Глава 17. Укрощение зверя

История со Степаном Игнатьевичем Рябовым развивалась подобно драме в нескольких актах. После первых бурных свиданий, эхо которых сотрясало стены особняка, наступила фаза своеобразного затишья. Купец не появлялся несколько дней. В доме шептались, что, мол, наигрался мужик и бросил. Но Амалия Николаевна сохраняла ледяное спокойствие. «Он вернётся, – сказала она как-то за завтраком, поправляя салфетку. – У него в глазах было не только желание, но и вызов. А на вызов я всегда отвечаю».

Она оказалась права. Рябов вернулся не с цветами, а с целым сундуком. На этот раз подарок был поистине царским: соболья шуба, от которой захватывало дух, и внутри неё – футляр с бриллиантовым колье, в центре которого искрился камень размером с голубиное яйцо. Он вручил его в холле, не скрывая торжествующей ухмылки: мол, вот она, цена твоей благосклонности, барыня.

Амалия Николаевна приняла дар с той же снисходительной грацией, с какой принимала коробку конфет, и велела отнести наверх. «Благодарю, Степан Игнатьевич. Вы очень щедры. Пройдёмте в гостиную».

Именно в гостиной, на глазах у нас с сёстрами (мы были «незаметно» приставлены наблюдать из-за полуоткрытой двери будуара), произошёл перелом. Рябов, видимо, возомнивший себя после такого подарка победителем, попытался взять грубовато-фамильярный тон. Он опустился рядом с ней на диван и обнял за талию.

«Ну что, красавица, теперь-то я заслужил твоё полное внимание? – прохрипел он. – Или опять тайком?»

Амалия Николаевна не отстранилась. Она повернула к нему лицо, и на её губах играла тонкая, опасная улыбка.

«Степан Игнатьевич, вы – человек дела. И я ценю прямоту. Но даже у дела есть свои правила. И своя... субординация. Вы подарили мне вещи. Прекрасные вещи. Но я – не вещь. Я – Амалия Горецкая. И моё внимание нельзя купить. Его можно только... заслужить. Иным способом».

Рябов нахмурился, не понимая.

«Каким ещё способом? Я и так перед тобой как мальчишка...»

«Именно как мальчишка, – мягко поправила она. – Необузданный, своевольный. А я люблю порядок. Прежде чем получить доступ к сокровищу, нужно доказать, что ты умеешь его ценить. Не только кошелём».

«И что же мне делать?» – в его голосе зазвучало раздражение, но и любопытство.

Амалия Николаевна медленно поднялась с дивана и прошлась по комнате. Потом остановилась перед ним, глядя сверху вниз.

«Вы знаете, какой ритуал в нашем доме считается высшим знаком преданности и уважения?»

Она слегка приподняла подол платья, обнажив изящную лодыжку и туфельку из тёмно-синего бархата.

«Целование ноги. Не руки. Ноги. Это жест, который отделяет простого поклонника от преданного слуги. От того, кто понимает истинную цену женщины».

Рябов замер. Его могучее лицо покраснело от неожиданности и, казалось, оскорбления.

«Ты что, с ума сошла? Чтобы я, Степан Рябов...»

«Вы – Степан Рябов, который хочет того, чего не могут получить другие, – безжалостно перебила она. – И который должен доказать, что он – не как другие. Что он готов на большее. Или... вы просто хотите купить женщину, как покупаете партию сукна? Тогда, пожалуйста, забирайте свои подарки. Они в прихожей. И больше не беспокойте меня».

Это был блеф чистой воды. Но поданный с такой ледяной, абсолютной уверенностью, что он прозвучал как приговор. Рябов смотрел на неё, на её гордую осанку, на её лицо, в котором не было ни капли сомнения. Он видел перед собой не просто красивую женщину, а силу. Силу, которой он, вышедший из мужиков, инстинктивно жаждал подчиниться и которой одновременно боялся.

Минута тянулась вечность. Потом он, с глухим стоном, словно сгибаясь под невидимой тяжестью, сполз с дивана и опустился перед ней на одно колено. Это было не изящно, не галантно. Это было тяжело, по-мужицки, но оттого ещё более впечатляюще. Он взял её ногу, обутую в бархат, грубой, трудовой рукой и, зажмурившись, приложился губами к мыску туфельки. Жест был быстрым, почти стыдливым.

«Нет-нет, Степан Игнатьевич, – её голос прозвучал сверху мягко, но назидательно. – Не так. Не украдкой. С чувством. С благодарностью. За то, что я вообще позволила вам до себя дотронуться».

Он взглянул на неё снизу вверх, и в его глазах бушевала буря – стыд, злоба, желание и зарождающееся, дикое обожание. Он снова склонился и на этот раз поцеловал её туфельку долго, с какой-то отчаянной серьёзностью, как целуют древнюю святыню.

«Вот теперь хорошо, – сказала Амалия Николаевна, позволяя ему подняться. – Вы сделали первый шаг. Но путь слуги долог. И требует постоянных доказательств».

С этого дня их отношения изменились. Дикий, необузданный страсть Рябова была взята в узду. Он по-прежнему приходил, по-прежнему привозил подарки (теперь уже не только драгоценности, но и безделушки, которые, как он заметил, ей нравились: фарфоровые статуэтки, редкие книги в роскошных переплётах), но теперь каждый визит начинался и заканчивался ритуалом. Он опускался на колени и целовал ей ноги. Сначала только в приватной обстановке, потом, по её милостивому разрешению, и при нас. Мы, прячась, наблюдали, как этот богатырь, перед которым трепетали приказчики и конкуренты, покорно склонял свою буйную голову у её ног. Это было зрелище, от которого захватывало дух. Он был укрощён. Но не сломлен. В его поклонении чувствовалась та же яростная сила, что и в его страсти, только теперь направленная в иное русло.

«Мама его приручила, – с восхищением говорила Машенька. – Как дикого жеребца. Сначала дала почувствовать свою волю, а потом надела узду».

«Не узду, – поправляла Зинаида. – Она дала ему смысл. Его дикая сила теперь обрела объект поклонения. Он не подавлен. Он... посвящён».

Так продолжалось около двух месяцев. За это время, как подсчитала потом со смехом Машенька (она любила считать деньги), Степан Игнатьевич «инвестировал» в ухаживания порядка полумиллиона рублей. В гардеробе Амалии Николаевны висели платья от Ворта и Дусе, в шкатулках сверкали изумруды и сапфиры, а в конюшне появилась пара вороных орловских рысаков невероятной красоты. И всё это – ради права время от времени припадать к её ногам и слышать её милостивое: «Хорошо, Степан. Можешь идти».

Но всему приходит конец. Однажды утром пришла телеграмма от полковника Горецкого: «Возвращаюсь в Москву на месяц по делам инспекции. Жду с нетерпением. Твой Афанасий».

Амалия Николаевна прочла её за завтраком, положила рядом с тарелкой и вздохнула – не с досадой, а с чувством выполненного долга.

«Девочки, Алексей, – сказала она. – Наши вольные деньки подходят к концу. Хозяин дома возвращается».

В тот же вечер был приглашён Рябов. Его встретили не в гостиной, а в том же холле, где он когда-то вручил сундук. Амалия Николаевна стояла на лестнице, одетая с подчёркнутой строгостью.

«Степан Игнатьевич, благодарю вас за всё, – начала она без предисловий. – Вы были... очень щедры и весьма темпераментны. Но игра наша окончена. Мой муж возвращается в Москву. И я, как верная жена, должна буду посвятить ему всё своё время и внимание. Наши встречи должны прекратиться».

Рябов замер, словно его окатили ледяной водой. Его лицо потемнело.

«Как... прекратиться? Ты шутишь? После всего...»

«После всего – именно поэтому, – холодно парировала она. – Вы получили то, чего хотели. Я позволила вам приблизиться ко мне, выказала милость. Но я – не купчая крепость. Я – жена полковника Горецкого. И моя честь, и его честь – для меня превыше временных утех. Вы должны понять».

Он шагнул вперёд, сжав кулаки. Казалось, сейчас прорвётся та самая, едва сдерживаемая ярость.

«Я потратил на тебя состояние!»

«И я этого достойна, – без тени смущения ответила она. – Вы платили за прикосновение к совершенству. И вы его коснулись. Большего вам не положено. Теперь – прощайте. И помните: всё, что было, между нами, остаётся, между нами. Одно неосторожное слово – и ваша репутация в московском купечестве пострадает куда больше моей. Я – дама общества. А вы... вы всего лишь богатый купец, который пытался купить то, что не продаётся».

Это был мастерский удар. Она била по его главной уязвимости – по мужицкому комплексу перед аристократией, по страху потерять лицо в том мире, в который он так отчаянно стремился. Рябов отступил, сражённый. В его глазах читалась бешеная злоба, обида, но и... то самое обожание, смешанное с бессилием.

«Ты... ты ведь хоть немного...?» – он не договорил.

Она смягчила голос, сделав его почти нежным.

«Я буду помнить вас, Степан. Как помнят сильную бурю, которая промчалась, но не сломала. А теперь... в последний раз. Как подобает прощаться с тем, кто был мне предан».

И она, спустившись на одну ступеньку, протянула ему ногу. Ритуал. Последний, прощальный ритуал. Рябов, с трясущимися руками, опустился на колени на холодный мрамор пола и припал к её туфельке. Он целовал её долго, отчаянно, как будто пытался впитать в себя память о ней через кожу и бархат. Потом поднялся, не глядя ей в глаза, резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Мы, наблюдавшее за этой сценой из-за портьеры, высыпали в холл. Наши лица сияли от восторга.

«Мама, это было гениально! – зашептала Машенька. – Он был как сломленный!»

«Не сломленный, – поправила Зинаида с редким для неё восхищением. – Поставленный на место. Ему дали вкусить запретный плод, но напомнили, что сад принадлежит не ему. Это высшее искусство управления. И расчёта».

«Полмиллиона, мама! – продолжала восторгаться Машенька. – И ни одной обещания! Ни одной расписки! Ты стоишь каждого рубля!»

Амалия Николаевна устало улыбнулась, опираясь на перила.

«Деньги – это всего лишь инструмент, девочки. И показатель серьёзности намерений. Он заплатил не за меня. Он заплатил за право на время считать себя избранным. А это – бесценно. Ну что, Алексей, – она повернулась ко мне, – ты что молчишь? Не осуждаешь свою развратную тётку?»

Я опустился на колени прямо на мраморном полу.

«Я преклоняюсь перед вашей силой, Амалия Николаевна. Вы взяли дикую силу и подчинили её изяществу. Вы доказали, что истинная власть – не в грубой страсти и не в деньгах, а в воле. И я счастлив, что могу быть свидетелем этого».

Она протянула мне ногу, и я, как и только что побеждённый купец, припал к ней губами. Но в моём поцелуе не было отчаяния. Была благодарность за урок. Урок того, на что способна женщина, если она знает себе цену и умеет этой ценой управлять. Она стоила не полумиллиона. Она стоила целой империи поклонения. И мы, её верные подданные, были готовы отдать ей эту империю. Добровольно. С восторгом. С благодарностью за то, что она позволила нам в ней существовать.