Глава 5. Награда и наказание

Да, я влюбился. Сразу и безвозвратно в двух. Это было безумие, но в этом безумии была своя безупречная, мучительная логика. Я был готов служить им обеим, раствориться в этом служении, как два потока сливаются в одну реку, несущую меня в неведомые края. И у той, и у другой были ножки неземной красоты, но как разные инструменты в оркестре страсти. Зинаида — с узкими, аристократическими подошвами, высоким подъемом и длинными пальцами, ноги-стрелы, точные и холодные, способные лишь милостиво даровать прикосновение. Машенька — с аппетитными, круглыми пятками, пухлой подушечкой стопы и короткими, миловидными пальчиками, ноги-облака, мягкие, теплые, манящие утонуть в их неге. И те, и другие заслуживали миллиона поцелуев, и мое сердце разрывалось, мечтая посвятить им всю жизнь.

Но как существовать в этом двоевластии? Улыбнешься Машеньке — и тут же ощутишь на себе ледяной, ревнивый взгляд Зинаиды, пронизывающий до костей. Поспешишь выполнить поручение старшей — и увидишь, как веселое личико младшей мгновенно омрачается обидой, а в глазах вспыхивает огонек гнева. Я метался, как загнанный зверь между двух костров, и каждый был и сладок, и горяч.

Эти мысли терзали меня и той ночью, когда я, разметавшись на постели в своей мансарде, ворочался и не мог сомкнуть глаз. Лунный свет, проникавший сквозь полукруглое окно, заливал комнату призрачным серебром. И вдруг — тихий, едва различимый звук: не стук, а скорее царапание ногтями по дереву. Сердце замерло. Я приподнялся на локте. Снова: скреб-скреб у самой двери. Бросив взгляд на дверь, я бесшумно сполз с кровати. На мне была лишь легкая пижамная курточка и штаны. Подойдя к двери, я затаил дыхание и медленно, беззвучно повернул ключ, приоткрыв створку на палец.

Из непроглядной, густой темноты коридора в полосу лунного света, падавшую из моей комнаты, проскользнуло, словно призрачное видение, девичье тело в ночной сорочке. Тончайший батист, почти прозрачный в этом свете, обрисовывал каждый изгиб юной фигуры. Это была Машенька. Длинные, распущенные медные кудри волной спадали на плечи.

— Тссс... — её палец, прохладный и мягкий, лег на мои губы. Глаза её блестели в полумраке, как у кошки. — Ни звука. Не разбуди никого. Особенно Зину. Я... я к тебе.

Она просочилась в комнату, и я тут же закрыл дверь, повернув ключ. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди.

— Хорошо... — прошептал я.

С того самого дня на мельнице, после моего признания, она перешла со мной на «ты», и это «ты» звучало теперь как высшая степень доверия и интимности.

— Если ты меня любишь, — начала она шепотом, подходя так близко, что я чувствовал тепло её тела и запах сонного, цветочного одеколона, — то должен любить по-настоящему. Во всем. Я придумала, как.

— Как? — едва выдохнул я.

— Вот смотри. Я сейчас лягу на твою постель... — она томно провела рукой по одеялу, — а ты станешь на колени и будешь целовать меня. Всю. Начиная с ног и... куда я скажу. Это будет твоя ночная молитва мне. Согласен?

Голос её был тихим, но в нем звучала неумолимая, капризная власть. Я мог только кивнуть, потеряв дар речи.

Она улыбнулась своей победной, с ямочками улыбкой и, плавным движением, упала на мою постель ничком. Лунный свет ложился на её спину и ноги сквозь тонкую ткань. Затем, не глядя на меня, она лениво, соблазнительно подтянула подол сорочки вверх, обнажив ноги до самых колен. Они были ослепительно белыми в лунном свете.

— Начинай. С пальчиков на ногах. И не торопись, — прозвучал её приказ, уже лишенный шепота, полный уверенности.

Я опустился на колени у изножья кровати, чувствуя, как пол холоден, а внутри все пылает. Первое прикосновение губами к её мизинцу было подобно причастию. Я целовал каждый пальчик медленно, благоговейно, ощущая под губами их совершенную форму, теплоту, легкий солоноватый вкус кожи. Затем перешел к подошвам — целовал свод, пятку, вновь возвращался к пальцам, покрывая их мелкими, нежными поцелуями.

— У меня красивые пятки? — вдруг спросила она, слегка повернув голову на подушке.

— Да... невероятно... самые красивые на свете, — прошептал я, не отрываясь от своего занятия.

— Я тоже так думаю, — с легким самодовольством произнесла она. — Ладно, поднимайся выше.

Я стал целовать её икры, чувствуя под губами упругие, гладкие мышцы. Потом нашел ямочки под коленями — особо нежные, уязвимые места, и задержался там. Затем, с разрешающим кивком Машеньки, двинулся выше, к бедрам. Ткань сорочки была уже собрана в складки у неё на пояснице. Я целовал через тонкий батист, чувствуя жар её тела. И вот я оказался у той самой предательской складочки, за которой начинались пышные, округлые, запретные холмы.

— Ну, что замер? — её голос прозвучал чуть хрипло. — Целуй там. Я разрешаю.

Она сама резко, с какой-то дерзкой откровенностью, задрала сорочку до самой талии, обнажив свои ягодицы во всей их ослепительной наготе. Лунный свет лежал на них, подчеркивая идеальную, соблазнительную форму двух полных, белоснежных полушарий.

— Господи, какое счастье! — пронеслось в моей воспаленной голове. Я припал к ним, теряя рассудок. Мои поцелуи стали страстнее, менее робкими. Я целовал эту нежную, упругую плоть, вдыхая её сонный, интимный аромат, чувствуя, как она слегка вздрагивает под моими губами. Мне хотелось укусить, сжать, но я сдерживался, помня о своем рабском положении. Это продолжалось несколько блаженных, головокружительных минут.

— Довольно, — наконец сказала она, и в её голосе прозвучала легкая усталость и удовлетворение. — На сегодня хватит. Мне пора.

Она легко соскользнула с кровати, поправила сорочку, и уже через мгновение её фигура растворилась в темноте коридора. Я запер дверь и рухнул на то место, где только что лежала она. Простыня хранила тепло её тела и едва уловимый цветочный след. Заснуть после этого было немыслимо. Я лежал, глядя в потолок, и всё тело мое пело от пережитого.

***

Утро принесло расплату. За завтраком Зинаида была холодна и непроницаема, как алмаз. Едва мы встали из-за стола, она бросила мне короткое: «Алексей, за мной. Новая сцена». И повела меня не в сад, а к каретному сараю — темному, прохладному помещению, пахнущему дегтем, кожей и старым сеном. Солнечные лучи пыльными столбами пробивались сквозь щели в дощатых стенах.

— Сегодня мы разберем кульминационную сцену испытания, — начала она, и её голос звенел металлом. — Граф Солтык должен доказать Эмме, что ради неё он готов на всё, даже на страдание и унижение. Возьмите ту лавку и поставьте посередине.

Я молча подчинился, водрузив тяжелую дубовую скамью в центр сарая. По спине пробежал холодок предчувствия.

— Ложитесь. Лицом вниз. Руки вдоль тела.

Я лег. Дерево было холодным и шершавым под щекой. Зинаида отошла к стене, где висели сбруи и вожжи. Я услышал, как она что-то снимает. Потом её шаги вернулись ко мне.

— Для полного погружения в роль, — её голос прозвучал прямо над ухом, — необходимо прочувствовать всё на себе. Поэтому вы будете связаны. Как пленник. Как жертва.

Ощутив прикосновение грубой, толстой веревки к лодыжкам, я не сопротивлялся. Она туго, со знанием дела, привязала мои ноги к ножкам лавки, затем перекинула веревку через спину, прижав к скамье в районе поясницы, и наконец закрепила запястья. Я был обездвижен. Стыд и волнение смешались во мне в клубок.

— И вот теперь, — продолжила она, и в её тоне зазвучало что-то ледяное и жестокое, — сцена порки. Перед зрителями я, конечно, не стану обнажать вас. Но сейчас, для правды чувств, для того чтобы вы навсегда запомнили, каково это — быть наказанным, я высеку вас по-настоящему. По голому заду.

Я замер. Послышался шелест ткани, затем — резкий рывок, и мои штаны вместе с нижним бельем оказались стянуты до колен. Холодный воздух сарая обжег обнаженную кожу. Стыд накатил такой волной, что в глазах потемнело. Но парадоксальным образом, именно в этой полной, абсолютной беззащитности, в этом унизительном положении, во мне зародилось иное, постыдное чувство — странное, щекочущее томление внизу живота, предательское возбуждение. Моё тело реагировало на унижение, как на форму высшей близости.

Тут я услышал быстрые шаги и мальчишеский, знакомый голос:

— Вот, сударыня, как изволили приказать. Свежих, гибких. Сам нарвал.

— Молодец, Васька. Ступай. И помни — ни гу-гу. А то самому попадет.

— Будьте спокойны, барышня, язык проглочу!

Шаги мальчишки затихли. Наступила звенящая тишина, которую нарушил лишь легкий свист в воздухе. Зинаида, видимо, пробовала розгу.

— Ну, вот, Алексей, — заговорила она снова, и её голос теперь был полон леденящей ясности. — Я проучу вас розгами. Во-первых, как Эмма — графа Солтыка, по ходу пьесы. А во-вторых, и это главное, как Зинаида — вас, Алексея Горецкого, за то, что прошлой ночью в вашей комнате была эта... эта бесстыжая девчонка!

Свист прута и жгучая, режущая боль впилась в мою плоть. Я вскрикнул, не в силах сдержаться. Казалось, кожа вспыхнула огнем.

— А вы как думали? — безжалостно спросила она. — Это не игра. Это наказание. И вы его целиком заслужили. Терпите.

Удары сыпались один за другим, методично, с холодной расчетливостью. Сначала по ягодицам, потом захватывая верхнюю часть бедер. Боль была острой, нестерпимой, с каждым ударом я вздрагивал всем телом, извивался в путах, шипел сквозь зубы, иногда срывался на короткий, придушенный крик. Я то сжимал мышцы, пытаясь создать защиту, то безнадежно расслаблял их, но розга находила уязвимые места, оставляя на коже полосы жгучего стыда и боли.

— Будешь знать, как своей Госпоже изменять! — ее голос звучал надрывно, в такт ударам. — Будешь только мне служить! Только мне подчиняться! Признавайся!

— Да, Зиночка... прости! — застонал я, чувствуя, как слезы от боли и унижения подступают к глазам. — Буду... буду только тебе!

— То-то же! Попомнишь. Скажи, что только я — твоя Госпожа!

— Только ты... моя Госпожа...

— Что только меня любишь! Что только мне будешь поклоняться!

— Только тебя... только тебя люблю... — выкрикивал я, и в этот миг, сквозь боль, это была чистая правда.

— Проси прощения! Целуй ногу!

Удары прекратились. Я, весь дрожа, залитый потом и стыдом, услышал, как она подошла к изголовью. Перед моим лицом на лавку встала её нога в легкой летней сандалии. Без колебаний, жаждая хоть какого-то снисхождения, я припал губами к её стопе, покрывая поцелуями ремешок и пальцы, шепча: «Прости... прости меня...»

— Я понимаю, Алексей, — её голос смягчился, в нем появились нотки властной снисходительности. — Вы виноваты лишь отчасти. Всё это проделки моей негодной сестренки. Она сама к тебе пришла. В следующий раз — гони её в шею. Ты — мой раб. И только мой. Ясно?

— Ясно... Прости меня великодушно... — пробормотал я, снова целуя её ногу, теперь уже с чувством странной, искалеченной благодарности за прекращение казни.

— Хорошо.

Она развязала веревки. Я с трудом поднялся, дрожащими руками натягивая штаны на обожженную, пылающую кожу. Каждое движение отзывалось новой волной боли.

— Не обижайся на меня, — сказала она уже почти обычным тоном, поправляя свои волосы. — Я думаю, эта порка пойдет тебе на пользу. Ты будешь теперь послушнее. Верни лавку на место.

Я молча повиновался, чувствуя, как во мне смешались пепел стыда, сладострастная боль, собачья преданность и новая, изломанная, но оттого лишь более сильная любовь к той, что только что так беспощадно и справедливо меня наказала. Я был теперь окончательно и бесповоротно их — обеих. И этот двойной плен был моей единственной, мучительной и сладкой свободой.