Дома было тихо. Та особенная, обманчивая тишина, которая наступает поздно вечером, когда город за окнами замирает, готовясь ко сну, а в квартире остается только мерный гул холодильника да едва слышное тиканье настенных часов. Сергей сидел на кухне, сжимая в руке остывшую кружку чая, и смотрел на дверь. Андрюша давно спал, утомленный вечерними играми с дедом. Наташа задерживалась. Это было впервые.

Он привык, что именно он возвращается домой позже, что именно она встречает его в прихожей, пахнущая ужином и домашним уютом. Сегодня все было иначе. Он сам забрал сына из сада, сам накормил его, сам уложил спать, и теперь, сидя в темной кухне, чувствовал себя неуклюжим актером, который вышел на сцену без репетиции и не знает своей роли.

Когда в замке щелкнул ключ, Сергей вздрогнул. Он услышал, как скрипнула входная дверь, как Наташа, тихо, стараясь не шуметь, скинула туфли в прихожей. Он вышел к ней, и первое, что бросилось в глаза это ее взгляд. Пустой. Отстраненный. Глаза, которые еще утром сияли тем живым, чуть испуганным блеском, теперь смотрели сквозь него, словно он был стеклянной дверью, за которой ничего не было.

— Наташ? - тихо окликнул он. - Ты как?

Она подняла на него глаза, и на мгновение ему показалось, что она его не узнает. Но это длилось не дольше секунды.

— Устала, - выдохнула она. Голос был глухим, безжизненным. - Очень. Отчет этот... сложный. Я ничего не понимаю. Пришлось все переделывать несколько раз.

Сергей кивнул, чувствуя, как внутри него медленно отпускает напряжение. Конечно. Всего лишь усталость. Неопытность. Она же никогда не работала, никогда не сталкивалась с офисной рутиной. Естественно, что первый же серьезный отчет мог выбить ее из колеи. Может, начальник был недоволен. Может, она чувствовала себя некомпетентной. В его голове проносились десятки объяснений, и ни одно из них не было близко к той горькой, липкой правде, которая, казалось, пропитала одежду Наташи, въелась в ее волосы, осела на коже.

Он даже не мог подумать. Не мог вообразить. Его красавица жена, мать его ребенка, женщина, которую он знал с тех пор, как она была смешной девчонкой с разбитыми коленками, полчаса назад стояла на коленях в кабинете своего начальника, и чужой мужчина, которому она улыбалась еще утром, кончал ей в рот.

Эта картина, если бы она возникла в его сознании, показалась бы ему безумной, галлюцинацией, плодом больного воображения. Но она не возникала. Мысли Сергея были чисты, как белый лист, и на этом листе он рисовал лишь усталость, непривычную нагрузку, может быть, даже легкую депрессию от первого столкновения с жесткой реальностью офисной работы.

Наташа прошла мимо него в ванную, и он услышал, как щелкнул замок. Потом звук льющейся воды, долгий, почти бесконечный. Она стояла перед раковиной, смотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя. Глаза красные, хотя она почти не плакала. Волосы растрепаны. На губах припухлость, легкая, но заметная, если присмотреться.

Она выдавила на щетку пасту и начала чистить зубы. Яростно, остервенело, до крови, до того момента, когда десны начали ныть, а во рту остался только мятный, обжигающий холод. Она терла щеткой язык, небо, внутреннюю сторону щек, пытаясь стереть, смыть, уничтожить тот солоноватый, противный привкус, который, казалось, въелся в каждую клеточку. Она знала, что это иллюзия. Она уже выплюнула, уже вытерла, уже прополоскала рот несколько раз. Но вкус оставался. Память о том, как чужой член пульсировал у нее во рту, как теплая жидкость заполнила его, как она стояла на коленях и не могла пошевелиться.

Она выключила воду, вытерла губы и посмотрела на себя еще раз. В голове не было мыслей. Ни страха, что она изменила мужу. Ни паники, что это может повториться. Ни злости на Павла Константиновича. Просто тишина. Глубокая, давящая пустота, как в заброшенном доме, из которого вынесли всю мебель.

Она вышла из ванной, переоделась в домашнее, села на кухню напротив Сергея. Он предложил ужин, она покачала головой. Он спросил, хочет ли чай, она пожала плечами. Он налил ей чашку, поставил перед ней, но она даже не притронулась. Сидела, уставившись в одну точку на скатерти, и молчала.

Сергей не трогал ее. Он чувствовал, что сейчас любое слово, любое прикосновение будет лишним. Он давал ей пространство, давал возможность прийти в себя, успокоиться. Он сам доел ужин, помыл посуду, и все это время она сидела, не двигаясь, как фарфоровая кукла, которую поставили на стул и забыли.

Когда он закончил, он подошел к ней, положил руку на плечо.

— Пойдем спать, - сказал он мягко.

Она кивнула, встала и, не глядя на него, пошла в спальню.

Они легли в темноте. Сергей обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как ее тело напряжено, как каждая мышца словно ждет удара. Он погладил ее по спине, прошептал что-то успокаивающее, и через несколько минут почувствовал, что ее дыхание выровнялось, стало глубже. Она уснула. Быстро, как провалилась. Голова была перегружена, мозг, не выдержав перегрузки, просто отключился, давая телу хотя бы несколько часов покоя.

Сергей долго лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и слушал ее ровное дыхание. Что-то было не так. Что-то было совсем не так. Но он не мог понять, что именно. Он списал свою тревогу на усталость, на то, что слишком много переживал сегодня, и, в конце концов, тоже уснул.

Но Наташе не дано было отдыхать. Эмоции, которые она так старательно подавила днем, не нашли выхода, и ночью они прорвались наружу, приняв самую страшную, самую неотвратимую форму - форму сна.

Ей снилось, что она снова в кабинете Павла Константиновича. Та же обстановка, тот же тяжелый запах дорогого парфюма и бумаги. Она стояла на коленях, и его член был у нее во рту, толстый, горячий, пульсирующий. Она пыталась вырваться, оттолкнуть его, но он держал ее голову крепко, уверенно, не позволяя сделать ни единого движения. Она пыталась крикнуть, сказать «нет», но рот был занят, и из горла вырывались лишь жалкие, сдавленные звуки.

Она сосала. Снова и снова. Ее движения были механическими, непроизвольными, как будто кто-то дергал за ниточки, управляя ею, как марионеткой. Она не хотела этого. Она кричала внутри себя, рвалась, билась, но снаружи лишь покорно двигала головой вверх-вниз, чувствуя, как член начальника становится тверже, как он вот-вот кончит.

— Не надо... - прошептала она во сне. - Пожалуйста... нет...

Сергей проснулся от ее голоса. Сначала он подумал, что ему показалось, что это просто шум за окном. Но потом она заговорила снова, громче, с надрывом, и слова, которые он услышал, заставили его сердце остановиться, а потом забиться в бешеном, хаотичном ритме.

— Отпустите... - голос ее был чужим, испуганным, детским. - Я не хочу сосать... Павел Константинович, не надо... не суйте его в мой рот... я не хочу...

Сергей сел на кровати, обливаясь холодным потом. Сон пропал мгновенно, как будто его смыло ледяной волной. Он смотрел на жену, которая металась в постели, сжимала простыню, и из ее губ вылетали эти чудовищные, невыносимые слова.

Павел Константинович. Так звали ее начальника. Тот самый, который утром хлопал ее по попе у входа в офис. Тот, кто, как он теперь понял с леденящей ясностью, уже успел сделать с его женой то, что не имел права делать никто.

Сергей сидел, не двигаясь, и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Всего несколько дней работы. Всего несколько дней, и она уже... Она уже стояла на коленях перед этим человеком. Она уже сосала его член. Она уже позволяла ему то, что, как он наивно полагал, принадлежало только ему.

В голове проносились обрывки, та юбка, которую она надела на собеседование. Его рука на ее попе. Ее задержка с работы. Ее пустой взгляд сегодня. Все это складывалось в одну страшную, неумолимую картину, которую он не мог, не хотел, но был вынужден увидеть.

Он смотрел на Наташу, на ее лицо, искаженное страхом во сне, и не знал, что делать. Разбудить? Потребовать объяснений? Устроить скандал? Или сделать вид, что не слышал? Списать на кошмар, на дурацкие фантазии, на то, что усталость и стресс могут вызвать самые дикие видения?

Он сидел так до утра. Не шевелясь, не сводя с нее глаз. И чем дольше он сидел, тем сильнее в нем разрасталось чувство, которое он боялся назвать. Это была не ревность. Это было что-то более темное, более низменное.

Сергей почувствовал, как в трусах становится тесно. Его член, который, казалось бы, не имел никакого права на возбуждение в такой момент, вставал, наливался кровью, требуя выхода. Он смотрел на жену, на ее приоткрытые губы, на ее спутанные волосы, и перед его внутренним взором вставала картина, от которой ему хотелось выть.

Она стоит на коленях. На ней та самая короткая юбка, которую он так ненавидел и так желал. А перед ней - другой мужчина. Его начальник. Молодой, красивый, уверенный. И его член погружается в ее рот, а она не сопротивляется, она принимает его, она... Самое постыдное было в том, что эта картина заводила его. Заводила сильнее, чем все, что было между ними за последние годы.

Он не выдержал. Опустил руку в трусы, сжал свой твердый, горячий член и начал двигать рукой, быстро, почти яростно. Он дрочил на мысль о том, как его жену насилуют. Как ее используют. Как она стоит на коленях перед чужим мужчиной и покорно открывает рот. Каждое движение руки, каждый вдох - и картина становилась ярче, реальнее.

Он знал, что это неправильно. Он понимал, что это извращение, что нормальный муж должен был бы вскочить, разбудить ее, вытрясти из нее правду и пойти разбираться с этим Павлом Константиновичем. Но он не мог. Потому что член стоял слишком сильно, потому что мысли, одна за другой, толкали его к краю, с которого уже нельзя было свернуть.

Он кончил быстро, с глухим, сдавленным стоном, изливаясь и в тот же момент почувствовал невероятную, всепоглощающую пустоту. Лежа в мокрых, липких трусах, он смотрел в потолок и пытался найти оправдание. Для нее. Для себя.

«Это просто сон, - шептал он себе. - Это просто кошмар. Женщинам часто снятся страшные вещи, особенно когда они начинают новую работу. Ей могло присниться что угодно. Это не значит, что это было на самом деле».

Он цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку. Это стало спасительным кругом, за который он ухватился, чтобы не сойти с ума. Он повторял это снова и снова, пока не поверил сам.

Утром, когда Наташа проснулась, он уже был на кухне, пил кофе, и лицо его было спокойным, насколько это было возможно.

— Доброе утро, - сказал он, когда она вышла из спальни. - Как спалось?

Она пожала плечами, села напротив. Лицо ее было бледным, под глазами залегли тени. Она выглядела так, будто не спала вовсе.

— Нормально, - ответила она глухо. - Устала очень.

Сергей помолчал, собираясь с духом.

— Наташ, - начал он осторожно. - Ночью ты говорила во сне. Тебе что-то снилось?

Она вздрогнула. Едва заметно, но он это видел. Ее пальцы, сжимавшие кружку с чаем, побелели.

— Ночью? - переспросила она, не поднимая глаз. - Наверное... какие-то кошмары. Я не помню. Отчет этот... я совсем запуталась в цифрах, наверное, это из-за него.

Сергей кивнул, чувствуя, как внутри него что-то обрывается. Она врала. Она смотрела на него своими большими глазами и врала. И он, вместо того чтобы надавить, вместо того чтобы потребовать правды, сам подыграл ей.

— Трудный, наверное, - сказал он спокойно. - Ничего, втянешься.

Наташа кивнула, но в голове ее уже крутились другие картинки. Ночные сны, от которых стало жарко, всплыли снова, яркие, пугающие, невыносимо реальные. Она вспомнила его член у своих губ. Вспомнила, как он держал ее голову. Вспомнила, как она пыталась вырваться и не могла.

Но самым страшным было не это. Самым страшным было то, что сейчас, утром, сидя напротив мужа, она почувствовала внутри себя странное, противное, необъяснимое возбуждение. Предчувствие. Она знала, что сегодня снова увидит Павла Константиновича. Она знала, что он, скорее всего, снова захочет воспользоваться ею. И эта мысль, вместо того чтобы вызвать ужас и отвращение, заставила низ живота сжаться в сладком, запретном спазме.

Она не понимала, что с ней происходит. Она всегда считала себя правильной. Верной. Хорошей женой. Она никогда не смотрела на других мужчин, никогда не флиртовала, никогда не давала повода. И вот всего за два дня этот человек, этот чужой, наглый, уверенный в своей безнаказанности Павел Константинович, превратил ее в кого-то другого. В кого-то, кто возбуждается от мысли, что ее используют. В кого-то, кто боится не того, что это повторится, а того, что это не повторится.

Она ненавидела это чувство. Она считала его предательством всего, чем была для нее семья. Но оно было. Оно жило в ней, разрасталось, заполняло собой все пространство, и она не знала, как с ним бороться.

— Мне пора собираться, - сказала она, вставая из-за стола.

Она ушла в спальню, открыла шкаф и долго стояла перед ним, перебирая вешалки. Сегодня она надела длинную юбку, ниже колен. Строгую, закрытую. Она словно пыталась построить барьер, стену, за которой можно было спрятаться от того, что произошло вчера, от того, что, возможно, должно было случиться сегодня.

Когда она вышла, Сергей уже ждал в прихожей. Он посмотрел на ее юбку, и на мгновение на его лице мелькнуло облегчение, но тут же сменилось чем-то другим, более сложным, что Наташа не смогла прочитать.

— Проводишь? - спросила она.

— Конечно, - ответил он.

Они ехали молча. Андрюшу сегодня забирала Людмила Ивановна, мать Наташи, так что Сергею не нужно было заезжать в садик. Он подъехал к офису, и Наташа, поцеловав его в щеку, вышла из машины. Он смотрел, как она идет ко входу, как длинная юбка скрывает ее ноги, и чувствовал, как в нем снова просыпается та темная, запретная часть, которая родилась сегодня ночью.

Он сжал руль и, не дожидаясь, пока она скроется за дверями, резко нажал на газ.

В офисе было тихо. Непривычно, зябко тихо. Наташа прошла в приемную, села за свой стол, включила компьютер. Ей сказали, что все начальство уехало на стройку одного из объектов, где сегодня с телевидением должен был появиться мэр города. Она вздохнула с облегчением. Целый день спокойной работы, без встреч, без звонков, без... без него.

Она занялась вчерашним отчетом, перепроверяя цифры, которые уже успела забыть. Потом собирала заявки на канцелярию, раскладывала бумаги по папкам, отвечала на редкие звонки. Работа текла медленно, и это спокойствие действовало на нее умиротворяюще. Может быть, все не так страшно? Может быть, вчера было разовым помутнением, а сегодня он сам одумается и будет вести себя как обычный начальник?

Она почти поверила в это, когда в приемную, как ураган, ворвалась шумная толпа.

Дверь распахнулась, и в коридоре раздались громкие голоса, смех, звуки тяжелых шагов. Наташа подняла глаза и увидела человек десять мужчин в дорогих костюмах, с папками и планшетами, а в центре этой группы, как всегда уверенный, спокойный, сияющий улыбкой, шел Павел Константинович.

— Наташа, - бросил он, проходя мимо, - кофе мне сделай, пожалуйста.

Она успела заметить, как его взгляд скользнул по ее длинной юбке и на мгновение задержался. Брови его чуть нахмурились, но при всех он не стал комментировать. Он только чуть заметно покачал головой и скрылся в кабинете вместе со всей толпой.

Наташа налила кофе, поставила на поднос, добавила сахар, сливки как он любил. Она ждала, что кто-нибудь выйдет и заберет, но прошло десять минут, двадцать, а дверь не открывалась. Она слышала приглушенные голоса, иногда смех. Потом, через полчаса, дверь распахнулась, и толпа, такая же шумная, вывалилась в приемную.

— Наталья, вы очаровательны сегодня! - бросил кто-то на ходу.

— Привет, красавица! - улыбнулся другой.

Она вежливо улыбалась в ответ, провожая их взглядами. Когда последний из посетителей скрылся за дверью, в приемной снова стало тихо. И тут внутренний телефон на ее столе зазвонил.

Она знала, кто это. Она чувствовала это каждой клеточкой тела. Внутри нее все оборвалось, а внизу живота снова появилась та самая тянущая, болезненная пустота, которую она так боялась признать.

— Да, Павел Константинович? - спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Наташа, зайди на минутку.

Коротко. Деловито. Ничего лишнего. Она положила трубку, встала, поправила юбку - длинную, закрытую, свою защиту - и пошла к нему.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Она постучала и вошла. Павел сидел в своем кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на нее. Взгляд его был спокойным, оценивающим, как у хирурга перед операцией.

— Вызывали, Павел Константинович? - спросила она, останавливаясь у порога.

— Да, заходи, закрой дверь.

Она закрыла. Сердце ее колотилось где-то в горле. Он встал из-за стола, прошелся по кабинету, остановился напротив нее. Близко. Очень близко.

— Почему сменила юбку? - спросил он, и в голосе его не было злости, только легкое, почти дружеское любопытство. - Та тебе очень шла.

— Мне показалось, что она слишком... - начала было Наташа, но он не дал ей закончить.

— Слишком что? Слишком красиво? - он улыбнулся. - Наташа, ты у нас теперь лицо компании. Ты первая, кого видят клиенты. Ты должна выглядеть.

Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние. Его рука опустилась на ее талию, затем скользнула ниже, на ягодицу. Он начал ласкать ее, сжимать, пальцами чуть прижимая ткань юбки к тому месту, которое вчера уже стало его.

Наташа замерла. Она не двигалась, не дышала, смотрела прямо перед собой, на его галстук.

— Вчера ты была молодец, - сказал он тихо, почти шепотом, наклоняясь к ее уху. - В конце месяца будет хорошая премия. Я так с утра перенервничал с этим мэром... может, ты снимешь мое напряжение?

После этих слов он сильнее сжал ее ягодицу, пальцами вдавливаясь в ткань, заставляя ее чувствовать его.

— Павел Константинович, - выдавила она, чувствуя, как голос предательски дрожит. - Это не правильно. У меня муж... и сын.

Он усмехнулся, не убирая рук.

— Тем более, - сказал он спокойно, даже ласково. - Ты же не хочешь, чтобы они это увидели?

Она не поняла, что он имел в виду, пока он не подвел ее к своему столу, не развернул монитор. На экране застыло видео. Она узнала себя сразу. Короткая юбка, белая блузка. Она стояла на коленях, а перед ней - Павел. Его член был у нее во рту. Картинка была четкой, высокого качества, и сомнений быть не могло, это была она. Вчера. В этом кабинете.

Наташа почувствовала, как кровь отливает от лица. В глазах потемнело. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Ее взгляд метался по кабинету, ища камеру. Где? Откуда? И она увидела. В шкафу, между хрустальными бокалами, стоящими на витрине, была крошечная, почти незаметная линза объектива. Камера была спрятана так искусно, что заметить ее можно было только если знаешь, куда смотреть.

— Павел Константинович... - прошептала она. - Зачем вы это?

Он подошел к ней сзади, положил руки на плечи, наклонился к самому уху.

— Наташа, это всего лишь страховка, - сказал он мягко. - Я не собираюсь ее применять. Если ты, конечно, будешь хорошей девочкой.

Она стояла, парализованная. В голове билась одна мысль: «Он все записал. У него есть доказательства. Если он покажет это Сергею... Если он покажет это кому-нибудь...»

Она не знала, что делать. Ее образование, ее жизненный опыт, ее представления о добре и зле - все это было бесполезно здесь, в этом кабинете, перед этим человеком, который держал ее судьбу в своих руках.

Павел, не дожидаясь ее ответа, отошел к своему креслу, сел, раздвинул ноги и начал расстегивать ремень. Спокойно, неторопливо, как будто это было самым обычным делом в мире.

Наташа смотрела, как его пальцы расстегивают пряжку, как ослабляется ремень, как расстегивается ширинка. Она знала, что сейчас будет. Она знала, что он ждет. И она понимала, что выбора у нее нет. Никакого.

«Наверное, так и становятся секретаршами, о которых все говорят», - пронеслось у нее в голове. Мысли были страшными, липкими, одна хуже другой. Она была прижата со всех сторон, видео, угроза, ее собственная беспомощность. Она не могла убежать. Не могла позвать на помощь. Не могла даже заплакать.

Осталось только одно. Двигаться вперед. Надеяться, что все как-то само решится. Что это когда-нибудь закончится.

Она медленно, словно во сне, подошла к нему. Опустилась на колени. Протянула руку к его члену, который уже был в полувставшем состоянии. Она слегка сдвинула кожу на нем, чувствуя под пальцами его тепло, его пульсацию. И начала приближать голову.

Несколько сантиметров. Самых сложных в ее жизни. Она посмотрела на него снизу вверх, и в глазах ее была мольба. Не о пощаде, а о помощи. Чтобы он сделал это сам. Чтобы избавил ее от последнего, самого унизительного шага.

Павел понял. Он улыбнулся, положил руку ей на затылок и, мягко, но уверенно, надавил. Его член погрузился в ее рот ровно наполовину.

— Дааа... - выдохнул он. - Вот так...

Но дальше он не стал помогать. Он убрал руку, откинулся в кресле и просто смотрел. Он хотел, чтобы она сама. Чтобы она проявила инициативу. Чтобы она сама довела дело до конца.

Наташа замерла на секунду, не зная, что делать. Во рту был соленый привкус, он даже не помыл его. Ее чуть не стошнило, но она сдержалась, сглотнула, и постепенно, по мере того как выделялась слюна, соленый вкус стал уходить, сменяясь другим, терпким, мужским.

Она начала двигаться. Медленно, неуверенно, как она делала это с мужем. Но если с Сергеем она всегда использовала оральные ласки только как прелюдию, чтобы возбудить его перед тем, как перейти к полноценному сексу, то сейчас она должна была другое. Она должна была полностью удовлетворить мужчину только ртом. У нее не было такого опыта. Она не знала, как это делается правильно.

Она помогала себе рукой, обхватив основание его члена, и старалась глубже принимать его в рот, одновременно облизывая головку языком. Она понимала, что чем быстрее он кончит, тем быстрее это закончится. Тем быстрее она сможет встать, выйти, забыть.

Звуки, которые она издавала, разносились по кабинету - влажные, чавкающие, непристойные. Павел стонал, иногда глубоко, с удовольствием, и его стоны заглушали ее движения. В какой-то момент он опустил голову, чтобы посмотреть на нее, и то, что он увидел, заставило его член дернуться.

Наташа закрыла глаза. Ее лицо, обрамленное черными волосами, было сосредоточенным, почти нежным. Она сосала его член не механически, не как проститутка, которая делает это на автомате, думая о своем. В ее движениях чувствовалась не только покорность, не только желание угодить, но и... удовольствие. Она сама начала получать удовольствие от того, что делала.

Павел усмехнулся про себя. «Настоящая извращенка», - подумал он. И как будто в знак согласия, Наташа подняла на него глаза, продолжая двигаться, и посмотрела прямо на него, на его лицо, на его реакцию. В этом взгляде не было ни стыда, ни страха. Было что-то другое. Что-то, что Павел видел в глазах женщин, которые уже перестали сопротивляться и начали наслаждаться.

Это возбудило его еще сильнее. Он понял, что не хочет кончать ей в рот. Он хочет большего.

Он резко поднялся, приподнял ее за плечи и развернул, усаживая на край стола.

— Не надо! - вырвалось у нее, но было поздно.

Он задрал длинную юбку, обнажая ее бедра, сдвинул трусики в сторону и запустил два пальца внутрь. Они вошли легко, свободно, и он почувствовал, как ее тело сжалось вокруг них, влажное, горячее, готовое.

— Я так и знал, - прошептал он ей на ухо. - Ты сама хочешь. Ты вся мокрая. Горячая.

— Нет... - прошептала она, но это «нет» прозвучало жалко, неубедительно, потому что тело ее говорило обратное.

Он вынул пальцы, схватил ее за бедра, приподнял и, не дожидаясь больше ни секунды, вошел в нее. Толстый, твердый член раздвинул ее стенки, и она только охнула, сжав зубы.

Движения его были быстрыми, грубыми, животными. Он не ласкал ее, не целовал, не говорил нежных слов. Он просто брал ее. Использовал. Трахал, как ему хотелось, грязно, сильно.

Наташа попыталась сфокусироваться на чем-то. На бумагах, разбросанных по столу. На чернильнице. На папке с надписью «На подпись». Но тело ее жило своей жизнью. Каждый толчок отзывался внизу живота сладкой, тянущей болью, которая перерастала в удовольствие. Волна за волной накатывали на нее, смывая последние барьеры.

Она знала, что никто не видит. Что никто не узнает. Что в этом кабинете, в этот момент, она может быть не женой, не матерью, не правильной девочкой, которую учили, что хорошо, а что плохо. Она может быть просто женщиной. Женщиной, которой овладевает сильный, красивый самец, и это правильно, это естественно, это нужно ей самой.

Оргазм настиг ее внезапно. Она замерла, выгнулась, сжала зубы, чтобы не закричать, и почувствовала, как все тело ее сжимается в тугой, пульсирующий узел, а потом разжимается, отпуская, освобождая, давая ей то, чего она не получала давно.

Павел кончил следом, с глухим, сдавленным стоном. Он излился на ее ягодицы, оставляя на белой, красивой коже жирные, теплые следы.

— Ухх, - выдохнул он, отступая и застегивая брюки. - Ну ты и горячая. Я не думал, что в тебе столько страсти.

Наташа лежала на столе, не в силах пошевелиться. Юбка ее была задрана, трусики сдвинуты, на бедрах - сперма начальника. Реальность возвращалась медленно, тяжелыми, давящими толчками.

Она и сама не знала, что способна на такое. Никогда. Ни с Сергеем, ни с кем другим. Она считала себя спокойной, сдержанной, не очень темпераментной. Но этот человек, этот чужой, наглый, уверенный в своей безнаказанности Павел Константинович, смог разбудить в ней то, что спало глубоко, на самом дне. То, что есть в каждой женщине, но что далеко не каждая готова признать.

Внутренняя блядь. Так это называют мужчины. Та, что хочет не любви и нежности, а грубой, животной страсти. Та, что готова стоять на коленях и сосать, готова, согнувшись над столом, принимать в себя чужого мужчину, готова получать удовольствие от того, что ее используют.

Она медленно сползла со стола, поправила юбку, натянула трусики. Взяла со стола салфетку, вытерла бедра, выбросила в мусорную корзину. Все это она делала механически, не глядя на Павла, который уже сидел в кресле, просматривая какие-то бумаги, как будто ничего не произошло.

Она чувствовала стыд. Липкий, всепоглощающий стыд за себя. Но сквозь этот стыд пробивалось другое, более страшное чувство. Ей понравилось. Ей понравилась роль замужней любовницы. Ей понравилось быть желанной, быть используемой, быть грязной.

Она снова посмотрела на шкаф, на камеру, спрятанную между бокалами. Теперь у него была еще одна запись. Более откровенная, более компрометирующая. Теперь точно не было пути назад. Она была его. Навсегда.

— Иди, Наташ, - сказал Павел, не поднимая глаз. - Отдохни. Вечером жду.

Она вышла из кабинета, прошла в туалетную комнату, закрылась в кабинке и долго сидела там, глядя на белую дверь. В голове ее было пусто. Не было мыслей о Сергее, об Андрюше, о доме. Только одна, простая мысль: «Что же я наделала?»

Но вторая, более тихая, более опасная мысль, прокралась следом: «И когда это повторится?»

Она закрыла глаза, прислонилась головой к холодной стене и поняла, что теперь ее жизнь разделилась надвое. Одна - дома, с мужем и сыном, тихая, спокойная, правильная. И другая - здесь, в этом кабинете, с этим мужчиной, грязная, страстная, запретная.

(от автора)

Остальные части этого рассказа я выложил на Бусти

https://boosty.to/repertuar