День начался с ледяного ветра, пронизывающего до костей, и с ощущения, что за тобой наблюдают. Не просто наблюдают – изучают, как товар на прилавке. Елизавета Петровна, «Мымра», прибыла не одна. С ней было четверо проверяющих, мужчин лет за пятьдесят, плотных, с надменными, заплывшими лицами, на которых застыло выражение скучающего превосходства. Их пальто были добротными, но поношенными, а взгляды – липкими и оценивающими.

Настю, как самую молодую и единственную женщину на объекте, кроме начальницы, тут же определили в помощницы. Весь день она следовала за комиссией по промёрзлой территории, держа в дрожащих руках папку с бумагами, которых никто не читал. Её задача была проста – быть рядом, подавать, приносить, молчать и терпеть.

И она терпела.

«Потерпишь, с тебя не убудет», — как мантру, повторяла она про себя, застывая улыбкой на лице.

— Ну что, Настенька, холодно? — один из проверяющих, с багровой, похожей на варёный свёклы носом, подмигнул ей, когда они осматривали склад. — Молоденькая, нежная... тут тебе, поди, каждый мужик сквозь телогрейку грудь щупать норовит.

Она промолчала, лишь кивнула, уставившись на свои валенки.

— Да не молчи ты! — встрял другой, с седыми, жёсткими усами. — Расскажи, как тут с житьём? Муж-то справляется? Или уже всё, сил нет, а тебе, молодой, ведь надо, а? — Он похабно подёргал бровями.

Настя чувствовала, как жар стыда разливается по её щекам, но улыбка не спадала. Зелёные смеющиеся глаза. Сейчас они не смеялись. Они были широко открыты, влажны от напряжения, но уголки губ упрямо тянулись вверх.

— Всё нормально, — прошептала она. — Мы справляемся.

— «Справляемся»! — передразнил её третий, самый толстый, с животом, выпирающим из-под ремня. — Я смотрю, тебя тут уже хорошо «справили». Синячки-то на шее... это не от мужа, чай? Муж бы поцеловал, а это, гляжу, кто-то покусывал.

Они заржали, грубым, густым хохотом. Елизавета Петровна шла впереди, не оборачиваясь, но Настя видела, как её плечи слегка вздрагивают от беззвучного смеха. Начальница не вмешивалась. Наоборот, казалось, она получала удовольствие от этого спектакля.

В столовой за обедом было хуже. Настю посадили за отдельный столик с проверяющими. Елизавета Петровна сидела во главе.

— Ну-ка, покажи, как ты кормить умеешь, — сказала Мымра, отодвигая от себя тарелку с мутным супом. — Покорми меня. Аккуратно. А то прольёшь – накажу.

Руки Насти дрожали так, что ложка звенела о край миски. Она зачерпнула, поднесла к бесстрастным, тонким губам Елизаветы Петровны. Та медленно приняла пищу, не сводя с Насти ледяных глаз.

— Молодец, — процедила она, и это «молодец» звучало унизительнее любой похабщины.

— А мужа своего тоже так кормишь? — спросил «свёкла». — Или у него другие... потребности?

— Да бросьте вы её, — сказал усатый, наливая себе водки. — Видно же, девочка приличная. Просто попала. А раз попала... надо быть общительнее. Вот, выпей с нами, Настюша. За знакомство.

Он протянул ей стопку. От запаха спирта скрутило желудок. Но она взяла. Выпила. Огонь пронёсся по горлу, вышибив слезу. Они зааплодировали.

— Ух, глотает! Видали? Значит, тренированная!

Весь день был чередой таких вот мелких, но едких унижений. Пошлые шутки про её фигуру, «гимнастику» и «растяжку». Намёки на то, что видели, как она шла от гостевого домика утром. Вопросы о том, нравится ли ей «женская ласка». Настя лишь робко улыбалась, отвечала что-то невнятное или просто молчала, глядя в пол. Но вместо того чтобы раздавиться под этим прессом отчаяния, внутри неё зрело что-то иное. Острое. Ясное.

Вот он. Их шанс.

Эти люди – из управления. У них есть власть. Они могут что-то изменить. Могут дать тот самый отдельный домик, который им обещали. Нужно только до них достучаться. Пройти через этот фильтр похабства и презрения.

Возможность представилась поздно вечером, когда проверяющие, уставшие и изрядно выпившие, разбрелись по гостевому домику, а Елизавета Петровна осталась в маленькой каморке, которая служила ей кабинетом. Настя, принеся очередной чайник, задержалась у порога.

— Елизавета Петровна... — её голос прозвучал хрипло, но громче, чем она ожидала.

Холодные серые глаза уставились на неё. — Что ещё?

— Мне... нам с мужем... нам обещали. Когда мы ехали. Отдельное жильё. Хорошие условия. Контракт на год, но... — слова полились сами, с жаром, с отчаянием, которое она так долго сдерживала. — Нас поселили в общий барак. Там... там нет ничего. Даже занавески нормальной. И эти мужчины... они...

— Они пользуются тобой, — закончила за неё Мымра. Её лицо не выражало ни сочувствия, ни удивления. — Я вижу. И что?

Настя замерла. — Мы... мы можем работать. Коля – он очень старается. Я – медсестра. Мы не просим многого. Только то, что нам обещали. Отдельную комнату. Хоть маленькую.

Елизавета Петровна медленно поднялась из-за стола, подошла вплотную. От неё пахло духами, водкой и чем-то металлическим, властным.

— Девочка моя глупая, — она произнесла это почти с нежностью, от которой стало ещё холоднее. — Даром ничего не бывает. Ни в жизни, ни здесь, в этой дыре. Ты хочешь отдельный домик? Хочешь, чтобы тебя и твоего Коленьку оставили в покое? Или... хотя бы меньше трогали?

Настя кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Тогда вам с мужем придётся показать, насколько сильно вы этого хотите. — Уголок её рта дрогнул в подобии улыбки. — Показать свою... преданность. Готовность служить. Понимаешь?

— Понимаю, — прошептала Настя. Сердце бешено колотилось, но в нём уже не было паники. Был холодный, пустой расчёт.

— Отлично. Тогда будьте сегодня в бане. В девять. Все вместе. Ты и твой муж. Не опаздывайте.

*

Коля вернулся с работы смертельно уставшим, но в его глазах горела та же самая, едва уловимая искра надежды, когда Настя, обняв его, шепотом рассказала о разговоре.

— Они хотят, чтобы мы... показали, как хотим, — она не могла подобрать других слов.

Коля молча прижал её к себе. Его крупное, мускулистое тело дрожало от усталости и напряжения. — Значит, будет плохо.

— Да. — Она прижалась лицом к его груди, пахнущей потом и морозом. — Но потом... может быть, будет лучше. Мы же терпели. Вытерпим и это.

Он отстранился, взял её лицо в свои грубые, исцарапанные руки. В его спокойных карих глазах плавала боль, бессилие и та самая тёмная, извращённая тень, которая сейчас, казалось, стала только гуще. — Вместе. Всё выдержим. Всё переживём.

— Всё переживём, — эхом повторила она, и в этот момент это было не просто словами, а клятвой.

Они не стали ужинать. Просто помылись как могли у ледяного умывальника, смывая с себя грязь дня, и, крепко взявшись за руки, пошли через тёмный, промёрзший двор к бане. Из трубы валил густой пар, освещая снег жёлтым светом.

Внутри пахло влажным деревом, вениками и чем-то ещё – дешёвым табаком, потом и ожиданием. Баня была пустой, но не тихой. В предбаннике, на лавках, уже сидели. Елизавета Петровна, облачённая в просторный, тёмный халат, восседала, как царица. Рядом, на корточках, похабно ухмыляясь, сидел Семён Семёныч. А вдоль стен, как грозные, обрюзгшие идолы, разместились четверо проверяющих. Они уже разделись до пояса, их пузатые, волосатые тела блестели от пота и предвкушения.

— А, вот и наша молодая парочка! — проскрипел «свёкла». — Чё, приуныли? Не бойтесь, мы вас... согреем.

Никто не смеялся. Тишина была тягучей, зловещей.

Елизавета Петровна кивнула. — Раздевайтесь. Оба. Полностью.

Коля и Настя переглянулись. В его взгляде была команда – делай, как они говорят. Они начали снимать одежду. Простую, заношенную, пропитанную запахом барака. Вот упала на пол Настино платье, потом лифчик, трусики. Вот Коля стянул телогрейку, рубаху, штаны. Он стоял теперь голый перед ними, его мускулистое, сильное тело казалось неуместным в этой обстановке полного подчинения. На его члене, зажатом в холодную металлическую клетку, застыла капля предэякулята.

— Ого, — присвистнул усатый проверяющий. — Мужик-то какой клёвый. А аппарат... в клеточке. Красиво. Значит, дисциплина.

— Молчи, — отрезала Елизавета Петровна. Её взгляд скользнул по Насте. — Ты, девочка, к своим новым друзьям. Будешь их... развлекать. Пока мы тут с твоим супругом разберёмся.

Настя, сгорбившись, поплелась к четверым мужчинам. Её стройная, гибкая фигура, длинные влажные от пара волосы, прижатые к спине, казались невероятно хрупкими на фоне их массивных тел.

— Начинай с меня, красавица, — сказал «свёкла», раздвинув жирные бёдра. Его член, не очень длинный, но толстый и багровый, уже стоял колом. — Ротиком. Аккуратненько. Я не люблю, когда зубами задевают.

Настя опустилась на колени на шершавый, мокрый пол. Запах немытого тела, пота и возбуждения ударил в нос. Она закрыла глаза, но тут же услышала резкий голос Мымры:

— Открывай глаза! Смотри, кого обслуживаешь! И улыбайся! Ты же весёлая!

Настя заставила себя поднять веки. Уголки её губ задёргались, пытаясь сложиться в улыбку. Она наклонилась, взяла в рот мягкую, солёную головку. Мужчина вздохнул удовлетворённо.

— Вот так... умница... — Он положил ладонь ей на затылок, не давя пока, просто обозначая контроль.

В это время Елизавета Петровна поднялась и подошла к Коле. Он стоял, сжав кулаки, глядя прямо перед собой, в стену, но его взгляд был остекленевшим.

— Ну что, богатырь, — она обвела его взглядом с ног до головы. — Защитник. Любишь жену?

— Люблю, — хрипло выдавил Коля.

— И ради неё на всё готов?

— На всё.

— Прекрасно. — Она развязала пояс халата и сбросила его. Под ним не было ничего. Её мощное, полное тело, с тяжёлыми, отвисшими грудями и густыми седыми волосами между ног, предстало во всей своей безжалостной наготе. — Тогда начнём. На колени.

Коля медленно опустился. Пол был холодным и липким.

— Вылижи меня. Всю. С ног до головы. Я хочу чувствовать твой язык. На каждом сантиметре. И не торопись.

Её голос не терпел возражений. Коля, бледный, с дрожащей нижней губой, наклонился к её ногам. Он начал лизать её грубые, костистые ступни, скользя языком между пальцами, покрытыми жёсткой кожей. Солёный вкус пота, пыли, дорогого крема для ног. Он двигался выше, к толстым икрам, к бёдрам, покрытым целлюлитными буграми и пигментными пятнами.

А в углу уже слышались чавкающие звуки. Настя, переходя от одного проверяющего к другому, обслуживала их ртом. Её щёки были впавшими, губы распухли. Один из мужчин, самый молчаливый, с рыбьими глазами, просто зажал её голову между бёдер и начал грубо трахать её в рот, не обращая внимания на её рвотные позывы. Другой, усатый, заставил её лизать его мошонку, громко при этом комментируя.

— Гляньте, как шлюха язычком работает! Наверное, мужа так же вылизывает после того, как его начальник по ней прошёлся!

Семён Семёныч, сидя в сторонке, просто смотрел и поправлял свой полувозбуждённый член. Его маленькие глазки блестели от удовольствия.

Коля, тем временем, добрался до лобка Елизаветы Петровны. Запах был густым, терпким, невыносимо интимным. Он втянул воздух и погрузился лицом в седые кудри.

— Глубже, — приказала она, расставив ноги шире. — Языком ищи клитор. И сосай его. Как будто это твоя последняя надежда.

Он повиновался. Его язык нащупал твёрдый, разбухший бугорок. Он начал водить им вокруг, потом сосредоточился на нём, засасывая. Женщина застонала, но это был не стон удовольствия, а звук властного удовлетворения.

— Да... вот так... хороший мальчик... — она запустила пальцы в его волосы, сжала их в кулак и прижала его лицо ещё сильнее к себе. — Теперь... пальцами. Два. Введи их во влагалище. И работай.

Его рука, будто чужая, потянулась вниз. Пальцы скользнули в горячую, влажную, невероятно узкую для её возраста щель. Он начал двигать ими.

— Быстрее! — она резко дёрнула его за волосы. — Ты что, бабу свою так же вяло удовлетворяешь?

Он ускорился. В углу Настя, уже перейдя к третьему мужчине, кончила впервые – тихо, с судорожным вздрагиванием бёдер, пока тот трахал её в рот. Её унижал сам факт этого оргазма, насильственного, позорного, но тело не слушалось. Проверяющий, почувствовав спазмы её горла, захохотал и кончил ей в глотку, заставив проглотить.

Елизавета Петровна, наблюдая за Колей краем глаза, решила, что подготовка окончена. Она оттолкнула его голову от себя.

— Достаточно. Теперь встань. Повернись ко мне спиной. И нагнись. Руками обопрись о лавку.

Коля, тяжело дыша, с подбородком, мокрым от её соков, выполнил приказ. Его сильная спина, ягодицы напряглись. Он знал, что будет. И от этого знания у него похолодело внутри, но и внизу живота, в запертом члене, бешено застучала пульсация.

Мымра наклонилась к своему халату, вытащила оттуда тот самый чудовищный страпон. Тёмно-бордовый, с жилками, массивный. Но сейчас она надела его не на себя. Она протянула его Семёну Семёнычу.

— На, Семёныч. Ты здесь главный по части... внедрения. Покажи этому красавцу, куда ему的真正место.

Прораб, широко ухмыльнувшись, с жадностью принял игрушку. Он быстро натянул ремни на свои бёдра. Искусственный фаллос замер перед ним, направленный на беззащитный, сжатый анус Коли.

— Нет, — простонал Коля, инстинктивно пытаясь выпрямиться.

— Держи его! — скомандовала Елизавета Петровна.

Двое проверяющих, оторвавшись от Насти, подошли и грубо прижали Колю к лавке, скрутив ему руки за спину. Он был сильнее любого из них, но не сопротивлялся. Ради Насти. Ради шанса.

— Вот теперь... — Семён Семёныч плюнул на ладонь, смазал набалдашник страпона и приставил его к самому отверстию. — Принимай, Кольчан. Принимай начальство.

И он рванул бёдрами вперёд.

Боль была ослепляющей, разрывающей. Коля издал звук, которого никогда не слышал от себя – тонкий, пронзительный, почти женский крик. Страпон входил с нечеловеческой силой, растягивая, раздирая неподготовленные, узкие мышцы. Казалось, его разрывают пополам. Он завизжал, забился, но его держали.

— Ого, как воет! — засмеялся «свёкла», наблюдая, одной рукой держа Настю за волосы, прижимая её лицом к своему животу.

Семён Семёныч вошёл до конца. Остановился. Коля, задыхаясь, плакал. Слёзы текли по его грязным щекам, смешиваясь с потом. Его тело судорожно содрогалось.

— Ну что, богатырь? Почтительно принял? — прорабухрипло. Он начал двигаться. Не быстрее, но с ужасающей, методичной силой. Каждый толчок выбивал из Коли новый стон, новый поток слёз. Боль была огненной, нестерпимой. Но... но через десяток таких движений что-то начало меняться. Нервы, подвергнутые невиданному насилию, начали посылать в мозг искривлённые сигналы. Давление на простату, дикое, грубое, стало вызывать не только боль, но и волны какого-то извращённого, глубокого, запретного удовольствия. Его член, стиснутый в клетке, пульсировал так, что больно било по металлу.

— Смотри-ка, — прошептал один из держащих его проверяющих. — Он... он возбуждается. Гляньте на клетку!

И правда. Из узкой щели в замке сочилась прозрачная капля. Коля, сквозь слёзы и унижение, чувствовал, как внутри него начинает нарастать что-то тёплое, лавинообразное. Он пытался сопротивляться, вытеснить это чувство, но оно накатывало, подпитываемое каждым грубым толчком Семёна Семёныча.

— Ах ты, сука... — прохрипел прораб, чувствуя, как мышцы Коли начали ритмично сжиматься вокруг страпона. — Да ты... кончаешь? Без рук? От того, что тебя в жопу долбят?

Это было именно так. Дикий, принудительный, всепоглощающий оргазм накатил на Колю, вырываясь из него не криком, а рыдающим, захлёбывающимся стоном. Его тело выгнулось, затряслось в конвульсиях, из клетки брызнули струйки семени, смешиваясь с потом на полу. Унижение было абсолютным.

Семён Семёныч, довольный, вытащил страпон. Коля, обессиленный, почти без сознания, рухнул на лавку, тяжело дыша, всё ещё содрогаясь от отголосков оргазма.

Елизавета Петровна наблюдала за этим с холодным, научным интересом. Потом кивнула.

— Теперь твоя очередь, Семёныч. Наверное, заждался настоящей плоти. Используй то, что есть.

Прораб, срывая со страпона ремни, подошёл к Насте, которую отпустил «свёкла». Она стояла на коленях, опустошённая, с опухшими губами и пустым взглядом.

— Нет, — сказал Семён Семёныч, его взгляд скользнул к Коле. — Я хочу вот этого. Пока он в отключке.

Он подошёл к лавке, где лежал Коля, грубо перевернул его на спину. Коля лишь бессмысленно заморгал, из его рта капала слюна. Его член, всё ещё в клетке, был покрыт его же семенем.

— Открой рот, милый, — Семёныч потрепал его по щеке, а затем, одной рукой разжав ему челюсти, направил свой толстый, тёмный член к его губам. — Пососи. Высоси всё, что у меня скопилось за этот день, глядя на твою шлюху.

И он вошёл в рот Коли. Глубоко, до самого горла. Коля закашлялся, подавился, но не мог сопротивляться. Семён Семёныч начал трахать его в рот с той же методичной жестокостью, с которой только что насиловал анально.

— Вот так... глотай, сукин сын... глотай сперму своего начальника... — он хрипел, его бёдра шлёпались о подбородок Коли. Настя, смотря на это, чувствовала, как в ней что-то окончательно рвётся, но рядом с этим разрывом рождается странное, ледяное спокойствие.

Семён Семёныч кончал, извергаясь прямо в горло Коле, заставляя его глотать судорожными, рефлекторными движениями. Потом вытащил член, шлёпнул им по лицу Коли и отошёл, застёгивая штаны.

Тишина в бане стала оглушительной. Было слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание Коли и тихие всхлипы Насти.

Елизавета Петровна вздохнула, как человек, закончивший неприятную, но необходимую работу.

— Ну вот. Показали. Вашу... преданность приняли к сведению. — Она надела халат. — Завтра с утра придёте ко мне за распоряжением о переселении. Вам выделят старый домик лесника на окраине. Там печка есть. И стены целые. И дверь с замком.

Она, не оглядываясь, вышла. За ней, перешёптываясь и похабно комментируя только что увиденное, потянулись проверяющие. Семён Семёныч, в последний раз плюнув в сторону Коли, последовал за ними.

Остались они одни. В гулкой, пропахшей сексом и унижением бане. Коля лежал на лавке, не двигаясь. Настя подползла к нему. Она увидела слёзы, смешанные со спермой и слюной на его лице, увидела покрасневшее, растянутое место между его ягодиц. Она не сказала ни слова. Просто набрала в таз тепловатой воды, нашла тряпку и начала его мыть. Медленно, нежно, смывая с него следы насилия. Он не сопротивлялся, лишь смотрел на неё широко открытыми, пустыми глазами.

Потом он помог ей. Они вымыли друг друга как могли, не произнося ни слова. Не одеваясь, взявшись за руки, они вышли из бани. Морозный воздух обжёг горячую кожу. Из барака, из-за грязных окон, им кричали похабные шуточки, раздавался смех. Но они его не слышали. Они шли враскорячку, медленно, Коля – из-за дикой боли в заднем проходе, Настя – из-за дрожи в ослабевших ногах. Они шли, не обращая внимания на холод, на грязь под ногами, на крики. Они смотрели только друг на друга. В его взгляде постепенно возвращалась осознанность, а в её – та самая, непоколебимая, солнечная надежда.

Они были вместе. Они всё переживут. Что бы ни случилось.