Homo Dimorphus: Обзор вида

В мире, перестроенном под матриархальное доминирование, на планете, так явно напоминающей суровые земные ландшафты — обширные леса,   плодородные долины и омываемые водой и штормами побережья, — человечество пошло по пути развития Homo Sapiens Dimorphus, или просто Homo Dimorphus (ласково называемых "диморфами" тихим, похотливым шепотом). Этот был путь в сторону гермафродитизма и выраженных андрогинных фенотипов, стирая резкие разделения мира полового диморфизма, столь характерных для нас. Их тела стали универсальными холстами желания: широкие плечи, перетекающие в мягкие изгибы, голоса хриплые и исполненные желания от непреклонных команд или покорной мольбы, и великолепные гениталии, обещающие как покорение, так и капитуляцию. Тон кожи разнится не меньше, чем у нас: от нанесенного поцелуями солнца шоколадного или бронзового загара до молочно-бледного сияния лунного света, порой отмеченного ритуальными шрамами или светящимися татуировками, которые пульсируют во время возбуждения, дерзко намекая о готовности соития с очередным любовником.

Диморфы в среднем оказались не ниже нас: ростом до 210 см в высоту, телосложение суть причудливое сочетание крепких мышц и податливой плоти — идеально для схваток в жарких объятиях или для подчинения под весом доминирующего партнера. Их волосы падают дикими гривами или короткими практичными стрижками, от угольно-черного до снежно-белого, словно эволюция предпочла тех, кто приковывает взгляд одной лишь ускользающей тенью своего естества.

Общество процветает на этой двойственности: женщины, как неоспоримые предводительницы, ведут кланы и ритуалы, их власть отражена в каждом движении бедра и твердой хватке на теле любовника. Мужчины, хотя и созданы природой для уязвимости и подчинения, порой проявляют неслыханную дерзость, часто формируя связи, которые перетекают в полиаморные сети ласки и нежности. Размножение — не просто способ выживания, а таинство покрытой потом нежной кожи и удушливых оргазмов, где каждый союз двух любовников норовит перетечь в блаженное слияние или разочарованное отвержение. Как будто они созданы природой для того, чтобы безошибочно чувствовать достойного избранника, понимая, кто из них достоин высшей формы близости.

Репродуктивные процессы: Часть 1 — Танец взаимозависимости

Биология размножения диморфов зиждется на взаимозависимости, где удовольствие отпирает врата к новой жизни. Женщины доминируют в этом царстве, их тела подготовлены как для посева плода, так и для вынашивания. Сочная пизда женщины, расположенная под тяжелыми яйцами и толстым, испещренным изящными венами хуем, может принять живительное семя партнера во время яростной ебли, отчего ее матка легко вспыхивает беременностью. Вскоре после оплодотворения, она заявляет права на своего мужчину — привязывая его к себе мощными цепями ласки и непререкаемого авторитета, пока ребенок не выйдет наружу сильным и окрепшим; ее груди же, налитые живительной влагой, суть есть символ питающей силы, что успокаивает своим густым и сладким молоком.

Но похоть диморфов не знает границ. Союзы женщины с женщиной зажигаются с не меньшим рвением: пезды трутся, обильно сочась влагой, клиторы набухают под норовящими проникнуть внутрь пальцами или языками, хуи скользят в жадные до спермы жопы или пезды в причудливом танце конечностей. Но природа умеряет этот пыл — потомство от таких пар часто вянет в утробе либо являет собой хрупких существ с искривленными конечностями, изуродованными глазами или лицами, отталкивающими даже самого отчаянного и неудовлетворенного любовника. Впрочем, обычно до этого и не доходит — выкидыши забирают большинство подобных плодов любви, оставляя любовниц утешать друг друга более глубокими толчками, заглушая их общую скорбь ночаями неистового и безудержного траха, пока сперма льется бесплодной данью потомству, которому не суждено было быть.

Впрочем, мужчины тоже полны тайных глубин: большинство обладает тесной вагиной и маткой, их яичники гудят потенциалом, стимулируя их собственные твердые стволы. И хотя мужчина в культуре диморфов по умолчанию считается роженцем, оплодотворение требует редкой алхимии — возбуждение должно достичь пика, простата набухнуть и взмолиться под настойчивыми пальцами женщины или трением ее хуя. Только тогда семя может пустить корни: после мощного оргазма, выжимающего простату, оставляющего его дрожащим, пока его жопа отчаянно сжимается вокруг ее неумолимых вторгающихся пальцев, втирающих его семя обратно, дабы открыть заветные врата плодородия, пока ее собственная сперма перемешивается в его матке сырой, животно-необузданной, дико-грязной плодородной смесью. Эти моменты — эротические марафоны: ее бедра дергаются вперед, его хуй сочится предэякулятом на живот, пока она ласково, но неумолимо шепчет ему команды, которым он не может не подчиниться, поглаживая его длину, пока он в отчаянии не сломается, покорившись судьбе в лице своей пассии и, в очередном соитии, наконец не приняв от ее плод.

Размножение двух мужчин шепчет о запретной редкости — хуй вонзается в пизду другого, яйца шлепают по твердым ягодицам, но успех ускользает от всех, кроме самых удачливых. Шансы работают против них, превращая эти встречи в отчаянные, ночные оргии, где партнеры доводят друг друга до края, забывая о мере, гонясь за ничтожным шансом на беременность и прерываясь криками "глубже, заполни меня, любимый!" и горячим потоком изливающегося семени.

Эта причудливая паутина обеспечивает выживание красоты диморфов: уродство отсеивается инстинктом. Бесплодие поражает изувеченных в первую очередь: их члены оказываются вялыми, лона — бесплодными, сперма — жидкой и чахлой, тела — отринутыми в брачных танцах. Партнеры шарахаются от уродливых черт или изодранной в кошмарные шрамы плоти, оставляя нежеланных угасать в одиночестве — без прикосновений, семени или потомства. Только изысканные и желанные особи процветают, ибо их гены отточенны жестоким поцелуем отвержения, а их тела вылеплены для нескончаемого, пропитанного потом удовольствия.

Репродуктивные процессы: Часть 2 — Барьеры тела и связи

Размножение диморфов требует большего, чем одна лишь голая и невоздержанная похоть; оно нуждается в подготовке, доверии и глубинном согласии тел в симфонии скользкого трения и целенаправленного прикосновения. В основе плодовитости лежит физиологическая готовность, особенно для мужчин, которые чаще всего набухают жизнью. Девять из десяти самцов несут сакральную колыбель: тесную вагину, ведущую к матке, яичники, уютно устроенные глубоко — и все это ждет, чтобы ожить под тонко угаданной точной стимуляцией. Но разблокировка этого потенциала — не просто толчок: это интимное испытание. Во время жаркого спаривания, пока его хуй пульсирует и извергает струи спермы по вздымающейся груди или в ее алчную ладонь, женщина вынуждена действовать быстро и решительно. Ее пальцы, покрытые его теплым семенем, проникают в его зад, обводя колечко ануса, прежде чем войти внутрь, массируя набухшую простату твердыми, круговыми движениями. Железа пульсирует под ее касаниями, впитывая семя, как плодородная почва пьет дождь, подготавливая его тело к принятию ее собственной густой порции. Он ахает, бедра дергаются непроизвольно, пока волны удовольствия прокатываются по нему, его пизда сжимается в предвкушении, в то время как она вводит свой твердый ствол глубоко внутрь, долбя, пока ее яйца не напрягутся и она не зальет его, закрепляя зачатие во время страстного слияния сущностей.

Этот ритуал закрепляет роль женщин как инициаторов, пока их физическая мощь — более широкое телосложение, плотные и видимые мускулы, упрямые и непреклонные хватки — обеспечивает контроль над темпом. Мужчины несут бремя беременности и рождения в большинстве пар, их животы округляются месяцами общих прикосновений и защитных объятий, кульминацией чего служат роды, где она раздвигает его бедра, вытаскивая ребенка на свет на фоне его гортанных криков и ее успокаивающих шепотов. В то же время женщины яростно охраняют свои собственные матки. Их физическая сила пресекает нежелательные посягательства; случайная рука на бедре встречает стремительную пощечину или удушающий захват, оставляющий синяки, расцветающие, как темные цветы. Биология тоже сопротивляется беременности через насилие: во время глубокой уязвимости сна маточные преграды утолщаются, а гормональный фон делает их лоно негостеприимными для семени, снижая шансы зачатия почти до нуля. Только в бодрости и возбуждении, только в добровольном контакте с изящным крепким стержнем плод может укорениться, ибо ее тело уступает только по ее выбору.

Эти предохранители делают деторождение осознанным актом, процветающим в стабильности долгосрочных гетеросексуальных связей. Пары куют годы общих постелей, изучая ритмы друг друга — например, как его жопа расслабляется под ее проникающими пальцами или как ее хуй дергается, когда он засасывает ее яйца своим ртом. Случайные контакты или мимолетные интрижки редко приносят плоды; ночная ебля может закончиться изнуряющими оргазмами, сперма будет капать из растянутых отверстий, но без долгосрочной искры. Эта избирательность способствует глубоким связям, где прелюдия растягивается на часы: ее язык лижет простату через его анус, его руки мнут ее тяжелые груди, пока молоко не выступит на сосках, наращивая страсть ради достижения того идеального, плодородного союза.

Девиантные пути к зачатию скрываются в теневой стороне жизни, теоретически возможные, но полные опасностей, превращающие желание в нарушение и преступление против человеческого достоинства. Хитрая женщина может обмануть партнера, притворяясь нежной, пока доит его хуй своей пиздой, собирая его сперму на скользких пальцах, прежде чем перевернуть его на живот. А пока он одурманен оргазмом, она насильно проникает, втирая сперму глубоко в простату, прижимая его запястья, после чего ее бедра ударяются вперед, чтобы ввести свою сущность против его воли. Акт оставляет его ноющим, жопа зияет и течет, он чувствует предательство, разбивающее ему сердце и его доверие к ней. И напротив, отчаянный мужчина может решиться на немыслимое: подмешать снотворное в ее напиток во время кланового пира, ждать, пока ее конечности обмякнут, прежде чем раздвинуть ноги широко. Его хуй тычется в ее складки, вонзаясь с лихорадочной срочностью в ее безответное тело, яйца мягко шлепают, пока он гонится за разрядкой — но биология предает его, ее спящая форма отвергает семя, беременность — ничтожный шанс, который он может лишь надеяться поймать во время его судорожных охов и вздохов и ее поверхностного, сонного дыхания.

Исторические тени: Цена нарушения

На протяжении всей истории диморфов эти нарушения оставляли шрамы на социальной ткани, возникая как мрачные необходимости в матриархате, выкованном в горниле выживания. В первобытные эпохи, до того как кодифицированные законы обуздали дикие земли, такие акты навлекали немедленную кару. Женщины, обнаруживая принудительное осеменение — возможно, просыпаясь от боли вторжения или от вздутия нежеланного живота, — часто устраняли угрозу голыми руками или заточенным камнем, душили нарушителя без оглядки на его мольбы или вспарывая ему брюхо, пока он молил о пощаде. Аборты следовали без сожалений, травы варились, чтобы изгнать паразита из ее матки, кровь становилась ритуальным очищением среди напевов вызова. Это были не акты славы, а сырые реакции на глубокое святотатство, где телесная автономия служила краеугольным камнем матриархального порядка.

По мере эволюции кланов в общества рабство возникло как структурированное наказание, связывая виновного мужчину пожизненным служением своей жертве. Прикованный у ее очага, он трудился днем — готовил еду, убирался и так далее — только чтобы вечером встать на колени и обслужить ее хуй или пизду своим ртом в знак покаяния, ибо право на свои собственные плотские желания он навсегда потерял. Даже когда матриархальные абсолюты смягчились, альтернативы расцвели: неуютные клетки с железными решетками, где насильники чахли в унынии и безысходности, или предписания, заставляющие их платить алименты из скудных заработков, поддерживая ребенка, которого от них никто не просил. Женщины-нарушительницы сталкивались с зеркальной справедливостью — обязанные растить и потомство, и мужчину, которого они обманули и взяли силой, отдавая мужчине значительную часть заработков, возмещая неуместное доминирование возмещением ущерба, возможно, в напряженном доме, где старые обиды тлеют во время вынужденных интимностей.

В самых жестких анклавах даже сегодня смертельная расправа остается вполне социально приемлемым действом. Женщина или мужчина может преследовать своего насильника по улицам, окутанным туманом, кинжал вспыхивает до того, как плод оживет, удар жертвы преступления оправдан древними кодексами, видящими в изнасиловании онтологическую мерзость — подтачивающую взаимозависимость, определяющую выживание диморфов. Осуждение редко следует: общины кивают в молчании, почитая право жертвы вернуть свою суверенность. Эти законы, реликвии жестокого прошлого, сохраняются в достаточно изолированных и архаичных регионах, служа жестким напоминанием о том, что среди Homo Dimorphus согласие священно, а его нарушение же — кощунство, заслуживающе вымарывания.

Изнасилование в этом виде выходит за рамки простого преступления — это яд особого рода, изничтожающий тонкие нити взаимной уязвимости, связывающие диморфов. Оно отравляет кланы, порождая циклы мести, эхом отдающиеся через поколения, но также закаляет решимость, делая связи по согласию еще яростнее: будь то любовники, проверяющие друг друга шепотами с кокетливой хрипотцой во время игры с простатой, или женщины, будящие партнеров нежными поцелуями вместо внезапных толчков.

Исторический сдвиг в репродуктивной этике: От инкубаторов к равным партнерам

В затененных анналах истории диморфов грань между интимностью и вторжением стиралась под матриархальным декретом, где женское господство над матками — как своими, так и чужими — было вырезано в крови и неуступчивой плоти. Осуждение изнасилования звучало пусто на практике; то, что общество клеймило нарушением, часто зависело от ее намерений, а не от его криков. Как правило, право женщины зачать или прервать беременность было едва ли не абсолютным, ее тело и воля — неоспоримый трон. Мужчины, сведенные к сосудам для создания потомства и потенциальных наследников, были вынуждены терпеть пренебрежение как простые кобылы для вынашивания — мягкотелые бесправные носители, чьи желания, воля и достоинство зачастую не значили для женщин ничего. Их мольбы, произнесенные шепотом в жаре нежеланных натисков, эхом отдавались без ответа; нежелание мужа принять плод или родить ребенка ничего не значило против ее нужды и жажды в наследии.

Наклонности подобного уклада спиралью уносились в варварство, от которого современный человек может легко прийти в ужас, рисуя в своем воображении домашние очаги как арены нормализованной жестокости. Насилие над мужчинами пропитывало обстановку в домах как второе сердцебиение — шлепки по раскрасневшимся щекам во время споров, ее кулаки, заставляющие его ребра трещать для принуждения к покорности, или ремни, хлещущие по бедрам, чтобы подавить сопротивление. Репродукция, этот священный ритуал, извращалась и превращалась в инструмент контроля. Да эволюционные барьеры требовали взаимного заряда: его возбуждение, чтобы выдать сперму для подготовки простаты, и ее милости, чтобы толкнуть глубоко. Но женщины в матриархальных обществах разбивали эти цепи не особо затейливой фармакологией и грубой силой. В тускло освещенных покоях жены накачивали мужей дурманом — горькими эликсирами, подмешанными в вечерний мед, затуманивающими разум и разжигающими предательский жар похоти в теле. Когда его конечности наливались тяжестью, а веки томно опускались, она ставила его на колени, трясь пиздой о его шевелящийся хуй, пока он не твердел против воли. Обхватив ствол пальцами, она принималась дрочить без устали, выдаивая густые струи семени на ладонь, пока он бормотал протесты сквозь туман.

Когда он становился достаточно податливым, а жопа оказывалась обнажена на пропитанных потом простынях, она переворачивала его на живот, раздвигая ему колени вместе с ногами. Ее скользкие пальцы вонзались в дыру, выжимая простату грубыми, настойчивыми нажимами — железа набухала, сочилось жидкостью, пока она мазала его собственную сперму внутри, теплая смазка готовила глубины к вторжению. Возбуждение, химически навязанное, предавало его: его пизда истекала соками, сжимаясь вокруг пустоты, даже когда слезы размазывались по лицу. Затем следовало взятие — ее хуй, толстый, жилистый и пульсирующий, врывался вперед, растягивая его пизду шире, пока она долбила с мощной, первобытной яростью, а ее яйца шлепали по коже. Кульминация вырывалась из нее в гортанных рыках, сперма била кипятком в его лоно, навязывая ему зачатие, невзирая на его ошеломленные всхлипы либо вовсе наслаждаясь ими. Множественные сеансы запечатывали дело: ночи сливались в туман повторных насилий, его тело измыто — простата ныла от боли и воспаления, дыры зияли и ныли от боли, иногда даже кровоточа достаточно, чтобы унести жизни в тихой агонии. Женщины отмахивались от цены; мертвый партнер заменяем, ребенок — победа над капризами природы. Это обходило старые барьеры — не нужно его истинного согласия, когда наркотики имитируют удовольствие, извращая и превращая дуэт двух любящих сердец в ее личную, непреклонную волю.

Такие практики были общепринятой мрачной нормой, принятая еще первыми обществами и пронесенная даже через мерцающие огни Ренессанса на Диморфии, окутывая планету до потрясений XX века. Очаги сохраняются в забытых окраинах — анклавах Третьего мира, где изолированные женщины все еще варят наркотики, таща неохотных партнеров на циновки для ритуала, их хрипы смешиваются со сдавленными рыданиями жертвы. Но XXI век пришел с расплатой: эти акты, некогда скрытые традицией, теперь влекут всю тяжесть закона. Приговоры запирают преступниц на пожизненные сроки, цепи гремят в тусклых камерах, где они чахнут в забытии; смертные казни опускают тумблер электрического стула в неумолимом правосудии; убийства чести вспыхивают пламенем ярости, родня мстит за оскверненного силой или ядом, общества закрывает глаза на возмездие.

Фортуна улыбнулась с постматриархальным приливом, гуманистические реформы обрушивались как волны на укоренившийся камень. Просветители осуждали модель инкубатора, рождая движения за репродуктивное равенство — митинги, где мужчины, некогда заткнутые за пояс, агитировали за святость согласия, их голоса усиливались в памфлетах, клеймящий наркотический туман как кражу души,  унижение человеческого достоинства и неприемлемую жестокость. Законы перекраивали интимное поле боя: зачатие без взаимного согласия стало нападением, преследуемым с доказательствами от приборов докторов или свидетельскими показаниями. Аборт сохранился, став не односторонним клинком, но обдуманным перекрестком, взвешивающим ее автономию против его доли — заставляя экспертов совещаться в стерильных комнатах, а голоса сталкиваться над судьбой плода, обеспечивая, чтобы травма уязвимого мужчины не забывалась и не уходила на дальний план.

Эхо матриархата витает в консервативных твердынях, где аборт остается ее неприступным щитом и неоспоримым правом, прерывание быстрое и одинокое, горе мужчины — частая буря. Но в либеральных царствах чаша склоняется к равновесию: беременности, выкованные в обмане или ярости, разжигают скандалы, суды препарируют ложь — подмешала ли она наркотик в его напиток во время обеда или прижала во время ссоры? Союзы рушатся под такими тенями, алименты обязывают ее поддерживать ставшим отцом поневоле мужчину, его дни отравляются лицом и глазами ребенка, отражающими его осквернение. Эти напряжения тлеют в современных историях, где согласие расцветает как самый жаркий афродизиак: любовники договариваются о границах хриплыми переговорами, ее пальцы дразнят его вход только после его жадного кивка, наращивая до кульминаций, где семя течет свободно, тела сплетены в истинной гармонии.

Homo Dimorphus: Отличия от Homo Disparus

Homo Dimorphus расходятся с Homo Disparus — теми самыми, жестко разделенными на два лагеря диспарийцами, которые тоже называют себя просто "людьми", — в манере, которая смягчает углы сексуального диморфизма, смешивая черты в текучую мозаику плоти и пыла. Борода и усы, эти колючие метки диспарианской мужественности, не находят здесь опоры; доисторические предки, возможно, отращивали их, но инстинктивное отвращение выщипывало их на корню. Глаза диморфов стекленеют при одной мысли — грубые волоски, царапающие кожу во время поцелуя? В их глазах это вызывающая отвращение мерзость либо забавная нелепость, ибо их эволюционный отсев отдал предпочтение гладким челюстям, что позволяют губам скользить без помех, а языкам проводить чистые линии от подбородка к горлу, оставляя следы слюны и вызывая щекочущую, эротическую дрожь.

Нейробиологические сканы рисуют интересную картину: диморфные самки ближе к среднему плану диспарианского самца — заставляя их являть силу, отвагу и невозмутимость перед хаосом и жизненными трудностями, — в то время как диморфные самцы повторяют манеры и склад ума диспарианских самок, плетя нити эмпатии с тонкими манипуляциями, что захватывают сердца посреди объятий. Впрочем, исключения расцветают, не скованные стигмой: диморфный мужчина, преисполненный железной воли и непреклонного телосложения, может прижать свою любовницу к постели, вонзая хуй глубоко в ее задницу, пока она похотливо подчиняется с хриплым стоном; или диморфная женщина, чья эмпатия, улыбка и смех — бархатная ловушка, ободряюще мурлыкаяющая ему на ухо, пока пальцы проникают в его простату, выжимая сперму в судорожных волнах. Общество пожимает плечами в ответ на подобное — ибо меньше осуждения значит больше свободы, пока любовники исследуют поменяные роли без шепотов стыда, тела извиваются в узлах страсти, которые заставили бы диспариан краснеть от вида: члены пульсируют в тесных дырочках, киски обхватывают пальцы, а стоны сливаются в симфонию тел без границ.

Ирония номенклатуры: Homo Dimorphus и Homo Disparus

Ирония в именах колет особо ощутимо: диспарийцы окрестили их Homo Dimorphus, "человек двойной", за их гермафродитную сущность, в то время как сами диморфы присвоили им имя Homo Disparus, "человек разрозненный", в силу их резких половых разделений. До контакта оба шептали "Homo Sapiens" звездам, их миры просто "Земля" — теперь переименованные в Диморфию и Диспарию, чтобы избежать путаницы. Наука отрицает любую иерархию; это вариации, а не состязание в "сверхчеловечности", у каждого свой путь. Диспарианский торговец на Диморфии может уставиться, хуй дергаясь при виде широких бедер и большой задницы диморфа-парня ("фембои", как их еще часто называют сами диспарийцы), качающихся при походке мимо, завидуя легкости текучих союзов: можно лишь гадать, как диспариец фантазирует о том, чтобы схватить эти бедра и вонзить член в тугую киску, пока сперма не зальет внутренности.

Ширина плеч переворачивает сценарий: диспарийцы видят широкие плечи как признак мужской силы, узкие же — как знак женской грации; диморфы же меняют роли местами — узкие плечи сигнализируют о мужской нежности, широкие — о женском просторе силы, хотя и самцы ими явно не обделены, их крепкие телосложения манят женские руки хватать и тереться, члены твердеют от трения о мускулистые спины. Широкие бедра и пухлые ягодицы определяют красоту через пол, виды нижней половины тела разлетаются как живые приглашения схватить и отдолбить. Диморфные самки фиксируют взгляд на изогнутом заду самца, инстинкты вопят "добыча" — отчего ее разум наполняют видения, как она гнет его пополам, пока хуй врывается в его киску, ее яйца шлепают по бедрам, отмечая его как того, кто достоин оплодотворения и последующего раздутия живота. Самцы, напротив, видят женские ширины как столпы силы и авторитета — будь то бедра, что требуют преклонить колени, или задницы, что сжимаются вокруг проникающих пальцев, выжимая стоны и смазку. Исключения лишь подчеркивают норму: стройные бедра облегчают некоторые тяготы, но мешают во время родов, вагины растягиваются туго вокруг выходящих голов, крики эхом отдаются, пока партнеры массируют набухшие животы, пальцы скользят по клиторам для облегчения боли.

Редкое меньшинство самцов — один на десять — может только хвастаться внешним оборудованием: хуи болтаются без внутреннего святилища матки, яичников или киски. Бесплодные для разведения, они направляют огонь в иные места, возможно, облизывая отверстие самки с яростными касаниями языка или принимая ее сперму в задницу, заставляя ее семя стекать по бедрам в бесплодном, но грязном освобождении: стоит только представить, как он стонет, пока ее член пульсирует внутри, заполняя его жаром, без шанса на плод, но с чистым, животным удовольствием…

Изменения в теле самцов: грудь, беременность и фетиш

Для многих самцов — один из трех — прелюдия к беременности будит перемены в груди: его буфера набухают мягко, раздуваясь до 110 см в обхвате к концу срока, вены складываются в синие стропы под натянутой кожей, соски сочатся тонкими струйками, которые партнерши жадно высасывают, смыкая губы вокруг них, язык впивается в ареолу, пока молоко течет по ее горлу, а он содрогается от кайфа. И даже без матки, один из девяти вздувается от неуемного траха — от частой ебли хуем самки, вбивающимся внутрь, ее сперма заливает задницу или киску, вызывая гормональные изменения, что медленно увеличивает его сиськи до 89 см, чувствительные вершины твердеют под ее пальцами, сжимающими и тянущими, пока он не закричит от боли и удовольствия. Опросы пост-матриархата раскрывают фетиш: самки не просто обожают эти 'милые' вздутия, но и руки скользят по округлым животам и тяжелым сиськам, мнут плоть, пока он стонет, ее рот прилипает, высасывая молоко горячими толчками, язык кружит по соску, слизывая капли. Эволюция нашептывает сигналы заботы — импринтинг запечатывает это, самки "связываются душами" с самцом в яростной страсти после зачатия, смотря сквозь пальцы на капризы или причуды самца в тумане непоколебимой преданности к ее новому драгоценному беременному сокровищу, края сомнений и восприятия возможных изъянов безнадежно размываются и притупляются от вида его сочащихся молоком и вынашивающих плод форм. Это самая суть алхимии их отношений: принимая роль ее послушного роженца и уступая разум, тело и душу в полнейшнем подчинении и бесповоротной сдаче, он также порабощает ее и через любовь, пожиная награду в лице ее неспособности избежать желания заботиться и защищать его из ее равно безграничной и непоколебимой любви. Повторные зачатия или длительные и частные сеансы слияния выжигают постоянное клеймо его любвеобильности: сиськи остаются даже невзирая на отсутствие беременности, оставаясь на его теле свидетельством его любвеобильности и совместного экстаза с женщиной, что обрекает парня утонуть в сексуальной одержимости женщин от его неотразимой красоты едва ли не на всю жизнь — они будут хватать его, трахая снова и снова, не в силах оторваться от этих округлостей.

Грудь самок: доминирование и 'диморфийский корсет'

Самки владеют помпезными формами: обычно их сиськи меряют 100-110 см, суть твердые шары, что подпрыгивают с каждым шагом, сигнализируя витальность как выраженные кубики пресса у самцов диспарийцев. Беременность надувает их буфера до 165 см, превращая в тяжелые от молока грузы, что рвут рубашки, заставляя соски торчать и сочиться во время возбуждения, пока капли стекают по изгибам. Диморфные самцы видят в этом силу — упругие буфера кричат о ее доминантности, грудь самки напрягается, пока она скачет на нем, сиськи шлепают по лицу, ее хуй зарывается глубоко, его разум пустеет в блаженстве, пока он сдается ей в ультимативном подчинении, губы ловят сосок, сосут молоко, смешанное со стонами. Но обвисание же есть признак слабости, отталкивающий как пивные животы развалин тел многих стареющих диспарианских самцов, навевающей мысли о слабости, хилости и болезнях, которая никому не интересна. Но тут на помощь приходит "диморфийский корсет", который есть только у самок: мышцы под сиськами упорно держат интерес любовника, предотвращая провис, подтягивая ее буфера по ее желанию даже в процессе жаркого соития — поднимая их ради того, чтобы эротично придушить его, или сжимая, чтобы брызнуть дугами молока по его животу и бедрам, пока она дрочит его член сиськами и ртом до изнеможения, позволяя его сперме смешивается с ее молоком на коже.

Гениталии: размеры, эякуляция и возбуждение

Генитальные размеры, в отличие от диспарийцев, склоняются к самкам: хуи самцов варьируют от 5 до 15 см в длину, 1-5 см в толщину — изящные члены, что самки считают прелестными, сюсюкая от умиления, пока сосут кончик, кружа языком по скромной головке, в то время как ее больший ствол пульсирует у нее между ног, готовый войти. Самки же достигают от 15 до 33 см в длину и от 4 до 7 см в обхвате, подкрепленные тяжелыми яйцами, в которых варятся огромные порции семени, отчего их влажные сны заставляют их члены пропитывать простыни куда чаще и обильнее, чем у самцов. Их эякулят хлещет щедрыми потоками, заполняя задницы или киски до краев, сперма пузырится наружу с каждым выдергиванием, стекая по бедрам в липкой луже. Утечки самцов же привязаны к зову их сердец,  взгляд его возлюбленной вызывает "течку": его хуй истекает предэякулятом или вовсе полноценными брызгами во сне, простыни становятся липкими от видений, как она прижимает и оплодотворяет его, метит сладкой гибелью его автономии, заставляя вынашивать ребенка от этой богини, что она в него вложит; и хотя на самом деле течка дело вагинальных потоков, диморфы также понимают это слово и в таком ключе — романтический триггер для грязного, необузданного, стремительного совокупления: он возбуждается, отчего его хуй течет, она наваливается, вколачивая свой огромный член в его зад, пока оба любовника не изольют сперму,  сливаясь в экстазе.