груди, вниз, где всё проснулось: влажное, горячее, жадное, соски напряглись под тканью, бедра сжались, влага собралась. Я не убрала руку. Смотрела на наши пальцы, переплетённые, видела нас в шестнадцать: те же руки, та же дрожь, когда он входил пальцами внутрь, заставляя меня течь, и теперь тело отозвалось — лёгкая пульсация между ног, тепло, разливающееся по бёдрам, но вина кричала: "это предательство, ты мать, он женат".

- Не надо, — прошептала я, но голос слабый, как шелест,  а тело уже предало, жаждая продолжения...

- Почему? — спросил он тихо. — Если оба этого хотим?..

Закрыла глаза. Вина хлынула, как холодная вода: он женат, у него дети, у меня дети, мы брат и сестра. Представила пращуров, смотрящих из могил с осуждением, детей, узнающих правду и отвергающих меня, его жену, обнимаемую мной когда-то, теперь в боли. Цепи, шипы. Я боролась: пыталась оттолкнуть мысли, убедить себя, что это иллюзия, что я должна быть сильной, чистой, но желание отвечало: "это ты, твоя сущность, почему отрицать тепло, что делает тебя живой"? Конфликт разрывал, делая жар острее, влага пропитала трусики, тело дрожало от внутренней борьбы. Оно не слушало разума, предавая его шаг за шагом.

Когда он встал и подошёл, я не отстранилась. Обнял сзади, прижался — грудь к спине, дыхание в волосах. Почувствовала его твердость у ягодиц, и это знание ударило током: я желанна. Не мать, не брошенная жена, а женщина. Живая. Горящая... Руки его, скользнули по бокам, вниз к бёдрам, собрали подол сарафана. Задрожала — не от холода, от жара. Пальцы нашли кожу живота, ниже, под ткань трусиков, коснулись места, забытого прикосновениями. Влажность выдала раньше слов — пальцы скользнули легко, раздвинули складки, нажали на клитор, кружа, вызывая стон, выгибание. Вина кричала: остановись, это грех, но желание шептало: это свобода, позволь себе чувствовать, и тело сдавалось, бедра двигались навстречу, влага смазывала пальцы. Он застонал в шею:

— Ты всё ещё моя, Леночка…

Хотела сказать «нет», оттолкнуть, но повернулась, прижалась губами к его — жадно, отчаянно, язык во рту, вкус вина и желания, его рука всё ласкала внизу, пальцы входили, выходили, заставляя стонать тихо, бедра двигаться навстречу, соски тереться о его грудь. Отстранилась, задыхаясь, вина ударила: "что я делаю, это разрушит всё"?!...

- Мы не можем, нам нельзя... — сказала, но голос дрожал. - Это уничтожит нас.

Толик взял лицо в ладони, посмотрел глубоко:

— Мы уже уничтожены, Лена. Ты мертва внутри, я мёртв давно... А вместе — дышим!..

Заплакала тихо, слёзы по щекам, на рубашку. Он целовал их, слизывал языком, как будто пил вину, и этот вкус соли смешался с желанием, усиливая конфликт: я боролась с собой, пыталась оттолкнуть, но тело прижималось ближе, жаждая ласки, любви. Дамба рушилась — трещина за трещиной, вина отступала под напором тепла, что разливалось по венам, позволяя себе быть желанной, наслаждаться...

Ночь кончилась. Хорошо мама крепко спала, ничего не подозревая. Ушёл на рассвете, поцеловав в лоб по-братски. Но знали оба: не остановить. Желание проснулось, дышит во мне — горячее, влажное, неумолимое. Тело помнит каждый оргазм из прошлого, требует повторения, и я позволяла себе чувствовать, борясь с виной, но уже начиная прощать себя за эту любовь. Вернулась в комнату, легла к Кате, прижалась к спине. Но теперь не пряталась за невинностью. Теперь живая — виноватая, грешная, но живая, с теплом, разливающимся по венам, позволяя себе быть собой.

Следующая ночь пришла с бурей — внезапно, как вещи, ждущие слишком долго, и этот шторм отражал мою внутреннюю борьбу, где вина и желание сражались за душу. Небо раскололось, молнии резали темноту, гром катился по крыше. Дети спали: Миша свернулся, Катя дышала ровно, ручка сжимала медведя. Стояла у окна, смотрела, как дождь хлещет по стеклу, внутри бушевал шторм — копившийся годами, подпитанный воспоминаниями о Толике, его ласках, оргазмах, что будили тело по ночам влагой, и вина шептала: "ты не имеешь права, но желание отвечало: это твоя правда, позволь себе".

Стук в дверь — тихий, настойчивый. Знала, кто. Толик на пороге, промокший: волосы прилипли, рубашка облепила тело, обрисовывая мускулы, линии, помнимые на ощупь, и вид его вызвал вспышку: тело отозвалось, жар в груди, влага между ног. Вода стекала капельками.

 - Своим сказал, уехал в город, по делам, ночевать не вернусь...

Я не ответила. Отступила, впуская. Прошёл, оставляя мокрые следы, закрыла дверь — запечатывая тайну, и вина кольнула: это шаг к падению, но желание толкнуло вперёд. Стояли в прихожей, молнии освещали: глаза, губы, руки, мои дрожащие плечи, кожа покрылась мурашками от его близости.

Толик шагнул первым. Обнял сильно, мокро, холодно от дождя, жарко от тела. Уткнулась в шею, вдохнула запах земли, пота, кожи — живший во мне годы, и тело сдалось: соски твердели, бедра прижались, чувствуя его твердость. Губы нашли мои — жадно, отчаянно, язык в рот, вкус дождя и желания, и вина кричала: остановись, но я позволила, наслаждаясь, борясь с собой...

Двигались по дому молча, как во сне. Вёл в дальнюю комнату — где всё началось. Как будто природа подгадала за нас, мама осталась ночевать в летней кухне.  Дверь закрылась. Молния осветила кровать, простыни. Была женщиной — молодой, дрожащей, живой, вина шептала: грех, но тело жаждало прощения...

Стянул сарафан медленно, ткань упала. Стояла обнажённая, взгляд скользил по мне: по груди, кормившей детей, животу, носившему их, бёдрам, раздвигавшимся для другого. Теперь — для него. Опустился на колени, губы к животу, ниже, к месту, текущему, пульсирующему. Язык горячий, влажный, ласкал — пил, как дождь землю после засухи, кружа по клитору, посасывая, входил внутрь, и я запрокинула голову, вцепилась в волосы, стонала тихо, чтобы не разбудить детей, но тело кричало: волны от ласки, бедра раздвигались, влага на его губах, оргазм накатывал, но вина вмешивалась, делая наслаждение острее, как будто борьба усиливала ощущения.

Он поднялся, разделся, упали на кровать — мокрые, горячие, сплетённые. Тело накрыло моё. Вошёл медленно, глубоко — почувствовала полноту, раскрытие, стенки сжались вокруг него, влага облегчала каждый толчок. Двигались: ритм неизвестный и новый — голод зрелости, боль разлуки, радость! Толчки как молнии — яркие, оглушительные, каждый входил глубже, касаясь точек, что заставляли стонать. Ногти на спине оставляли следы, губы слиты, дыхание смешано, пот с дождём, и вина боролась: это конец, но желание шептало: это начало, позволь себе любить...

Оргазм пришёл — ко мне первой, потом к нему: взрыв внутри, волна смывала вину, стыд, страх, холод, тело билось, сжимаясь вокруг него, семя заполняло всю меня. Кричала в плечо, заглушая громом, он шептал имя: «Лена… моя…»

Потом лежали, глубоко дыша. Буря утихала, дождь шелестел мягче. Гладила лицо, чувствуя щетину, морщинки.

- Думала, умерла внутри. Теплота ждала тебя... Грешники мы, страшные.

Поцеловал в губы, долгим сладким поцелуем:

— Не грешим. Возвращаемся! Кровь соединяет. Любовь без морали...

Заплакала от облегчения. Слизывал слёзы, и в этот момент вина отступила: я простила себя, позволила быть собой, наслаждаться любовью, что жила во мне всегда, без цепей.

Утром солнце. Дети обняли. Тепло текло по мне — живое. Толик ушёл, поцеловав украдкой, пообещал вернуться. Мама ничего не поняла, думала приходил проверить после грозы...

Жду как женщина, что горит, свободная в своей любви...

Внутри — река, огонь, жизнь!