Все в этом рассказе выдумка, любые совпадения случайны, строго для лиц 21+, не читать слабонервным.

Светлана Петровна стояла под горячим душем и долго смывала с себя следы вчерашнего безумия. Горячая вода стекала по её телу, но полностью смыть всё не могла. Лицо, грудь и бёдра всё ещё помнили густую сперму мужа и сына. Пизда и попа горели сладкой, ноющей болью после жёсткого траха. Распухшие соски пульсировали даже от лёгкого касания воды.

Она вышла из душа, завернулась в полотенце и тихо прошла в спальню. Сергей Иванович и Дима крепко спали — муж на своей половине кровати, сын на старом диване в своей комнате. Оба мирно посапывали, будто ничего не произошло. Тарелка тихо светилась слабым голубым светом под потолком спальни, словно сытая и довольная.

Светлана села перед зеркалом в ванной. Лицо было усталым, но она взяла себя в руки. Сегодня она снова должна быть строгой Светланой Петровной — классной руководительницей, учительницей литературы, примерной женой и матерью. Никаких намёков на вчерашнюю шлюху в прозрачной блузке и с чужой спермой на лице.

Она начала наносить макияж на интеллигентное лицо со своей мягкой, зрелой красотой. Тональный крем, чтобы скрыть лёгкие следы усталости и покраснения щёк. Чёрная тушь, чтобы ресницы выглядели строго и аккуратно. Нежно-розовая помада — классика, ничего вызывающего. Пока она красила губы, пальцы слегка дрожали. В зеркале она видела свои воспалённые соски — всё ещё тёмно-красные, сильно набухшие после ночи тянущих дерганий и щипков. Они торчали как две спелые вишни и ныли при каждом движении.

Светлана взяла крем и начала аккуратно, но тщательно натирать ими свои груди. Холодный крем немного остудил жжение, но стоило только провести пальцами по соскам, как острая сладкая боль пронзила всё тело. Она тихо зашипела, закусила губу и всё равно продолжила — круговыми движениями, слегка прижимая и массируя воспалённую плоть. Каждый круг отдавался горячим импульсом прямо в клитор. Пизда снова начала мокнуть.

«Да что же это. .. что со мной...» — подумала она, глядя на своё отражение. — «Вчера сын кончал мне на лицо, а сегодня я иду в школу учить детей литературе...»

Мысль об инопланетной тарелке заставила её вздрогнуть. Эта серебристая штука всё видела, всё записывала, питалась их стыдом и похотью. Она могла в любой момент сделать ещё хуже — или просто улететь, оставив Светлану с этой новой, ненасытной версией себя. Страх смешался с странным возбуждением. Тарелка не просто наблюдала — она делала её такой. И, как ни стыдно было признаться, часть Светланы уже не хотела, чтобы это заканчивалось.

Она встала, сбросила полотенце и начала одеваться.

Сначала — чёрные кружевные трусики. Ткань сразу прилипла к уже влажной щели. Светлана провела пальцами по промежности и тихо застонала — пизда была горячей, распухшей и очень чувствительной. Губки слегка разошлись, клитор выпирал твёрдым бугорком. Она не удержалась и медленно провела средним пальцем по всей длине мокрой щели, раздвигая губы. Палец легко скользнул внутрь, обмазавшись густыми соками. Она вытащила его и облизала, глядя на себя в зеркало.

— Ммм... — тихо выдохнула она, чувствуя свой солоновато-сладкий вкус.

Дальше — чёрный бюстгальтер. Она осторожно уложила тяжёлые груди в чашечки, но ткань всё равно сильно давила на воспалённые соски. Каждый вдох заставлял их тереться о кружево, вызывая лёгкие электрические разряды удовольствия-боли. Светлана поморщилась, но соски от этого только сильнее затвердели и отчётливо проступили сквозь тонкий лифчик.

Белая блузка — строгая, с длинным рукавом. Она застегнула пуговицы почти до самого верха, но даже так два тёмных бугорка сосков слегка просвечивали. Чёрная юбка-карандаш до колена обтянула бёдра и попу. Колготки — плотные, чёрные, матовые. Она медленно натянула их на ноги, чувствуя, как тонкая ткань скользит по коже. Когда дошла до промежности, Светлана снова не удержалась — прижала ладонь к киске через колготки и трусики и слегка потёрла. Горячая влага сразу пропитала ткань.

— Ааах... — выдохнула она тихо, чтобы не разбудить мужчин.

Последними — чёрные классические туфли на устойчивом каблуке. Она посмотрела на себя в большое зеркало. Строгая, деловая, аккуратная учительница. Только слегка покрасневшие щёки, слишком блестящие глаза и едва заметная хромота выдавали, что внутри неё всё ещё пульсирует вчерашняя похоть.

Светлана Петровна провела рукой по животу, спустилась ниже и снова прижала пальцы к мокрой промежности. Пизда отозвалась сладким спазмом. Она знала, что весь день будет думать об этом — о члене сына, о сперме на своём лице, о тарелке, которая смотрит и ждёт новой порции стыда и желания.

Она тихо вздохнула, взяла сумку, ещё раз поправила макияж и вышла из квартиры, стараясь идти с достоинством уважаемой, состоявшейся женщины.

Светлана Петровна вошла почти к звонку в школу с прямой спиной и строгим лицом, как всегда. Чёрная юбка-карандаш плотно обтягивала бёдра, белая блузка была застёгнута почти до горла, чёрные колготки и классические туфли на каблуке завершали образ примерной учительницы литературы. Только она сама знала, что под этой строгостью творится настоящий ад.

На уроке в 10 «Б» она начала рассказывать про женские образы в романе «Отцы и дети» Тургенева. Голос звучал ровно и профессионально:

—. ..Одинцова — яркий пример женщины, которая боится настоящих чувств. Она привыкла контролировать всё вокруг, но внутри неё прячется настоящая страсть, которую она подавляет...

Светлана Петровна встала из-за стола и медленно пошла между рядами парт, как делала часто, чтобы лучше видеть лица учеников. Она старалась идти ровно, с достоинством, но каждый шаг давался с трудом. Ноги слегка дрожали, а между бёдер уже собралась горячая влага.

Пока она говорила про Одинцову, в голове вспыхивали совсем другие картины.

Она представила, как вдруг останавливается возле парты Антона Кирилловича... нет, он не ученик, но в фантазии физрук почему-то сидел в классе в своей обтягивающей футболке. Антон грубо хватает её за талию, прижимает к парте и одним движением задирает юбку. «Давно хотел выебать эту строгую училку», — рычит он и вгоняет в неё свой толстый спортивный член по самые яйца. Она пытается молчать, но не может — громко стонет на весь класс, пока он долбит её жёстко и глубоко, шлёпая тяжёлыми яйцами по мокрой пизде.

Она моргнула и покраснела.

Теперь в фантазиях уже весь класс 10 «Б» окружает её. Парни, которых она знает по именам, срывают с неё блузку, вываливают тяжёлые груди и начинают жадно сосать воспалённые соски. Кто-то стягивает колготки и трусики, ставит её раком на учительском столе. Первый парень — высокий Артём — грубо входит в пизду и начинает яростно трахать, рыча: «Смотрите, ребята, наша строгая классная — обычная блядь!» Следующий сразу засовывает член ей в рот, заставляя чавкать и давиться. Остальные стоят вокруг, дрочат и ждут своей очереди. Они по очереди ломают свою учительницу: один кончает в пизду, второй — в попу, третий — прямо на лицо, заливая глаза и губы густой молодой спермой. А она только мычит и просит ещё, полностью сломанная и текущая как последняя шлюха.

—. ..Внутренний конфликт Одинцовой отражает борьбу между разумом и природными желаниями... — продолжала Светлана Петровна внешне спокойным голосом, но щёки её уже пылали ярким румянцем.

Она почувствовала, как из киски вытекла густая капля и медленно поползла по внутренней стороне бедра, пропитывая трусики и колготки. Соски болезненно затвердели и отчётливо проступили сквозь блузку.

Светлана дошла до конца ряда и медленно повернула обратно. Ноги дрожали сильнее. Она незаметно сжала бёдра, пытаясь унять пульсацию, но это только сильнее растёрло мокрые губки друг о друга. Клитор набух и ныть начал от каждого шага.

Когда она наконец дошла до своего стола, то быстро села, якобы чтобы записать что-то в журнал. На самом деле она слегка раздвинула ноги под столом и начала медленно, почти незаметно двигать бёдрами вперёд-назад. Мокрые губки тёрлись о ткань трусиков, клитор получал лёгкое, но постоянное трение. Каждый маленький толчок бёдер посылал сладкую волну по всему телу.

Она продолжала говорить про роман, но голос стал чуть ниже и хрипловатее:

—. ..Женщина может казаться холодной и неприступной, но внутри неё может бушевать настоящий пожар страсти...

Лицо Светланы Петровны горело. Она краснела всё сильнее, чувствуя, как трусики полностью промокли. Под столом она продолжала едва заметно тереться бёдрами, натирая клитор через мокрую ткань, и едва сдерживалась, чтобы не застонать на весь класс.

В голове всё ещё крутилась грязная фантазия: как весь класс по очереди кончает в неё, а она лежит на столе с раздвинутыми ногами, вся в сперме, и шепчет: «Ещё... ломайте свою учительницу дальше...»

Тарелка, где бы она ни была в этот момент, наверняка собирала особенно густую и сладкую энергию — стыд строгой учительницы, которая на уроке литературы течёт и тайком дрочит себе пизду, фантазируя, как её грубо трахают собственные ученики.

Светлана Петровна сжала бёдра сильнее и тихо выдохнула, чувствуя приближение маленького, но очень стыдного оргазма прямо на уроке, прикусила нижнюю губу и тихо, почти беззвучно кончила прямо на уроке. Киска резко сжалась несколько раз, горячая волна пробежала по всему телу. Ноги слегка задрожали под столом, а из пизды вытекла новая густая струйка соков, полностью промочив трусики. Она едва сдержала стон, сделав вид, что кашляет.

Тело продолжало мелко дрожать ещё несколько секунд. Щёки пылали, дыхание было неровным. Она быстро закончила объяснение темы и объявила, что остальное они прочитают дома.

Когда прозвенел звонок, Светлана Петровна встала, чувствуя, как ноги всё ещё слабые и ватные. Она старалась идти ровно, но лёгкая дрожь в бёдрах выдавала её. Выйдя из класса в коридор, она услышала за спиной громкий шёпот и смешки старшеклассниц из 11 «А», которые как раз шли навстречу.

— Смотри, у Светланы Петровны опять соски торчат, как два фонаря! — хихикнула одна.

— Да у неё явно течка перед климаксом, — громко прошептала вторая. — Весь день ходит мокрая, бедная.

— Ага, наверное, муж уже не справляется, вот и стоит всё время на боевом взводе, — заржали они втроём.

Светлана Петровна сделала вид, что ничего не услышала. Она только сильнее сжала папку с журналами к груди и пошла дальше, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. Между ног всё ещё пульсировало после недавнего оргазма, а трусики были совершенно мокрыми.

В учительской она едва успела поставить сумку, как к ней сразу подошла Ирина Ивановна. Биологичка выглядела как всегда строго, но в глазах мелькала какая-то хищная искорка.

— Светлана, как дела? — спросила она заботливым тоном, но с лёгкой улыбкой. — Ты сегодня какая-то... рассеянная. Всё нормально?

Светлана кивнула, стараясь говорить ровно:

— Да, просто устала немного.

Ирина понизила голос:

— Кстати, тебя искала стервозная мать Кости Шутикова. Та самая, которая в прошлом году скандалила из-за оценок. Она ждёт тебя внизу, у входа в административный блок. Сказала, что срочно нужно поговорить.

Светлана Петровна тяжело вздохнула. Только этого ей сейчас не хватало. Мать Кости Шутикова — громкая, наглая женщина лет сорока, которая всегда вела себя так, будто вся школа ей что-то должна.

— Хорошо... пойду узнаю, что ей нужно, — тихо сказала Светлана и направилась вниз по лестнице.

По дороге она гадала, зачем эта женщина могла прийти. Может, опять жаловаться на оценку сына? Или требовать пересдачу? В голове крутились разные варианты, но после сегодняшнего дня и недавнего оргазма на уроке мысли были тяжёлыми и тревожными.

Соски всё ещё ныли под блузкой, пизда продолжала слегка пульсировать, а в голове не отпускала мысль: «Что, если тарелка уже начала влиять и на родителей учеников?..»

Она спустилась вниз и увидела у входа в административный блок знакомую фигуру — мать Кости Шутикова стояла, скрестив руки на груди, и явно ждала именно её.

Светлана Петровна глубоко вздохнула, стараясь собраться, и пошла навстречу.

Это была грузная, мощная женщина лет сорока пяти, с большой тяжёлой грудью, широкими бёдрами и мясистым лицом. Ярко-рыжая химическая завивка торчала во все стороны, большой рот был накрашен ярко-красной помадой, а полные ноги в чёрных колготках стояли на высоких каблуках. Она выглядела как настоящая скала — громкая, уверенная и всегда готовая к скандалу.

— Светлана Петровна, нам нужно поговорить. Срочно и наедине, — резко сказала Анастасия Витальевна, не здороваясь.

Светлана хотела отказаться, но женщина уже схватила её за локоть и почти силой повела в сторону пустого кабинета методистов в конце коридора. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком.

— Что случилось, Анастасия Витальевна? Если это по поводу оценки Кости... — начала Светлана, но женщина прервала её.

— Заткнись.

Анастасия Витальевна вдруг начала быстро расстёгивать блузку. Светлана замерла в шоке. Женщина скинула блузку на пол, потом стянула лифчик. Её огромные тяжёлые сиськи вывалились наружу — белые, с голубыми венами, и полностью покрытые синими татуировками.

Над правой грудью крупными буквами было написано: «СИСЬКИ ДЛЯ ПЫТОК». На левой — «ШЛЮХА». Под сосками — «ДЫРКА» и «СПЕРМОГЛОТКА». Ниже, на животе и боках, виднелись другие надписи: «ЕБЛИВАЯ МАМАШКА», «КОНЧАЙ В МЕНЯ», «СУКА СЫНА», стрелки, указывающие на пизду и попу, и даже «БЕРИ МЕНЯ РАКОМ».

Тело Анастасии было буквально исписано похабными словами.

Женщина стояла перед Светланой полуголая, дрожа всем телом. По её щекам уже текли слёзы, размазывая тушь.

— Эта... эта проклятая тарелка... — всхлипнула она. — Она показала мне тебя. С твоим сыном. Как он тебя ебёт на кровати, как ты стонешь под ним, как глотаешь его сперму... Я видела всё. Она сказала, что если я не сделаю то, что она хочет... она покажет эти татуировки всем — моему мужу, сыну, соседям, учителям в школе. Я... я не могу...

Анастасия Витальевна тяжело дышала, огромная грудь колыхалась.

— Она приказала мне... прийти к тебе. И... отлизать тебе. Прямо сейчас. Сказала, что ты тоже её игрушка. Что ты течёшь весь день. Что ты уже почти сломалась.

Она шагнула ближе, упала на колени прямо перед Светланой и задрала ей юбку дрожащими руками. Светлана стояла в полном шоке, не в силах пошевелиться.

— Пожалуйста... — прошептала Анастасия, слёзы капали на пол. — Давай быстрее... Я не хочу, чтобы все увидели, какая я грязная шлюха...

Она стянула колготки и трусики Светланы вниз до колен одним резким движением. Горячее, заплаканное лицо уткнулось между ног учительницы. Широкий мокрый язык сразу прошёлся по всей длине мокрой щели — от клитора до самого входа в пизду.

Светлана тихо ахнула.

Анастасия Витальевна начала жадно лизать — широко, мокро, с чавканьем. Её большой рот полностью обхватывал пизду Светланы, язык глубоко проникал внутрь, высасывая соки. Она стонала в её промежность, слёзы смешивались со слюнями и выделениями.

— Ммм... ты такая мокрая... — бормотала она между лизками. — Тарелка не врала... ты уже совсем течёшь...

Светлана стояла, вцепившись руками в край стола, ноги дрожали. Она была в полном шоке: мать её ученика, грубая и скандальная женщина, сейчас стояла на коленях и отчаянно вылизывала ей пизду. Но тело предательски реагировало. После сегодняшнего оргазма на уроке и постоянного возбуждения киска сразу ответила новой волной соков.

Анастасия лизала всё быстрее, жадно всасывая клитор, запихивая толстый язык глубоко внутрь. Её нос тёрся о лобок Светланы, а руки крепко держали её за бёдра.

— Кончи мне в рот... пожалуйста... — хрипло просила она. — Кончи, чтобы тарелка была довольна...

Светлана не выдержала. Стыд, шок и сильное возбуждение смешались в один ком. Она схватила рыжую голову Анастасии обеими руками и сильно прижала к себе. Бёдра задрожали, киска сильно сжалась, и она кончила — резко, мокро, брызнув прямо в широкий рот матери своего ученика.

Анастасия жадно глотала и продолжала лизать, высасывая каждый спазм. Когда Светлана наконец обмякла, женщина медленно отстранилась. Её лицо было всё в соках Светланы, слёзы всё ещё текли.

— Теперь она оставит меня в покое... хотя бы на сегодня... — тихо всхлипнула Анастасия Витальевна, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Светлана Петровна стояла, тяжело дыша, с задранной юбкой и спущенными трусиками. Её тело всё ещё дрожало от только что пережитого взрыва эмоций. Она ещё стояла и смотрела на стоящую перед ней на коленях Анастасию Витальевну. Как в голове вспыхнула вся накопленная обида: прошлогодний скандал на собрании, когда эта женщина орала на всю школу, что Светлана «мстит её сыну», «не умеет работать» и «вообще старая неудачница». Тогда Светлана едва сдержала слёзы. Теперь судьба дала ей шанс.

— Встань, от тарелки есть ещё кое-что для тебя — ледяным голосом приказала она.

Анастасия поднялась, всё ещё всхлипывая.

— Раздевайся догола. Быстро. И не вздумай прикрываться.

Женщина дрожащими руками сняла с себя всё. Теперь она стояла полностью голая — грузная, с огромными тяжёлыми сиськами, толстым животом и широкой мясистой попой. Похабные татуировки на её теле выглядели особенно вульгарно: «СИСЬКИ ДЛЯ ПЫТОК», «ШЛЮХА», «СПЕРМОГЛОТКА», «ЕБЛИВАЯ МАМАШКА», стрелки на пизду и жопу.

Светлана подошла вплотную и холодно улыбнулась.

— Тарелка сказала мне кое-что особенное про тебя, Анастасия Витальевна. Она велела мне хорошенько тебя наказать. За все твои скандалы. За то, как ты меня унижала при всех. За то, что ты — наглая, жирная сука, которая думает, что может топтать кого угодно.

Она схватила Анастасию за рыжие волосы и резко дёрнула голову назад.

Ай!

— Руки за голову. Ноги как можно шире. Прогнись в пояснице и выпяти сиськи вперёд. Максимально. Я хочу видеть, как они висят и трясутся.

Анастасия послушно приняла крайне унизительную позу: руки за головой, спина сильно прогнута, огромная грудь выпирает вперёд, толстая жопа оттопырена. Она дрожала всем телом.

Светлана не стала церемониться. Она схватила обе тяжёлые груди и начала грубо их мять — сильно, до боли, впиваясь пальцами в мягкую плоть. Потом перешла к соскам: схватила толстые коричневые соски двумя пальцами и резко потянула их вверх, растягивая как можно сильнее.

— Аааай! Больно! — громко вскрикнула Анастасия.

— Молчать! — рявкнула Светлана и сильно шлёпнула ладонью по правой груди. Звонкий шлепок разнёсся по кабинету. — Эти сиськи теперь для пыток. Так написано, верно?

Она начала настоящую жестокую игру: выкручивала соски по часовой стрелке, сильно щипала их, тянула вниз, потом вверх, шлёпала по ним раскрытой ладонью. Грудь Анастасии быстро покраснела, соски распухли и стали тёмно-бордовыми. Каждый рывок и шлепок заставлял женщину громко всхлипывать и подвывать.

— Пожалуйста... хватит... я больше не буду... — плакала Анастасия, слёзы текли по мясистым щекам.

— Не будешь? — Светлана злобно усмехнулась и дала особенно сильный шлепок по обеим сиськам сразу. — А кто в прошлом году кричал, что я «бездарная училка»? Кто угрожал мне увольнением? Сейчас ты у меня будешь просить по-настоящему.

Она наклонилась и сильно прикусила левый сосок Анастасии зубами, потянув его. Женщина завыла от боли, но Светлана не отпускала, пока не услышала громкий стон.

Наконец Светлана отпустила измученные груди. Они были ярко-красными, покрытыми следами пальцев и ладоней, соски сильно распухли и торчали как два толстых карандаша.

— Теперь слушай внимательно, — сказала Светлана, тяжело дыша от возбуждения. — Завтра ты придёшь в школу на урок своего сына. В свободной блузе, без лифчика. Чтобы все видели, какие у тебя болтающиеся сиськи. А в жопе у тебя будет большая анальная пробка. Самая толстая, которую сможешь найти. Ты будешь сидеть на уроке литературы рядом с другими родителями и чувствовать, как эта пробка растягивает тебе задницу. Каждый раз, когда я буду смотреть на тебя — ты должна незаметно раздвигать ноги шире и слегка двигать бёдрами, чтобы пробка глубже входила. Поняла?

Анастасия всхлипнула и кивнула, красная от стыда.

— Да... поняла...

— И ещё. Перед тем как войти в класс, ты напишешь на своём животе маркером крупными буквами: «Я — жирная шлюха сына». Чтобы я могла потом проверить. Если не сделаешь хоть что-то из этого — тарелка покажет твои татуировки всему родительскому чату и твоему мужу без морока перед глазами. Воочую. Я лично позабочусь.

Светлана подняла с пола лифчик Анастасии и демонстративно засунула его в свою сумку.

— Лифчик остаётся у меня. Одевайся и иди домой. И не смей вынимать пробку до конца урока завтра.

Анастасия дрожащими руками натянула блузку на голое тело. Тонкая ткань обтянула её огромные измученные груди, и распухшие соски отчётливо проступили двумя огромными трубочками. Она выглядела жалко и похотливо одновременно.

Когда женщина вышла из кабинета, Светлана Петровна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и тихо выдохнула. Между её ног снова было мокро — месть сильно возбудила её.

Она отомстила по-настоящему. Жёстко. Унизительно. И завтра на уроке её ждало ещё больше удовольствия.

Теперь Анастасия Витальевна Шутикова тоже стала частью этой грязной игры. И отступать было уже поздно.

Дима вернулся с учёбы подавленным, он завалил простой зачёт, да ещё поссорился с приятелем. Он тихо открыл дверь квартиры, бросил сумку в коридоре и направился к своей комнате, чтобы переодеться.

Дверь в его комнату была приоткрыта. Изнутри доносился тихий, ровный голос — тот самый безэмоциональный голос тарелки, который он уже хорошо знал. Но сейчас он звучал иначе: холоднее, жёстче, почти деловито.

Дима замер в коридоре и прислушался.

Тарелка висела в воздухе над столом и светилась ярче обычного. В центре комнаты висела полупрозрачная голограмма — молодой парень лет двадцати пяти, худой, с впалыми щеками и пустыми глазами. Он сидел на краю кровати в какой-то убогой комнате, обхватив голову руками.

Голос тарелки продолжал спокойно, как будто зачитывал отчёт:

«...Твоя энергия уже почти исчерпана, Алексей. Стыд и похоть к младшей сестре больше не дают прежней концентрации. Ты повторяешься. Последние две недели мы получили от тебя всего сорок процентов от прежнего объёма.»

Парень всхлипнул, голос дрожал:

— Пожалуйста... не уходите... Я сделаю всё, что скажете. Я могу... я могу заставить её снова. Я скажу ей, что это игра, что она должна... Я не могу без этого жить. После того, как вы улетели в прошлый раз... я три месяца провёл в психушке. Они сказали, что у меня шизофрения. Я не хочу туда обратно...

Тарелка ответила всё так же ровно, без капли сочувствия:

«Мы не лечим. Мы питаемся. Ты уже отдал почти всё, что мог. Остатки слишком слабые и пресные. Мы нашли новую пару — мать и сына, гораздо более сочную. Строгая учительница литературы, которая теперь течёт от собственного ребёнка и готова рисковать с ним при муже. Их стыд и похоть дают в разы нам больше энергии.»

Парень заплакал по-настоящему, плечи тряслись.

— Не надо... Я сделаю что угодно... Хотите, я заставлю сестру сосать меня при матери? Хотите, я запишу видео и пришлю его бабуле? Только не бросайте меня... Я без вас пустой... Я лучше выпрыгну из окна, чем снова жить так, как раньше...

Голос тарелки остался совершенно спокойным:

«Многие так и делают. Выпрыгивают. Или попадают обратно в лечебницы и рассказывают про „голоса из тарелки“, которые заставляли их трахать всё, что хочется. Там их накачивают таблетками, и мы уже ничего не получаем. Ты исчерпан, Алексей. Мы закрываем связь.»

Голограмма парня начала медленно таять. Он закричал в отчаянии:

— Нет! Подождите! Я ещё могу! Я...

Связь оборвалась. Голограмма исчезла.

Тарелка медленно опустилась на стол и слегка потускнела, словно переваривая последние капли.

Дима стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Руки дрожали. Он только что услышал, как тарелка хладнокровно высасывает остатки из какого-то сломанного парня, которого она уже довела до края.

Теперь всё встало на свои места.

Они — не помощники. Не наблюдатели. Они настоящие космические паразиты. Они находят семьи с подавленными желаниями, усиливают их до предела, выжимают всё до последней капли стыда, похоти и страха, а потом бросают жертву в психушку или на дно пропасти.

И они уже выбрали новую «вкусную пару» — его и маму.

Дима тихо вошёл в комнату. Тарелка повернулась к нему и мягко мигнула голубым, будто ничего не произошло.

Но Дима теперь знал страшный, тёмный секрет.

Они с матерью — не любовники в тайной игре. Они — еда. Живые батарейки, которые скоро иссякнут. А потом тарелка просто улетит к следующей семье, оставив Светлану Петровну сломанной, пустой женщиной, которая либо сойдёт с ума, либо...

Дима тяжело сел на диван и закрыл лицо руками.

Самое ужасное, что даже сейчас, зная правду, он чувствовал, как при одной мысли о матери член начинает твердеть. Тарелка всё ещё высасывала из него энергию.

И она явно была очень довольна сегодняшним «урожаем».

Тарелка тихо мигнула ещё раз — ярче обычного.