С декабря 1942 года по январь 1944 года я преподавал физику и математику в старших классах. Эти тринадцать месяцев стали вдохновляющим опытом. Ученики внимали каждому моему слову, что было следствием культуры, построенной на уважении к людям, занимающим авторитетные посты, а также на ценности образования. Юки была не менее счастлива вносить свой вклад в благополучие жителей лагеря «Постон». Это было идеальное соглашение.

Каждое утро мы с Юки завтракали в общей столовой. Обслуживание там полностью обеспечивали японки, поэтому мы ели здоровую и питательную пищу, приготовленную из урожая наших маленьких ферм. Затем вдвоем шли сквозь нарастающую дневную жару к внушительному каменному зданию, служившему школой.

Здание было разделено на несколько помещений, каждое из которых предназначалось для определенного класса, начиная с детского сада и заканчивая 12-м классом. В каждом помещении было необходимое оборудование для проведения уроков, включая стулья и учительский стол, вручную изготовленные нашими опытными столярами.

Мы использовали японскую модель управления классом. В начале каждого дня ученики вставали и кланялись мне, а я в ответ кланялся им. Учебная программа включала основные понятия физики, которые я сам освоил совсем недавно, а доступных книг было очень мало, и нам приходилось делиться ими. В конце концов, мы все еще живем в концентрационном лагере.

Юки и я были вместе каждую минуту, когда не были на уроках. К Юки вернулся ее прежний блеск. Но она стала глубже, или, возможно, ей просто больше хотелось показать себя настоящей. Как будто опыт ее брака убедил ее противостоять жизни, а не подчиняться ей.

На мой взгляд, ее вновь обретенная независимость делала эту Юки еще более привлекательной. Тем не менее, мои взгляды были гораздо менее традиционными, чем у большинства японских мужчин, которые сочли бы новое самосознание Юки неповиновением.

С того вечера, когда поклялись друг другу в верности, мы с Юки ни разу не соприкасались в сексуальном плане. Но в воздухе витало такое напряжение, что он буквально искрил от чувственной энергии. Мы строго держались на расстоянии друг от друга физически, потому что оба знали, что случится, если мы сделаем хотя бы один шаг в этом направлении.

Тем не менее, появление Юки в семье изменило динамику отношений. Она стала помощницей моей матери в решении бытовых вопросов, в частности, в отношении моей младшей сестры. Акеми вступала в подростковый возраст, и для нее каждый мальчик в лагере был потенциальным белым рыцарем. Поэтому ее нужно было держать на коротком поводке, иначе у нас появился бы нежелательный член семьи.

У Юки, вероятно, было больше сексуального опыта, чем даже у моей матери. Поэтому она постоянно следила за Акеми, чтобы та соблюдала основные правила здравого смысла - и я не говорю здесь о строгих принципах японской морали. В свою очередь, Акеми боготворила Юки, на самом деле бывшей всего на четыре года старше, как источник всех знаний о мужчинах.

В целом, это была настолько хорошая жизнь, о какой я мог только мечтать. У меня есть женщина, которую я люблю и на которой планирую жениться, и крепкая семья, которая меня поддерживает. Я занимаюсь значимой работой и вношу положительный вклад в жизнь своего сообщества.

Ладно, мы живем в концентрационном лагере посреди пустыни Сонора. Но несмотря на этот факт, что могло пойти не так?

И в тот момент… весь Котоамацуками - японский пантеон - начал хохотать до упаду.

Мы редко получали почту. Ведь все, кого мы знаем, уже с нами, за колючей проволокой. В конце концов Джимми Мацумото, работавший в административных офисах лагеря принес письмо. Я был озадачен. Кто может мне сюда писать? Да и вообще, откуда кто-то узнал, где я нахожусь? Наша депортация не афишировалась, она поднимает слишком много вопросов об истине, свете, справедливости и американском образе жизни.

Итак, я открыл его. О! Оно - от президента Соединенных Штатов… самого Рузвельта. В нем мне предписывается настоящим явиться для призыва в Вооруженные силы Соединенных Штатов…

О, боже!!

Удивляться не стоило. Я записался на срочную службу, когда мне исполнилось восемнадцать. Конечно, эта регистрация была в другом мире, где я жил привилегированной жизнью недавнего выпускника средней школы. Меня еще не классифицировали как потенциального агента врага… лишили гражданских прав и гражданства… и не отправили в пустыню запекаться в лагере, полном моих соотечественников - американцев японского происхождения. По-видимому, людям, поместившим меня в этот лагерь, понадобилось больше пушечного мяса, и у них возникла «гениальная» идея, что мы, «желтые», - как раз то, что нужно.

На самом деле, к 1943 году некоторые из более просвещенных умов в правительстве действительно поняли, что некоторым из нас, японцам, можно доверять, особенно нисэй призывного возраста. Поэтому они начали вербовать нас из лагерей. Мы должны были служить в полностью нисэйском подразделении под командованием «белых» офицеров, наподобие подразделений цветных солдат, созданных Союзом во время Гражданской войны. Мне повезло… Я был одним из тех, кого лотерея призыва выбрала для этой «чести». Я всегда был неудачником, когда дело касалось азартных игр.

Мне дали десять дней, чтобы явиться в центр временного пребывания в Нидлсе, где я должен пройти медицинский осмотр, и если у меня обнаружится достаточно жизненных сил, меня погрузят в поезд до лагеря Шелби в Миссисипи. Само собой, известие о моем предстоящем отъезде стало сокрушительным ударом для моей семьи, особенно для матери. Из-за непостижимых действий правительства она потеряла мужа и счастливую семейную жизнь, а теперь вынуждена терять сына на войне. Это окончательно ее сломило.

Именно тогда всех нас удивила Юки. Моя милая, почтительная будущая японская жена собрала вместе моих отца, маму, меня и мою сестру. Ее голос всегда был таким мягким и нежным. Теперь же он звучал резко, как лезвие бритвы, когда она объяснила, что до возвращения меня с войны за нужды семьи будет отвечать она.

Я был потрясен силой, скрывающейся за маской кабуки Юки. Никогда не знаешь, что она скрывает, ведь она изображает то, как хочет, чтобы ее воспринимали люди. Таким образом, она всегда обманчива… естественно. Насколько знаю, Юки - воплощение всех женских добродетелей: нежный солнечный свет и заботливая доброта. Но я видел свою любовь такой, какой она хотела, чтобы я ее видел, а не такой, какой была на самом деле.

Настоящая Юки - онна-муся - легендарная женщина воин-бусидо, обученная владению оружием, чтобы защищать свой дом, семью и честь, пока ее мужчина находится на войне. Я знал, что моя семья будет в безопасности… под защитой этой нежной, любящей, храброй и яростной маленькой женщины. Я не мог сильнее уважать эту невероятно красивую женщину.

У меня есть десять дней, прежде чем меня должны посадить в автобус до Нидлса. Повестки о призыве раздавали партиями, в основном потому, что власти знали, где нас найти… ведь мы все сидим за колючей проволокой. Соответственно, нас забрали одним махом - так проще организовать транспортировку.

Такой подход не очень хорошо воспринимался в лагерях, где существует массовое и вполне понятное движение сопротивления призыву. Имею в виду, что многие из нас считают, что требование сражаться за страну, так основательно разрушившую наши жизни, немного не к месту. Но остальные из нас хотели доказать, насколько несправедливо наше заключение, став лучшими солдатами, какими только могут. Я был в той группе.

Моей первой проблемой стало найти кого-то, кто взял бы на себя мои обязанности учителя. В конце концов, я обнаружил, что старик, целыми днями сидевший на ступеньках казармы, до депортации работал инженером в «Локхиде». Он знал о моей ситуации, потому что подслушал мой разговор. Также он знал, что я наладил работу с детьми. Так что, я разыграл с ним карту, мол «ухожу на войну», и он в конце концов сдался.

Ситуация с Юки - совсем другое дело. Мы обсуждали, как ей развестись с Сакамото, чтобы она могла выйти замуж за меня. Их церемония была буддийско-синтоистским обрядом, а не христианским. Следовательно, религиозные обязательства, связанные с традиционными христианскими церемониями, к ней не относятся.

Соответственно, вопрос заключается в том, как Юки может расторгнуть буддийско-синтоистский брак? Решение простое: буддисты не рассматривают брак как таинство, как это делают христиане. Вместо этого они понимают его как санкционирование Буддой прагматического соглашения между двумя людьми о вступлении в брак. Что, если рассмотреть это с рациональной точки зрения, сводит решение о браке во всех случаях к одному: по сути, оба человека соглашаются быть вместе всю жизнь.

Так что, у буддистов для расторжения брака требуется просто взаимное согласие. Поэтому вопрос заключается в том: «Согласен ли Садо, по сути, расторгнуть брак, дав согласие на депортацию своей жены, в то время как сам остался в Лос-Анджелесе, что представляет собой непростительное нарушение верности в любой культуре, а не только в буддизме». Если да, то он и Юки - де-факто разведены по обоюдному согласию, поскольку единственным желанием Юки было увидеть, как её муж горит в аду.

Тем не менее, нам все равно требовался кто-то, чтобы официально подтвердить эту интерпретацию. Юки назвала мне имя того, кто проводил ее свадебный обряд. Он - буддийский священник-мирянин в старой общине Лос-Анджелеса. То есть, он - не монах. Так что, этого священника, скорее всего, забрали вместе с остальными, когда правительство проводило облаву в Маленьком Токио.

Я - член лагерного совета, следовательно, у меня есть полномочия просматривать список жителей лагеря, что было не так просто, как можно предположить, потому что в нем перечислено семнадцать тысяч имен. Но он отсортирован по алфавиту, и одно из имен состояло из одного слова: Бхикху. Бхикху - это не имя. Это - титул буддийского священника, не являющегося монахом.

Мы с Юки разыскали его в столовой. Я ожидал увидеть сморщенного старика, как в фильме «Шангри-Ла». Но этот парень, с аппетитом уплетавший лапшу со свининой, был, вероятно, лет пятидесяти. Мы вежливо подошли к нему. Он поднял глаза, и я понял, что перед нами святой человек, как бы неуместно он ни выглядел, сидя на деревянной скамейке в футболке и брюках-чино.

У него - спокойные, добрые глаза. За ними скрывалась значительная самосознание. Мы с Юки поклонились, и она сказала:

— Можете уделить нам минутку, Обоусан?

Он отложил палочки и внимательно ждал. Юки продолжила:

— Два года назад вы проводили нашу свадьбу - мою и Садо Сакамото. Он нарушил наш брачный договор, позволив поместить меня сюда, в то время как сам остался в Лос-Анджелесе.

Священник ничего не сказал, лишь кивнул. Тем не менее было очевидно, что он знает о ситуации Юки, что не удивительно. В таком сплоченном сообществе как наше, нет секретов, а поступки Сакамото особенно предосудительны в японской культуре.

Юки продолжила:

— Поскольку я больше не хочу быть замужем за ним, а он бросил меня здесь, - она обвела рукой все вокруг, - освобождает ли это меня официально от нашего брачного договора в глазах Будды?

Священник спросил:

— Вы сообщали мужу о своих намерениях?

Юки ответила:

— Я написала ему несколько писем, где выразила свое недовольство тем, что меня бросили. Но он мне не ответил.

Священник спросил:

— Сколько времени прошло с момента первого письма?

Юки просчитала в уме месяцы и ответила:

— Почти два года - я написала ему, как только прибыла сюда, а он так и не ответил. Как будто я для него ничего не значу.

Казалось, священник погрузился в свои мысли. Словно мысленно изучал этот вопрос. Наконец, он сказал:

— Поскольку вы выразили желание расстаться с ним, а он не ответил в разумный срок, по умолчанию можно предположить, что он согласен с вашей просьбой. Однако остается один практический вопрос.

Юки осторожно спросила:

— И что это за вопрос, Обоусан?

Священник ответил:

— Зарегистрирован ли ваш брак в канцелярии округа Лос-Анджелес?

Вот это было именно то мирское мышление, которого можно было бы ожидать от адвоката, а не от буддийского монаха. У этого парня острый как бритва ум.

Юки сказала, пытаясь сдержать свою радость:

— Этого так и не случилось, потому что на следующий день был Пёрл-Харбор, и доступ ко всем государственным услугам стал для нас закрыт.

Я подумал, что из того мрачного дня вышло хотя бы что-то хорошее.

Священник тихо сказал:

— Тогда в глазах Будды вы больше не состоите в браке, а в глазах гражданских властей вы никогда и не были женаты. Я могу предоставить письменное заявление об этом, если хотите. Это все, что вам нужно?

То что надо… Я нетерпеливо выпалил:

— Меня призвали в армию, и на следующей неделе я уезжаю. Можете ли вы поженить нас, прежде чем я уеду?

Я услышал, как Юки ахнула, и повернулся к ней. Я взял две ее изящные ручки в свои и сказал:

— Хочу сделать тебя моей законной женой, прежде чем уеду. Согласна ли ты?

Глаза Юки сияли, когда она сказала:

— Все, чего я когда-либо желала, - это быть твоей женой.

Вот так все и случилось… Мы с Юки стояли в нескольких шагах от входа в школу, выбрав это место потому, что в пустыне Сонора очень мало синтоистско-буддийских святилищ. Кроме того, это - самое большое здание в лагере. Плюс ко всему, мы с Юки оба там работаем. Присутствовали мой отец, мать, сестра и все учителя из школы, включая двух парней из братства. Родители Юки находились за колючей проволокой в Манзанаре, поэтому прислали свои извинения и наилучшие пожелания.

Синтоистские свадьбы - дело глубоко личное. Но мы были в концентрационном лагере, поэтому на невесте не было традиционных кимоно или фаты. Юки была в своем поношенном платье, а я - в единственных рубашке и брюках. Мы прошли ритуал очищения Сан-Сан-Ку-До, в ходе которого обменялись тремя чашками сакэ, и я произнес обеты.

Затем все гости свадьбы выпили сакэ в знак благословения. Священник и мой отец принесли подношение ками, поблагодарив их за благословение, а мы с Юки обменялись кольцами. Мир, в котором проходила наша свадьба, был далек и чужд той культуре, из которой она происходит. Но эффект - тот же. В глазах нашей религии и по юридическим положениям американского закона Юки стала моей женой, и теперь я мог поцеловать невесту.

Медовый месяц проходил не в Палм-Спрингс и даже не в голливудском отеле «Рузвельт». В ту ночь нам разрешили поставить наши раскладушки рядом, так как официально мы женаты. Позже Юки сказала, что, хоть мы провели нашу брачную ночь, зажатые в тесном пространстве с девяноста людьми, это - бесконечно лучше того, что пришлось ей пережить после своей первой свадьбы.

У меня не было никаких мыслей об этом, кроме образов насилия и жажды мести.

Это не означало, что мы с Юки не смогли вступить в брачные отношения. Здоровым людям нужен секс, поэтому как внутри, так и за пределами лагеря были предусмотрены уединенные места, куда пары могли прийти, чтобы удовлетворить свои человеческие желания. Все понимали, для чего нужны такие места, и соблюдали необходимые границы.

Было ясно, что если двух человек увидят входящими в такое место, им будет предоставлена необходимая приватность, так как попытка подглядывать за любовными утехами считалась крайним нарушением приличий. И наоборот, это было похоже на премьеру в кино, если кто-то из наших охранников, которые сами были еще детьми, замечал пару, крадущуюся, чтобы заняться любовью, они собирались вокруг, смеялись и обменивались комментариями.

Одним из самых популярных мест для любовных утех являлась пристройка, где хранятся принадлежности для обустройства лагеря и другие необходимые вещи. Там были большие мягкие мешки с овсом и пшеницей, на которых можно было лечь, и относительная прохлада земляного пола. Итак, на следующий день мы с Юки уединились в одном из таких мест. Несколько японцев незаметно расположились поблизости, чтобы никто нас не побеспокоил.

В некотором смысле этот старый, обветшалый сарай был очень романтичным. Внутри темно и значительно прохладнее, чем снаружи. Воздух наполняет запах хранящихся там специй, а небольшие лучи света, проникающие сквозь щели, освещают тьму, словно японские фонари.

Настал момент скрепить нашу связь, и я был ужасно нервничал. Я - японец, от которого ожидается доминирование в сексе. Но я - двадцатиоднолетний девственник. Ладно… это - не по моей воле, а следствие того, что единственная женщина, которую я когда-либо любил, отдана другому мужчине. А затем я провел два года за колючей проволокой.

Однако факт остается фактом: я неопытен. В то же время моя молодая жена невольно была экспертом во всех формах плотских утех. Так что, никакого давления на меня не было. Тем не менее, я знал, как надо целоваться, и именно так решил начать процесс. Я закрыл дверь и повернулся к Юки. Она была красива до замирания сердца, стоя в своем простом хлопковом платье, ее утонченное японское личико обрамляли густые длинные волосы.

Я притянул ее к себе, и она вжалась в меня так, словно у нее нет костей. Я знаю, что женщины гораздо гибче мужчин, но она словно стала частью меня. Я еще раз взглянул в огромные, умные глаза моей жены, и затаившийся в них голод был пугающим. Наши губы встретились, и Юки издала почти дикий стон наслаждения. Казалось, она ждала этого момента еще до того, как начались неприятности.

Наши губы соприкоснулись, рот Юки широко раскрылся. Затем она издала нечленораздельный звук и потянула меня вниз, на один из тюков овса. Наступил момент неловкости, когда она сняла трусики и лихорадочно расстегнула мои брюки. Затем та часть меня, что никогда не испытывала этого ощущения, погрузилась в тепло и смазку.

Когда речь заходит о сексе, слово «необузданный» имеет многозначные коннотации. Но это - единственный способ, которым я могу описать то, как Юки отдалась мне. Я был озадачен. Может, ВСЕ женщины ведут себя так? На самом деле… мне, наверное, повезло, что раньше я никогда не занимался сексом, потому что моя неопытность значительно замедлила мой оргазм.

Я знал, что мне делать. В смысле, движения инстинктивны, а парни делятся об этом. Но мои движения были скромны. Со своей стороны, Юки обеспечивала всю активность. Она извивалась, выгибалась, кричала и дрожала без слов. Затем она снова двигала бедрами навстречу мне.

Это продолжалось бесконечно долго: Юки брыкалась, кричала и дрожала. Наконец, я посмотрел на ее лицо. У нее было измученное выражение лица той, кто вот-вот сойдет с ума. Она была измотана.

С отчаянной настойчивостью жена начала умолять меня:

— Кончи, Сэбби, ты должен кончить в меня СЕЙЧАС ЖЕ. Я больше не могу. Пожалуйста, кончи. ПОЖАЛУЙСТА!!!

Должно быть, эти слова были волшебными, потому что я долбил хрупкое тело своей новой жены так, словно пытался ее сломать. Тем временем она принимала меня по рукоять, истошно хрипя, пока я кончал.

Я скатился с Юки и лег рядом с ней, пытаясь отдышаться. Она лежала, ее восхитительная грудь энергично вздымалась и опускалась, а соски были похожи на маленькие коричневые желуди. В себя она приходила медленно, словно была где-то очень давно и далеко отсюда. Я посчитал это хорошим знаком. Должно быть, ей понравилось. Да, знаю, что тогда я был донельзя наивен.

Затем ее невероятные широко распахнутые глаза сфокусировались, и она удивленно спросила:

— Что ты со мной сделал? Никогда в жизни я не испытывала ничего подобного.

Я неловко пожал плечами и ответил:

— Не знаю. Я никогда раньше не занимался сексом.

Юки заплакала и сказала:

— Теперь ты подумаешь, что я - шлюха? Все время, что была с этой ужасной свиньей, я представляла, что это - ты, и это помогло мне выжить. Тот факт, что наконец-то это НА САМОМ ДЕЛЕ ты, сводит меня с ума от желания.

Я рассмеялся и сказал:

— Это лишь напоминает, что мне есть над чем поработать. Однако я быстро учусь и намерен хорошенько попрактиковаться перед отъездом. Я люблю тебя и всегда любил. Это никогда не изменится.

А следом добавил самым искренним тоном:

— Часть радости брака заключается в том, чтобы объединить наши разные опыты в одной совместной жизни. Могу добавить, что ты многое узнала о сексе, хотя и вопреки своей воле, и привносишь это в брак. Я был бы полным лицемером, если бы не рассматривал твой энтузиазм и сексуальные способности как бонус.

С этими словами моя жена повернулась на бок, прижалась ко мне своими маленькими, круглыми, твердыми как камень ягодицами, обхватила меня руками и сказала:

— Обнимай меня, пока я не привыкну к мысли, что это ты.

Я полежал так некоторое время, вдыхая соблазнительный запах жены и чувствуя ее легкие подергивания. Я подумал, что она, возможно, уснула. Но возникла новая проблема. У меня встал член, который, должно быть, забирал на себя девяносто процентов крови в моем теле. И он застрял в щели ее восхитительной круглой попки.

Я пытался придумать, как сдвинуть Юки, когда она пошевелилась, и то, что было неловким тыканием в щель между ягодицами, превратилось в чрезвычайно возбуждающее тыкание в ее половые губы. Едва я коснулся входа в ее дырочку, как Юки громко простонала:

— Ааааа, да, вот так, - и выгнула спину, прижав ко мне свою попку, и я внезапно оказался по самую рукоять в очень горячей и мокрой киске.

Это вызвало всхрап грандиозных масштабов, и Юки повернула голову, чтобы посмотреть на меня, глаза ее были широко раскрыты и затуманены страстью. Она громко застонала, перекинула верхнюю ногу через мою и прижалась ко мне спиной так, что в основном лежала на мне.

Затем ОНА начала яростно прижиматься ко мне в неистовых толчках, закончившихся где-то через 30 секунд ее громким криком:

— О, Боже, ДААААА!!!! - и частая дрожь началась снова. Это было так, словно ее било током.

Пока моя жена переживала свой оргазм, ее ягодицы судорожно прижимались к нижней части моего живота, а ее влагалище слегка подрагивало и пульсировало. Юки была опытна в сексе. Но я быстро наверстывал упущенное. Наконец, она просто легла на меня, тяжело дыша.

Я все еще был тверд как камень, но у меня не было желания кончить. Я просто хотел боготворить ее. Не мог себе представить, какой женский дух и внутренний огонь способны породить такую сексуальность. Я медленно вышел из нее, и она громко застонала.

Моя жена скатилась с меня и легла на наш большой мешок с овсом. Я приподнялся на локте и посмотрел в прекрасное лицо. Она опять смотрела на меня с опаской. Потребуется время, чтобы рассеять зловещую тень ее прежнего брака. Я сказал:

— Ты - гораздо больше того, что я заслуживаю. Я верю в это и буду дорожить тем временем, что мы проводим вместе.

Юки посмотрела на меня как на идиота, и весело сказала:

— Ты - мой, и я никогда тебя не отпущу. Мы будем вместе всегда.

***

Моя жена и вся моя семья провожали меня на автобус до Нидлса. Сохранять нашу бесстрастную синтоистскую маску было для всех мучительным. Я поцеловал Юки в последний раз и поспешил вверх по ступенькам в «Грейхаунд». Мне пришлось действовать быстро, потому что моя маска сползала, и все, кто меня провожал, знали об этом.

Нас было восемнадцать человек, рассредоточенных на тридцати местах. Оглядевшись, я понял, что в двадцать один год я - самый старший в группе. Большинство остальных были еще подростками. Все мы были погружены в свои мысли.

Рядом со мной у окна сидел парень, пытаясь выглядеть «гаман» - это японское слово, означающее гораздо больше, чем просто «стойко». У него это совершенно не получалось. Мне понадобятся друзья, если я хочу это пережить. Поэтому я повернулся к нему, протянул руку и сказал:

— Сэмми.

Мы использовали наши англизированные имена, когда находились вне сообщества.

Это, казалось, вернуло его к реальности. Он ответил:

— Айк.

Итак, еще один Ичиро. Так звали моего лучшего друга.

Я спросил, откуда он, и он ответил:

— Салинас.

Вау!! Это - фермерский городок далеко на севере, недалеко от Монтерея. Они и впрямь заперли всех японцев на Западном побережье.

Оказалось, что несколько парней в автобусе были друзьями Айка. Все они были на три года моложе меня и неженаты. Так что, мы отличались по социальному положению. Но все отправлялись в путь в пугающую неизвестность, и было приятно, когда рядом с тобой есть несколько дружелюбных знакомых, пока занимаешься этим.

Поездка из Постона в Нидлз по современным шоссе занимает всего час. Но в те времена дорога была грунтовой. Так что, прошло почти три часа по ухабистой дороге, прежде чем нас высадили в центре подготовки. Это был временный ангар полукруглого сечения из гофрированного металла, наспех сооруженный для приема японских призывников из Постона.

Внутри были столы и барьеры, предназначенные для того, чтобы как можно быстрее провести нас от входной двери к задней двери ангара. Все шли в одних трусах, сложив одежду в коричневые бумажные пакеты. Там прослушали мое сердце, грубо поманили меня и велели покашлять. Всего через двадцать минут мы вышли за дверь и сели в поезд.

Нас всей группой загнали в один и тот же «специальный» вагон. Специальность была в том, что в нем были солдаты, и чтобы никто из нас не мог выпрыгнуть. Путь пролегал через Аризону, Нью-Мексико, Техас и Луизиану, и наконец, мы оказались на большом вокзале в Хаттисберге, штат Миссисипи. Возможно, он и произвел впечатление на Айка и его друзей, но это было ничто по сравнению с Юнион-Стейшн в Лос-Анджелесе.

Сама поездка длилась почти два дня, и все мы были в измученном, бессонном оцепенении, когда вышли в летнюю жару и влажность Хаттисберга. Для тех из нас, кто был из Постона, это являлось глотком свежего воздуха, так как температура была комфортной - 29 градусов, на 20 градусов ниже, чем мы привыкли.

Нас погрузили в двух с половиной тонные грузовики и отвезли в лагерь, находившийся в 20 милях от города. Когда мы прибыли, кадровые офицеры поспешили выстроить нас в ротную колонну. Призывники, все еще в гражданской одежде, были японцами. Кадровые офицеры, сержанты и инструкторы по строевой подготовке все были белыми. По множеству красочных терминов, которые они использовали, было ясно, что они думают о нас… причем, «обезьяны» - наименее оскорбительные из определений.

Нам рассказали, как будут выглядеть следующие шесть часов, пока будут обрабатывать - громко, должен добавить. Это усилило эффект запугивания. Японцы, как правило, воспринимают крик как агрессивную враждебность, и, возможно, так оно и было. Но, похоже, в том месте все именно так и общались.

Нас призвали, потому что 100-й пехотный батальон, состоявший из солдат-нисэй из Национальной гвардии Гавайев, с ноября 1943 года сражался в Италии. Эта часть совершила столько героических поступков и понесла такие ужасающие потери, что стала известна как «Батальон Пурпурного Сердца». На самом деле, в конце концов 100-й батальон потерял в четыре раза больше личного состава из-за ранений и погибших в бою.

Поэтому в качестве пополнения для 100-го батальона армия начала призывать на службу солдат-нисэй. В ходе этой мобилизации из лагерей было призвано 4 000 добровольцев и призывников-нисэй. Таким образом, 100-й батальон стал первым батальоном целого полка американских солдат японского происхождения, названного 442-й полковой боевой группой.

Командир и офицеры ротного звена 442-го полка были белыми. Сержанты и рядовые были нисэй. В 442-м полку было три пехотных батальона, а также 522-я рота полевая артиллерии и 232-я инженерная рота. Воссозданный 442-й полк сражался в Италии с момента высадки в Анцио и добился впечатляющих результатов. Мы были ребятами, чей девиз: «Go for Broke» («Идти ва-банк»).

Почему именно этот девиз? Ну… мы чувствовали, что нам нечего терять, после того как нас причислили к вражеским пришельцам, лишили гражданских прав, а затем отправили в концентрационный лагерь. Поэтому старый крик игроков в кости «иду ва-банк» показался уместным… победа или смерть, середины для нас нет.

К 1944 году базовая подготовка длилась от трех до семи недель, в зависимости от специальности. У нас было семь недель и даже больше, потому что за границей было только одно развернутое подразделение, куда нас могли отправить, и ребята из отдела материально-технического обеспечения все еще разрабатывали детали пополнения. Дополнительная специализированная подготовка означала лишь больше тактических занятий и времени с боксерской палкой (с мягким наконечником). Позже в Вогезах это неожиданно окупилось.

Для обычного новобранца условия жизни в лагере Шелби были бы мучительными… спать в душных казармах с кучей незнакомцев. Однако для нисэй из лагерей это было обычным делом: именно так они и жили последние три года.

Я всегда был педантичен, что прекрасно соответствовало армейской концепции дисциплины. Для кадровых офицеров полезно узнать, что многое из того, что им приходится прививать белым новобранцам, уже заложено в нас, японцах. например, внимание к деталям, чистота и аккуратность, даются нам естественно. Поэтому наши кровати застелены настолько туго, что брошенная монетка пружинно отскакивала от них, шкафчики для вещей идеально выровнены, а ботинки аккуратно составлены под кроватью.

Помимо армейской дисциплины… На базовом курсе нас учили обычным пехотным навыкам, тактике, стрельбе и специальным навыкам, таким как метание гранат. Именно в то время я познакомился с автоматической винтовкой Браунинга, также известной как BAR. Думаю, это потому, что я - выше остальных, а режим тренировок наконец-то накачал мне мускулы, и по какой-то причине капитан и сержант оба решили, что именно я должен быть тем в моем отряде, кто справится со «Зверем».

«Зверь» был длиной метр двадцать и весил девять килограмм. В то время как M1 Garand, бывшая стандартной пехотной винтовкой того времени, на пятнадцать сантиметров короче и весит около пяти килограмм, BAR - автоматическое оружие взвода, делающее 600 выстрелов в минуту по сравнению с пятьюдесятью у Garand. стандартный магазин «Зверя» вмещает всего двадцать патронов, поэтому на нем есть переключатель режимов, позволяющий стрелять как в полуавтоматическом, так и в полностью автоматическом режиме.

«Зверь» уничтожает цели, в которых остальные члены отряда могут лишь проделать дырки. Но магазин опустошается примерно за пять секунд. Поэтому приходится носить с собой много запасных магазинов. Во время марш-бросков BAR и всех запасные патроны создают значительную нагрузку на мои плечи и колени. Но тогда я был молод и полон энергии, и боль от ношения груза была для меня предметом мужской гордости. В двадцать один год никогда не задумываешься о долгосрочных последствиях собственной глупости.

На базовом курсе и последующем курсе индивидуальной продвинутой подготовки (AIT) я завел несколько друзей, что для меня было необычным. В детстве я был интровертом, любил читать и мечтать, не входил в компании. Был по натуре серьезным, поэтому никогда не гулял на детской площадке, общаясь с другими ребятами. Шумные игры не привлекали меня. Юки тоже была такой. Именно поэтому с самого сначала мы так сблизились.

Потом, позже… все в лагерях были в психологической изоляции. Происходило слишком много дерьма, чтобы открываться другим. Вот почему то, что муж Юки позволил себе бросить ее одну и без друзей в одном из этих мест, было столь отвратительным актом трусости. Юки не к кому было обратиться. В этом ужасной одиночестве мог выжить только сильный.

В лагере Шелби у меня появился круг друзей. В пехотной подготовке особое внимание уделяется командной работе, поэтому естественно сближаться с тем, с кем сталкиваешься на грани жизни и смерти. Особенно я сблизился с Айком - добрым и простым человеком. Ситуация в его семье была похожа на мою, они были фермерами-огородниками на маленьком клочке земли посреди нигде, пока не прибыли власти, и мать, отец и шестеро братьев и сестер не были увезены в Постон.

К тому же, на удивление - по крайней мере, для меня – я стал гораздо жестче и реалистичнее в отношении мира и всех тех засранцев, что его населяют. Сюда входит большая часть наших белых офицеров, казалось, делившихся на две категории: либо нарциссы, либо дураки… иногда и то, и другое. Уверен, что кадровые офицеры были исключением, а не правилом. Большинство белых парней в строю - нормальные ребята. Но нашим офицерам не нравилось командовать полком «япошек», поэтому они относились к нам, как к низшему сорту.

Лучшие из офицеров придерживались установленного сценария, и их решения было легче принять… какими бы бессмысленными они ни были. Офицеры, с которыми у меня было больше всего проблем, - это те, у кого в голове крутится фильм, где они - смелые и отважные герои. Лидером этого культа был Паттон, но, по крайней мере, он был умен. А те, кто руководил нами, были такими идиотами, что могли всех нас погубить.

Свое мнение я держал при себе, если поблизости находился кто-то из белых офицеров, но не стеснялся делиться мыслями о том, как с нами обходятся, с ребятами из моего взвода. Поэтому распространилась молва, что я – тот парень, что понимал, как все устроено. Недовольство обычно приводит к неприятностям. Однако в моем случае моя репутация человека, способного выступить от имени взвода, привела к повышению до сержанта.

Это был неожиданный бонус, так как давал мне право голоса в вопросах, затрагивающих мою жизнь. Что еще важнее, это сопровождалось повышением зарплаты. Я отправлял Юки каждый цент, который мог сэкономить, потому что она ни на минуту не покидала моих мыслей. Мы писали друг другу, но нерегулярно, и было мучительно осознавать, что я могу не увидеть свою возлюбленную многие годы… или никогда… что намного превосходило всякий страх смерти. Такова цена, которую платит каждый солдат.

Юки писала, что жизнь в лагерях становилась легче, поскольку правительство осознало, что вполне нормальные американские граждане японского происхождения, такие как моя жена и семья, не являются потенциальными диверсантами и представителями «пятой колонны». Конечно, нам, японцам, некуда идти, если бы мы покинули лагеря. Наши дома и предприятия перешли в другие руки, да и не похоже, что в центре дикой местности, где располагаются все эти лагеря, есть много оплачиваемой работы.

Тем временем в лагере Шелби началось оживление, поскольку армия приступила к подготовке к отправке очередной партии пополнения. Конечно, нас могли направить только в полностью японский 442-й пехотный полк, в то время находившийся недалеко от Рима.

Ни одна из частей нисэй не отправлялась на Тихий океан. На тихоокеанском театре военных действий есть лишь несколько японцев - большинство в роли переводчиков или шпионов, - и все они с Гавайев. Однако правительство могло довериться нам в выполнении нашего долга в отношении немцев. Это привело некоторых из нас - э-э-э! меня - к вопросу, почему американцы немецкого происхождения воюют в Европе. Но я всегда бормотал это себе под нос, поскольку знал, каков будет ответ.

К тому времени наступил конец июля, и ходили слухи, что планируется что-то важное. Поэтому 442-й полк нуждался в срочном пополнении. То есть, нами. Поэтому 23 июня 1944 года нас погрузили на пароход Abner Doubleday в Хэмптон-Роудс – ни хрена себе… названный в честь изобретателя бейсбола, бывшего также генералом Гражданской войны. Моя рота была среди нисэйского пополнения, должного восстановить 442-й полк до полного боевого состава. Он потерял много людей в боях под Анцио и Римом.

Трюм десантного корабля «Либерти» невозможно описать. Нас было 550 человек в огромном душном помещении, на койках в восемь ярусов. Само собой, о личной жизни не могло быть и речи, а скука была запредельной. Путь длился почти две недели со скоростью восемь узлов. Единственным развлечением для нас было наблюдение за тем, как наши эсминцы время от времени засыпали глубинными бомбами какую-то тварь, которую они обнаруживали скрывающейся в глубинах океана.

После этого эскортные корабли рыскали вокруг, словно стая охотничьих собак, проверяя, что добыча мертва, в то время как торговые суда на цыпочках проходили мимо этого места. У нас на корме стояла сто двадцати семимиллиметровая автоматическая пушка, а на носу – семидесяти шестимиллиметровая, плюс четыре «Эрликона» для противовоздушной обороны. Так что, у нас было чем защищаться. Но приходилось полагаться на эсминцы, чтобы держать «волчью стаю» на расстоянии,

Мы прибыли в Чивитавеккью и обнаружили огромный военный лагерь. Было ясно, что что-то назревает. Но никто из нас, новобранцев, не имел об этом ни малейшего представления. 100-й полк уже потерял столько, что остатки третьего батальона были сведены в состав Гавайского сотого, ставшего Первым батальоном 442-го полка. Второй батальон состоял из опытных солдат, прошедших боевые действия в Италии, а наши пять рот новобранцев стали новым Третьим батальоном.

Ветераны относились к нам вежливо, но было также ясно, что они нам не доверяют. По крайней мере до того, как мы докажем свою состоятельность. У нас было две недели на слаживание, чтобы мы все познакомились друг с другом и наладили тактическое взаимодействие. Поначалу было тяжело, но к концу уже невозможно было отличить ветеранов от новобранцев… как минимум, пока в нас никто не стрелял.

Затем нас опять погрузили на десантные корабли, и мы все направились на север. Прибыли сюда в составе конвоя. Но это скопление судов было чем-то особенным. Это была армада военных кораблей с крупнокалиберными орудиями и десантных судов, растянувшихся насколько хватало глаз. Над головой висели заградительные аэростаты, и время от времени пролетали рои двухмоторных бомбардировщиков, создавая впечатление, что место, куда мы направляемся, вот-вот подвергнется массированному обстрелу. Таково было начало операции «Драгун» - вторжения в южную Францию.

***

30 сентября 442-й полк высадился в Марселе. Стратегической целью операции «Драгун» было создание второго фронта, который в конечном итоге должен был соединился с силами, наступающими на юг с плацдармов высадки в Нормандии. Затем мы должны были объединились и полностью вытеснили немцев из Франции.

Операция «Драгун» увенчалась большим успехом, главным образом потому, что все лучшие дивизии Вермахта находились на севере, под Парижем. Так что, мы сражались с добровольцами из «Остлегионе» и призывниками из самых низов. К сожалению, на юге осталась одна первоклассная дивизия - 11-я танковая дивизия. Наша 36-я дивизия, к которой были приданы «Ва-банк», вытянула короткую соломинку. Итак, мы сражались с ними. Такова была история моей жизни.

Конечно, рядовой солдат не видит общей картины. Ты маршируешь, разбиваешь лагерь и сражаешься, и твоя единственная проблема - это странная, почти клейкая грязь и постоянный дождь. Перемещения армий или даже небольших подразделений - это проблема, никогда не приходящая тебе в голову. Твое понимание вещей ограничено тем, что ты видишь и переживаешь… вот и все. И ты не видишь почти ничего, кроме того, что находится прямо перед тобой.

Ты просыпаешься после беспокойного сна с мыслью: Сегодня может быть день моей смерти, что довольно тяжело для парня, которому скоро исполнится 22 года, а потом проводишь остаток своего несчастного времени, дрожа под дождевиком и пытаясь выжить. У тебя есть друзья, с которыми можно поделиться своим опытом, что в какой-то степени утешает. Вы подшучиваете друг над другом и дурачитесь, чтобы отогнать осознание того, насколько смертельно опасна ситуация. Но от реальности невозможно уйти надолго.

Первоначальное развертывание 442-го полка было направлено на Эспиналь. Это - в 500 милях к северо-востоку от плацдарма высадки, находившегося недалеко от Сен-Тропе. Наши первый и второй батальоны были отправлены на двух с половиной тонных грузовиках. Но это - ветераны. Третий батальон мчался по долине Роны в странного вида вагонах типа «40/8» (40 человек или 8 лошадей).

У некоторых были крыши, защищающие от постоянного моросящего дождя, у других - нет. Мой вагон был явно из тех, что используются для перевозки лошадей. К счастью, после Санта-Аниты у меня уже есть богатый опыт жизни в стойле. Что общего между мной и лошадьми?

Прежде чем отправить на линию фронта, нам дали трехдневную передышку. Затем нашим ветеранским первому и второму батальонам приказали захватить ключевой железнодорожный узел Брюйер. Мой батальон находился в резерве позади первого батальона, который, как я уже упоминал, был ранее гавайским сотым. Тем временем 522-й батальон полевой артиллерии обеспечивал огневую поддержку, а 232-я саперная рота выполняла свою обычную роль, обезвреживая мины и устраняя заграждения на дорогах.

Именно во время атаки на Брюйер все мы впервые столкнулись с воздушными взрывами на деревьях. Они были особенно коварным средством усиления боевой мощи, поскольку на солдат внизу сыпались осколки и деревянные щепки. Я отчетливо помню, как проходил мимо одного из призывников из Салинаса, которого длинная ветка дерева пригвоздила к земле, как насекомое в витрине коллекционера. Он кричал, но было ясно, что это продлится недолго, поскольку дерево пробило ему живот и вошло в землю.

Немцы также были коварны. После первоначальной атаки они притворялись мертвыми. Затем, когда атакующие силы проходили мимо, несколько отчаянных бойцов вскакивали и опустошали свои «Шмайссеры» в войска поддержки. Эта тактика позже имела для нас тяжелые последствия.

В первый день большую часть работы проделали первый и второй батальоны. Нам предстояло пролить первую кровь во второй. Ночью третий батальон был направлен вокруг левого фланга главной линии обороны немцев, упиравшейся в конусообразный холм. Оттуда мы заняли позиции в левом тылу противника. Было настолько холодно, что даже у мифической медной обезьянки отмерзли яйца. Однако разводить костры мы не могли, потому что должны были сохранить элемент неожиданности. Нам оставалось лишь терпеть.

Нервное ожидание первого боя - уникальный опыт. Ты не можешь представить, что завтра может стать твоим последним днем, потому что в 21 год уверен, что ты бессмертен. Поэтому вместо этого ты сосредоточиваешься на том, чтобы не подвести товарищей. Это то, что в тебе воспитывают армейская подготовка и дисциплина. Всю бессонную ночь я провёл, сидя в окопе и думая о Юки. Этого мне было достаточно.

Мы построились под холодным моросящим дождем в предрассветных сумерках. Едва услышав начало условной ложной атаки двух других наших батальонов, мы начали внезапную атаку с тыла холма, крича как сумасшедшие. Наше внезапное появление в немецком тылу вынудило потрясенную группу фрицев покинуть свои выгодные позиции и спуститься с другой стороны холма прямо на орудия второго батальона. И с потерей высоты… стратегически важные деревни Бельмон и Биффонтен перешли в наши руки.

Бои были кровопролитными. Некоторые из пострадавших были ранены, но не госпитализированы. Я, например, получил свою первую медаль в Бельмоне. BAR был изобретен для обеспечения того, что французы называли «feu-de-marche» - огонь на ходу. Идея в том, что враг не высунет голову, чтобы стрелять в ответ, если на него летит достаточное количество пуль. Моя задача состояла в том, чтобы обеспечить этот огонь.

Итак, я шел вверх по проклятому холму впереди своего взвода, стреляя с бедра из BAR в автоматическом режиме. Это был огонь на подавление, а не прицельный. Поэтому я расходовал обоймы так быстро, как только мог. Это, естественно, привлекло внимание немцев, находившихся не в той зоне, что обстреливал я.

Одно из того, что не показывают в военных фильмах, - постоянные пронзительные свистящие звуки, издаваемые пролетающими мимо пулями. Я слышал злобное «Фьють! Фьють! Фьють», словно мимо моей головы пролетал рой пчел, когда вдруг раздался звон! И с меня слетела каска.

Я не был в состоянии отметить эту потерю, потому что потерял сознание. К тому моменту мои ребята уже достигли вершины холма, крича: «Банзай!!», что - не нечто, придуманное пропагандистскими комиксами Второй мировой войны. Это означает: «Десять тысяч лет» и впервые было использовано во время Русско-японской войны. Это - наш эквивалент: «Да здравствует король», или, в нашем случае, «Император».

Вместо того чтобы стыдиться нашего наследия, мы его приняли. Давали понять и друзьям, и врагам, что мы - американцы японского происхождения. У нас в крови - кодекс Бусидо. Полагаю, нам тоже есть что доказывать. И захват хорошо укрепленной позиции был одним из способов заявить об этом. Может, это - дух самурая, а может, просто нечего терять. Но те четыре дня боев привели к получению благодарность части в приказе президента.

Первое, что я узнал обо всем этом, - это когда открыл глаза, растерянный, и увидел обеспокоенное лицо моего приятеля Айка, с ужасом смотрящего на меня. Меня мгновенно охватила тревога. Должно быть, я ранен.

 Ты стараешься не думать о последствиях, но всегда осознаешь, что есть масса способов получить пулю. И от большинства из них не выжить.

Я медленно пошевелил руками, затем ногами. Казалось, все на месте. Но макушка просто разрывалась от боли. Я осторожно потрогал ее, и моя рука оказалась в крови! Мне нужно добраться до медицинского пункта. Я начал подниматься на ноги, но Айк, прошедший подготовку медика, велел лежать неподвижно, пока ко мне не подойдут санитары.

Последнее, чего я хотел, - это чтобы меня на носилках доставили в передовой пункт медицинской помощи. Дорога настолько ухабистая, что приходится объезжать препятствия под обстрелом, и можно оказаться в худшем состоянии, чем изначально. Я не чувствовал себя так уж плохо. Поэтому продолжил вставать. Айк достал мою каску. В ней была дыра спереди и сзади, у самой макушки.

Он деловито сказал:

— Пуля задела макушку и проделала небольшую ямку. Наверное, у тебя сотрясение мозга, но ничего такого, с чем нельзя было бы жить. - Он рассмеялся и добавил. - Но у тебя навсегда останется шрам.

Я сказал:

— Дай руку, приятель, - и встал на ноги. Айк поддерживал меня.

Должно быть, я выглядел ужасно, когда мы добрались до медицинского пункта. Кровь, капавшая из раны на макушке, превратила мое лицо в кровавую маску. К нам подбежал санитар, и позвал врача, чтобы тот меня осмотрел. Ситуация успокоилась, едва только выяснилось, что случилось. Меня промыли, зашили, обработали сульфаниламидом, наложили повязку и оставили на ночь. А после меня выписали.

Я был одним из тех, кому повезло. В результате лобовой атаки были ужасные ранения. Конечно, тех жертв, что не случаются прямо у тебя на глазах, не видишь. Но безумная храбрость солдат из нисэй обошлась дорогой ценой.

Из-за потерь нас сменил 1-й батальон 141-го пехотного полка, изначально бывший подразделением Техасской национальной гвардии. Затем мы отступили в окрестности Бельмонта. Район, куда нас отвели, по-прежнему подвергался периодическому обстрелу из немецких тяжелых орудий. Но было слышно, как летят снаряды - звук напоминал грузовой поезд, и немцы редко попадали в цель. Так что, после того как нас сняли с линии фронта и вернули в резерв, можно было расслабиться и поразмыслить о том, кем ты стал.

Оглядываясь назад… я потрясен тем, как сильно я изменился. Четыре года назад я был наивным ребенком, оправдывавшим ожидания своих родителей. Теперь я - самостоятельный человек. Огненный котел лагерей, а после военная служба закалили меня и сделали тем, кого я мог уважать. Полагаю, Ницше прав, говоря: то, что не убивает, делает сильнее.

Я кое-что понял о жизни… В первую очередь, насколько важны в формировании человека такие составляющие, как бескорыстие и преданность другим. Именно они сделали меня человеком, заслуживающим уважения.

Дела шли на лад, когда нас неожиданно и в спешке отозвали на фронт. Я имею в виду, конечно же!! Один неприятный сюрприз за другим.

Нас сменили первый и второй батальоны 141-го Техасского полка. Их задача состояла в том, чтобы укрепить правый фланг дивизии в районе Сен-Дье. Но немцы были хитры, а генерал-майор Джон Дальквист был тем, из-за кого гибли другие, потому что его эго сделало его глупым. Итак, Дальквист заставил 1-й батальон 141-го полка растянуться на четыре мили вниз по длинному, густо заросшему лесом хребту, тянувшемуся на юго-восток и доминировавшему над долиной от Бифонтейна до Ла-Уссиер.

Затем, едва техасцы оказались в тисках ловушки, немцы ее сомкнули, что превратило 1-й батальон 141-го в эквивалент «Потерянного батальона» Второй мировой войны. Два других батальона 141-го полка провели пару дней, отчаянно пытаясь прорвать немецкое оцепление, чтобы спасти своих товарищей, но наткнулись на каменную стену.

275 техасцев, оказавшихся в ловушке, получали припасы, сбрасываемые с воздуха самолетами P-47, но их положение быстро ухудшалось. Поэтому Дальквист снова вызвал 442-й батальон на линию фронта, чтобы тот выполнил задачу. Третий батальон, в котором служил я, и первый батальон выдвинулись из Бельмона, быстро продвигаясь дождливой ночью в горах Вогезы. Мы прошли мимо остатков 141-го полка в кромешной тьме и выстроились в батальонную колонну, с 1-м батальоном справа.

Едва достаточно рассвело, чтобы что-то видеть, мы начали атаку. В тот ужасный день продвижение шло медленно. Местность была практически непроходимой: густо засаженной лесом и покрытой густым подлеском, а дождь не прекращался. Учитывая склонность немцев к неожиданным атакам… прежде чем двигаться дальше приходилось проверять каждое дерево и каждый куст.

Мы добились неплохих успехов, пока немцы не ударили по левому флангу моего батальона броневиком и танком Mark IV. SD Kfz 234 был легкой добычей для парней с базуками, но Mark IV представлял собой иную проблему. Он с грохотом выехал из-за туманного хребта, выглядя как неудержимая сокрушительная сила, которой он и был.

Но непобедим он был только до тех пор, пока у него есть пехотная завеса, защищающая его фланги. Так что, там был целый взвод панцергренадеров, назначенных для того, чтобы не дать нам добраться до этой чертовой штуки. Поэтому я применил к немцам тот же трюк, что они применяли к нам. Я спрятался за деревом, пока Mark IV не проехал мимо.

Позволить танку проехать мимо себя было безумием. Я оказался за линией фронта. Но к тому моменту я был настолько взбешен, что мне было уже плевать. Так бывает, когда кажется, что весь мир сговорился против тебя. Там было шесть немецких стрелков. Двое парней обслуживали пулемет MG-42. Там был командир взвода, а трое стрелков шли по моей стороне от этого бронированного монстра.

Экипаж пулемета вместе с рядовым отряда находились в группе прямо за танком. Автоматическое оружие было самым опасным. Поэтому я встал и выпустил в них целый магазин из двадцати патронов. Это решило дело.

Трое немецких пехотинцев с моей стороны среагировали, пока я перезаряжался. Их первые выстрелы были паническими и неприцельными, как я и предполагал, а выстрелить второй раз они так и не успели, потому что я высадил в них следующий магазин.

Mark IV поворачивался в мою сторону, стреляя из 7, 62-мм пулемета на корпусе, когда Джо Нисимото, у которого возникла та же идея, что и у меня, выскочил из укрытия. Он подбежал прямо к танку, и с довольной ухмылкой вытащил чеки из двух гранат и аккуратно засунул их рядом с передней звездочкой медленно вращающейся правой гусеницы. За это он был посмертно награжден Медалью Почета.

В результате взрыва гусеница сорвалась с катков, и танк, содрогнувшись, остановился. Остальные бойцы взвода немедленно набросились на выведенный из строя танк, забросав моторный люк гранатами. В результате взрыва сдетонировали боеприпасы, хранившиеся в задней части башни, в результате чего башню подбросило вверх на шесть метров в воздух, и танк был нейтрализован.

За этим последовали три часа жестоких боев под проливным дождем. Мы, японцы, были в меньшинстве и физически меньше немцев. Но им не хватало нашей слаженности и ярости. Так что, после того как немцы отступили, осталось множество трупов «фрицев» и один дымящийся танк.

Никто ни в одном из батальонов не хотел идти дальше. Мы были совершенно измотаны.

На то, что мы прогнали их с хребта, немцы ответили сильным артиллерийским и минометным огнем, и наши потери стали непомерно высоки, главным образом из-за взрывов на деревьях, от которых не было спасения. Наши 75-мм пушки и 106-миллиметровые минометы ответили огнем, но немцы закрепились в окопах, в то время как мы, нисэй, находились на гребне. И вот, к концу дня мы оказались на 1370 метров ближе к «потерянному батальону», но только ценой ужасных потерь в живой силе и технике.

Ночью нам не давали спать пронизывающий холод и дождь. Мы терпели, кутаясь в дождевики и дрожа от холода. Только мечты о Юки и доме с белым забором, полном детей, помогли мне пережить эту ужасную ночь. Многие парни пережили это так же, думая о тех, кто ждет их дома.

На следующее утро мы выдвинулись с глубоко ввалившимися глазами, и сразу же наткнулись на главную линию сопротивления противника, находившуюся на другом хребте, столь узком, что мы не могли использовать для продвижения наши стандартные пехотные тактики штурма.

Сначала мы попытались обойти правый фланг противника, но обрыв там был настолько крут, что роты, которым было поручено это задание, не смогли маневрировать. Поэтому единственным вариантом была лобовая атака. Прошел слух, что у техасцев мало времени. Так что, это требовалось сделать немедленно.

Наши артиллерийские и минометные подразделения обрушили огонь на немцев при поддержке пары танков, и мы немного продвинулись вперед, но были прижаты к земле непрекращающимся шквалом стрелкового огня, из-за чего не могли ни продвигаться вперед, ни отступать. Теперь мы оказались в ловушке, как техасцы.

И тут случилось чудо. Не знаю, кто сказал это первым, но кто-то закричал: «С честью, вперед, ва-банк!» Каждый японский парень знает, что это значит. Это - кодекс Бусидо, за которым стоит сила тысячелетнего послушания, долга и самопожертвования.

Иногда доходишь до точки, когда смерть гораздо предпочтительнее капитуляции. Итак, по всей линии американские солдаты японского происхождения 442-го полка вскочили на ноги и бросились на немецкие орудия, крича как сумасшедшие. Нашим оружием был штык - достойное оружие для воина-самурая. Я обнаружил, что кричу «Банзай» и бешено бегу, стреляя от бедра. Вокруг меня падали люди… другие занимали их места. Наши мертвые лежали в нескольких сантиметрах от вражеских окопов, навалившись на стволы вражеских орудий, внутри вражеских блиндажей.

Дух Бусидо подавил немцев. Охваченные паникой, они покинули свои позиции и побежали вниз по склону холма… где наткнулись прямо на орудия 2-го батальона, обошедшего их с правого фланга с тыла, пока мы подавляли их безумной штыковой атакой.

Несмотря на то, что тыл немецкого сопротивления был прорван, их артиллерия продолжала наносить удары. Но, наконец, в 15:00 того же дня, когда третий и первый батальоны сотого полка двигались бок о бок, патруль из первой роты третьего батальона, во главе с сержантом Такео Сензаки, вошел в контакт с «Потерянным батальоном». Вскоре после этого 141-й и 442-й полки соединились.

В ходе ставшего знаменитым обмена мнениями Матт Сакумото, первый американец японского происхождения, достигший окруженных техасцев, как бы невзначай предложил им сигарету. За четыре дня в конце октября мы совершили невозможное: 442-й полк прорвал немецкую оборону, которую другие подразделения не смогли даже пошатнуть, и спас 211 окруженных техасцев. Я вспомнил тот день в давно ушедшем мире, забив мяч в победном забеге.

После сражения генерал Дальквист, изначально и ставший причиной этой проблемы, приказал 442-му полку собраться на парад, а после пришел в ярость, потому что нас было так мало:

— Чёртовы японцы!! Им нельзя доверять!!

Да, знаю… Тогда ему указали, что нас настолько мало потому, что многие убиты или ранены. Например, первая рота третьего батальона 442-го полка вступила в бой, имея сто восемьдесят пять человек, и вышла из него с восемью невредимыми.

Моя рота «K» вступила в бой, имея 186 человек; 169 были убиты или ранены, включая меня, с еще одним легким ранением на левом предплечье и пулей, прошедшей через плечо. Но, опять же, командирам всегда не хватает личной ответственности за мрачные цифры.