Глава 4. Сцены ревности

О, я был слеп и наивен, полагая, что наша вечерняя сцена с Зинаидой осталась тайной для мира. Но мир, как оказалось, был мал, а уши и глаза у него — зорки. Негодование Машеньки, излившееся на утро, стало для меня громом среди ясного неба.

Едва я открыл глаза, на полу у кровати, словно призрак, белел сложенный вчетверо листок почтовой бумаги с монограммой. Сердце упало. Развернув его дрожащими пальцами, я увидел размашистый, нервный, местами кляксы от пера почерк, в котором бушевала настоящая буря:

«Алексей!

После вчерашнего дня на мельнице у меня осталось чувство... нет, не просто чувство, а уверенность, что между нами возникло нечто большее, чем простая симпатия. Ваше поведение — эта самоотверженная, почти рыцарская галантность — я восприняла как чистый, искренний аванс. Аванс нашей если не любви, то несомненной душевной близости, того понимания, которое рождается между людьми в тишине старых стен под шум падающей воды.

И что же я вижу тем же вечером?! Я, решившая пройти через сад, чтобы еще раз вспомнить нашу прогулку, становлюсь свидетельницей отвратительного зрелища! Вы — на коленях перед моей сестрой! Вы целуете ей ногу с таким видом, будто это единственное счастье, о котором мечтали всю жизнь!

Как можно быть столь двуличным? Как можно одним днем осыпать знаками внимания одну девушку, вызывая в ней надежды, а следующим вечером — пресмыкаться у ног другой? Это не просто легкомыслие, Алексей, это подлость! Меня переполняет не только горечь, но и жгучее, унизительное чувство ревности. Я чувствую себя обманутой, осмеянной в самых сокровенных своих ожиданиях.

Я требую от вас немедленных и ясных объяснений. Кто вы на самом деле? Галантный поклонник или лживый актёр, готовый играть любую роль ради забавы? Вы обязаны определиться.

Если вы не явитесь сегодня в полдень на ту же мельницу и не дадите мне внятного ответа, то знайте: в моем лице вы обретете не просто равнодушную особу, а безжалостного, непримиримого недруга. Я не стану молчать, и вам будет крайне неуютно в нашем доме.

И ещё. Если в вас есть хоть капля осознания вашей вины передо мной, если вам дорого моё расположение, то встретьте меня там, стоя на коленях. Это будет минимальная плата за причиненную мне боль и доказательство вашего раскаяния.

Жду. Не опаздывайте.

Мария.

P.S. Я серьезнее, чем могу показаться. Берегитесь.»

Письмо жгло пальцы. Каждое слово было уколом. И странное дело — сквозь пафос и юношеский максимализм текста я не увидел каприза. Я увидел боль. И эта боль, причиненная мной этой светлой, жизнерадостной девушке, заставила мою собственную душу сжаться от стыда. Она была права. Своей покорностью Зинаиде я, пусть и по «театральной» необходимости, предал тот хрупкий, чудесный миг доверия, что возник, между нами, у воды. Я должен был загладить эту вину. И если искупление лежало через покорность — я готов был принять его. Это чувство было сродни тому, что я испытывал к Амалии Николаевне, но более личным, более жгучим.

Ровно в полдень я был на мельнице. Мрачное здание встретило меня гулом тишины и запахом сырости. Без малейших колебаний, движимый искренним желанием показать свою виновность и покорность, я опустился на колени на тот самый холодный, неровный каменный пол. Острые сколы и щебень больно впивались в коленные чашечки даже через ткань брюк. Мысль присесть на пятки, чтобы облегчить боль, мелькнула и была тут же отброшена с презрением. Нет. Если уж наказание, то настоящее. Если покорность, то без симуляции. «Стой как следует, негодяй», — сурово говорил я сам себе.

Полчаса ожидания на каменном полу стали пыткой для тела и чистилищем для души. Каждая минута заставляла меня все острее переживать свою «измену» Машеньке и все сильнее желать её прощения.

Наконец, в дверном проеме, очерченная солнечным светом, появилась её фигура. Она вошла не резво, как в прошлый раз, а медленно, с достоинством оскорбленной королевы. Увидев меня на коленях, она остановилась.

— Вижу, вы хотя бы осознали форму своей вины, — прозвучал её голос, холодный и чужой.

— Машенька, я виноват перед вами... ужасно виноват, что огорчил вас, — начал я сбивчиво. — Но виноват не в том, что...

— Если вы не виноваты, то почему тогда на коленях? Разве не должно искреннее раскаяние идти изнутри, а не по приказу?

— Оно изнутри! Я на коленях, потому что вы приказали, а я готов выполнить любой ваш приказ. Вы... вы же девушка. А значит, я должен вам подчиняться. Должен.

— Ах, вот как? — в её голосе зазвенела горькая ирония. — Значит, этот прекрасный принцип распространяется и на мою сестру? Вы и ей так же «должны подчиняться»?

— С Зинаидой... это другое. Мы репетируем. Я подчиняюсь ей по роли.

— По роли? — она резко шагнула ко мне. — Значит, вчера вы целовали ей ногу тоже «по роли»?

— Совершенно верно! Клянусь! Это сцена из пьесы. Граф Солтык...

— Не клянитесь! Я вам не верю. Это ложь!

— Ей-богу, нет! Спросите у Зинаиды!

— Чтобы я стала у неё что-то спрашивать о вас?! — вспыхнула она. — Так это всё по сценарию? Это не вы, а ваш граф?

— Ну да! Именно граф поклоняется Эмме.

— А вы бы лично, Алексей Горецкий, стали бы целовать ноги Зинаиде, если бы не эта дурацкая пьеса?

— С чего бы это? — искренне удивился я.

— С того, что она вам нравится! Вы ею пленены, как и все!

— Машенька, — тихо, но очень четко сказал я, глядя ей прямо в глаза, — вы мне нравитесь.

Она замерла.

— Правда?

— Конечно, правда. Разве вы не почувствовали этого здесь, в прошлый раз? Разве я мог бы так... так служить вам, если бы вы были мне безразличны?

Её лицо смягчилось, в глазах мелькнула надежда, но тут же вновь вспыхнула ревность.

— Хорошо. А вы могли бы мне целовать ноги? Уже не по сценарию. Просто потому, что я вам нравлюсь, и потому, что вы виноваты передо мной?

— Я был бы... безмерно счастлив, — выдохнул я, и это была чистейшая правда.

— Тогда вот, — она деловито подошла к старому жернову, лежащему в стороне, и уселась на него, как на трон. Затем, с вызывающей медлительностью, закинула ногу на ногу и, не спуская с меня взгляда, сняла с той ноги, что повисла в воздухе, легкую туфельку. Она упала на камень с тихим стуком. — Целуйте. Немедленно. И пусть в каждом прикосновении будет и ваше раскаяние, и ваше... обожание.

Я подполз на коленях по холодному камню. Передо мной, в полумраке, сияла ее босая ступня — та самая, которую я омывал. Теперь она была чистой и казалась хрупкой, совершенной. Я не просто наклонился. Я припал. Мой первый поцелуй упал на подошву, чуть шершавую от дороги, — это был поцелуй покорности и вины. Второй — нежнее, на свод стопы — поцелуй прощения. Третий — на пятку, с трепетом. Затем я, словно в молитве, начал покрывать мелкими, нежными, бесконечно почтительными поцелуями каждый пальчик, чувствуя под губами их тепло и форму. Я целовал долго, самозабвенно, забыв о времени, о неудобстве, обо всем на свете. В этих прикосновениях было мое полное подчинение, моё искупление и что-то новое, что рождалось во мне с каждой секундой — ослепительное, всепоглощающее чувство. Это была не просто симпатия. В этом акте безоговорочного поклонения, в этом доверии, которое она мне сейчас, гневно и требовательно, оказывала, я окончательно и бесповоротно влюбился в Машеньку. Её каприз был законом, её обида — моей величайшей болью, а её прощение — единственной целью.

Если бы я знал, что в этот самый момент из-за груды полусгнивших бревен за нами наблюдает пара восторженных детских глаз! Сын кухарки Дарьи, десятилетний Васька, специально посланный Зинаидой «последить, куда они пойдут и что делать будут», не пропустил ни одной детали. И едва мы с Машей, уже примиренными (она позволила мне нести ее туфельки и шла босиком, слегка опираясь на мою руку), направились к дому, он стремглав помчался в усадьбу с подробнейшим докладом.

Гроза разразилась сразу после обеда. За столом Зинаида сидела, словно ледяная статуя, не проронив ни слова, лишь её взгляд, скользящий по мне, был острее ножа. Едва Маша, сославшись на головную боль, удалилась в свою комнату, Зинаида резко встала.

— Алексей, за мной. Немедленно.

Она повела меня не в сад, а прямо в свою девичью комнату — место, куда мне, как мужчине, доступ был заказан. Комната была удивительно строгой: мало безделушек, много книг, портрет Бетховена на стене и сильный запах лаванды.

Она захлопнула дверь и повернулась ко мне. На её обычно холодном лице горели яркие пятна гнева.

— Как вы смели?! — прошипела она, едва сдерживаясь от крика. — Я же приказывала вам подчиняться только мне! Это было необходимо для искусства, для погружения в роль! А вы что? Продолжаете пресмыкаться перед этой... этой пустышкой! Вы что, влюбились в неё? Ослепли от её ямочек на щеках?!

— Зинаида, я не понимаю...

— Не притворяйтесь идиотом! — она резко шагнула ко мне. — Про сегодняшний день на мельнице! Мой маленький шпион всё видел. Всё. Вы не просто стояли на коленях. Вы целовали ей ноги. Но не так, как мне — по сценарию, формально! Нет! Вы целовали её ноги, как влюбленный раб! Это возмутительно! Вас следует высечь розгами за такое вероломство!

Мне стало и страшно, и стыдно под этим уничтожающим взглядом.

— Зиночка, простите... Я виноват перед вами. Но Машенька... она мне и вправду нравится...

— А я?! — её крик был полон неподдельной боли и уязвленного самолюбия. — Разве я вам не нравлюсь? Разве я менее красива? Менее достойна поклонения? Я, которая открыла вам высокие идеи, которая руководит вами!

— Вы... вы прекрасны, Зинаида. Вы — как богиня. Строгая, недосягаемая...

— Недосягаемая? — она горько рассмеялась. — Для того, кто ползает на коленях перед моей сестрой? Нет. Теперь вы для меня — предатель. Искупление будет суровым. На колени! На колени, негодный, лживый изменник! Сейчас же!

— Это... это снова по сценарию? — робко спросил я, всё ещё цепляясь за эту соломинку.

— НЕТ! — огрызнулась она. — Это по жизни! На колени передо мной, Зинаидой! И будете целовать мне ноги до тех пор, пока в вашем жалком, ветреном сердце не родится настоящее, а не поддельное чувство ко мне. Пока вы не поймёте, кому на самом деле должны принадлежать!

Она с силой плюхнулась на край своей узкой девичьей кровати, с яростью сбросила изящные бархатные туфельки и, закинув одну ногу на другую, указала на свои босые стопы.

— Начинайте. И не смейте останавливаться, пока я не скажу.

И я припал. Униженный, виноватый, разрывающийся между двумя чувствами, я начал целовать её ноги. Но на сей раз это была не театральная игра. Это было наказание. Искупление. Каждый поцелуй был горек от сознания своей двойной вины — перед Машей за то, что сейчас делаю это, и перед Зинаидой — за то, что сделал это с другой. Я целовал долго, монотонно, покорно. И постепенно, сквозь горечь унижения, стало проступать иное. Я чувствовал под губами изящество её стопы, тонкую кость, запах лаванды и теплой кожи. Я видел её разгоряченное, властное лицо сверху, её полуприкрытые глаза, в которых гнев медленно сменялся странной, задумчивой удовлетворенностью. И в этой полной, абсолютной власти, в этой требовательной, не терпящей соперничества силе была своя страшная, магнитная красота. Она требовала всей души, без остатка. И в какой-то момент, на сотом, может быть, поцелуе, когда губы онемели, а колени горели, я с ужасом и восторгом осознал, что влюбляюсь и в неё. Не вместо Маши, а вместе с ней. В её силу, её волю, её неистовое желание владеть и властвовать. Я стал пленником двух королев, и разорвать эти путы уже не было ни сил, ни желания.