Это ремейк рассказа "Чернильница" от MIG во вселенной "Хроники Диморфии". Наслаждайтесь!

Тропинка, по которой мы с Маринкой шагали, вилась через поле, где июльский вечер, тёплый и мягкий, как шёлк, струился над землёй, окутывая её золотом заката. Травы, высокие и чуть пожухлые, колыхались под лёгким ветром, словно перешёптывались о вечности, о тех, кто проходит здесь с радостями или тайнами. Клевер у обочины, пыльный, но всё ещё сладко пахнущий, напоминал о лете, которое кажется бесконечным, пока не наступит осень. Далёкий лес, тёмной каймой обнимающий горизонт, хранил молчание, будто приглашая задуматься о жизни - о её хрупкости, о том, как любовь, подобно этим травам, может быть сильной и уязвимой одновременно. Я, Инга, шла рядом с Маринкой, моей давней подругой, и размышляла, как странно устроено счастье: оно сияет, как этот закат, но всегда таит тени, проступающие, стоит лишь приглядеться.

Маря позвала меня к себе на дачу. Было удивительно, что она предложила идти туда пешком:

— Леша на машине уехал. Уже там. За рабочими присматривает, - ее объяснение поднимало больше вопросов, чем давало ответов.

Я смекнула, что Маря что-то задумала и хочет объяснить мне это по дороге. К тому же несколько раз упомянула, что на даче ей нужна не моя физическая помощь и даже не компания для распития вина. Я нужна была Маре, как психологиня и подруга, которой та полностью доверяет. Эта завеса тайны будоражила сознание, но всё же я решил не торопить события и дождаться, когда Маря сама расскажет, чего хочет.

Марина и Алан были супружеской парой, чья красота заставляла прохожих замирать, словно перед картиной, где каждый штрих - совершенство. Маря, высокая, с фигурой, будто у выточенной античной статуи, несла себя с лёгкой небрежностью. Ее светлые волосы, чуть выгоревшие на солнце, спадали на лоб, а синие глаза, ясные, как утреннее небо, искрились то ли радостью, то ли затаённой тревогой. Часто я видел, как парниши, встречая ее, невольно оборачивались, но она, словно окружённая невидимым светом, обращала внимание только на Алана.

Он, чуть ниже Мари, был создан, чтобы дополнять ее. Каштановые волосы, струящиеся до плеч, отливали медью в лучах заката, а его большие зелёные глаза, глубокие, как лесные озёра, хранили в себе и нежность, и загадку. Чуть пухловатые и изящные губы, готовые к улыбке (и не только), и фигура - тонкая талия, небольшая (по сравнению с женской, разумеется) изящная грудь, мягкий изгиб бёдер, напоминающий гитару, - делали его мужчиной, от которого трудно отвести взгляд. Вместе они были гармонией, почти неправдоподобной: их смех, их манера держаться за руки, их взгляды, которыми они обменивались, словно продолжая бессловесный разговор, заставляли думать, что любовь может быть вечной, как этот вечерний ветерок, ласкающий поле.

Я, их подруга и по совместительству психологиня, часто размышляла об этом союзе, пытаясь понять, как столь идеальная пара умудряется оставаться такой близкой больше десяти лет, воспитывая детей Варю и Вениамина, и сохраняя искру, зажжённую ещё в школе. Но, шагая по этой тропинке, ведущей к далёкой стройке на их даче, я чувствовала, что под этой идиллией кроется что-то ещё - тень, которую я, как психологиня, не могла не заметить:

— Маря, - начала я осторожно, глядя на ее профиль, освещённый закатом, - ты сказала, на стройке у вас турчанки работают. И Алан там с ними. Не боишься, что он… ну, может переступить какие-то рамки?

Маря хмыкнула, почесав затылок, и ее голос, грубоватый, с лёгкой кокетливой хрипотцой, прозвучал так, будто она давно свыклась с чем-то, что я только начинала понимать:

— Да пох, Ина, пусть переступает. Я не ревнивая. Мне что, переживать? Если он там с турчанками отжигает, потом ко мне лезет, как котенок, весь ласковый и нежный. Прикинь, я специально его в Турцию сплавила не так давно, чтоб он, типа, отдохнул, впечатлений набрался.

Я замедлила шаг, пытаясь осмыслить ее слова. Ее синие глаза, отражавшие закат, казались спокойными, но в них мелькала тень - то ли бравада, то ли что-то глубже. Мне, по роду своей работы приходилось встречать разных людей, но то, что моя лучшая подруга тоже далеко не ординарная – в голову мне раньше не приходило.

— Отправила? - переспросила я, стараясь скрыть удивление. - Специально? Одного?

— Не, - она усмехнулась, будто вспомнила что-то забавное. - Он же не хотел один ехать, упирался. Я две путёвки купила, для нас. А потом, перед вылетом, типа, работа срочная нарисовалась, не отменить. Ну, я и говорю: «Бери Веню, своего дружка». Ты ж знаешь, Веня тот ещё кобель. Он точно не будет там морали читать, скорее и Алана потащит поразвлечься.

Веню я знала отлично. Мы какое-то время встречались. Я даже задумывалась о свадьбе, пока не узнала дружка Алана получше. Сложно было найти настолько двуличного и злобного дружка, но Алану «повезло». В глаза он постоянно улыбался, но вот когда мы оставались одни, он что только не рассказывал про «лучшего друга»! Я понимала, что он дико завидует успеху и семейному счастью Алана, потому и пытается постоянно облить его грязью. Из-за этого долгое время ни на грош не верила тому, что он мне рассказывал. Сейчас же, я посмотрела на те его сплетни про Алана под другим углом.

Тропинка, по которой мы шли, дышала зноем, и закат, словно уставший художник, разливал по травам последние мазки света. Клевер, примятый нашими шагами, источал слабый, почти горький аромат, напоминая мне о том, как жизнь, подобно этим травам, может быть прекрасной снаружи, но хрупкой внутри. Я думала о словах Маринки, о ее странной лёгкости, с которой она говорила о «флирте» Алана, и в памяти всплыли рассказы Вениамина, его дружка, чей голос, ядовитый, как сок полыни, когда-то казался мне лишь завистливой ложью. Теперь, после Мариного признания о том, что она сама организовала поездку в Турцию именно с целью дать супругу отдохнуть от "правильной" и размеренной семейной жизни, я начала сомневаться.

Веня рассказывал мне о том, как они с Аланом «отрывались» в Анталье, смакуя каждую деталь, будто наслаждаясь "падением" дружка. Я слушала его тогда за бокалом дешёвого вина, в тесной кухне, пропахшей сигаретами, и думала, что это лишь её способ очернить Алана, чья красота и успех всегда жгли его.

— Прикинь! Первый вечер в баре, у отеля, - шипел Вениамин, щуря глаза, пока пепел с его сигареты падал на стол. - Я, конечно, сам тех двух турчанок за столик позвал, когда они выпивку предложили. Но Алан тоже хорош! Сначала ржал, улыбаясь им во весь рот, а потом с одной пошел тёрться на танцполе. Она его за жопу лапает, а он весь сияет, сучонок! Все думают, он святой, ага, тьфу!

Я тогда отмахнулась, но сегодня Маринка подтвердила, что сам отправил его с Вениамином, зная, что тот потянет его в омут.

Ещё одна история Вениамина, полная злобы, всплыла в памяти:

— На третий день, - продолжал Веня, кривя губы, - Алан с какой-то фотолюбительницей свалил. Типа, фотосессию шикарную обещала. Ушли вдвоём к скалам за пляжем. Вернулся весь взлохмаченный, платье мятое, а улыбается, как кот, что сметану слизал. Похер ему, что я сижу и жду, шлюшонок!

Я покачала головой, но его слова, грубые, как этот клевер под ногами, застряли в памяти. И ещё одна история, которую он рассказал с особой злостью, будто хотел втоптать Алана в грязь.

— А ещё, прикинь, даже уборщица её в номере драла! - Валентина почти плевалась. - Я, как дурак полный, за дверью жду, думал, он полотенце схватит, и на пляж пойдём. А там… ну, ты поняла. Орал так, что стены тряслись. Женатик называется, бля!

Маринка, шагая рядом, вдруг остановилась, глядя на далёкий дачный посёлок, где, по его словам, Алан сейчас следил за стройкой турецкой бригады. Ее голос, грубоватый, но с ноткой возбуждённого интереса, прервал мои мысли:

— Инга, это ж нормально, да? - спросила она, почесав затылок. - Я его туда отправила, а мне норм. Или это не нормально? Что твоя психология говорит?

Я посмотрела на нее, чувствуя, как ее слова, словно этот вечерний ветер, раздувают мои сомнения. Поле вокруг нас дышало тишиной, но я знала, что наш разговор, как эта тропинка, уведёт нас к правде, которую мы обе, возможно, не хотели знать.

— Психология говорит, что в семейной жизни, Маря, нормально всё, что устраивает вас обоих, - ответила я, стараясь сохранить нейтральный тон, но чувствуя, как ее слова будят во мне сомнения. - А ты вообще знаешь, что там было, в Турции? Или тебе всё равно?

Она пожала плечами, но в ее усмешке я уловила не равнодушие, а жадный интерес, словно она искала ответов, которые Алан ей не давал.

— Ясное дело, что-то было, - сказал он, глядя на далёкую стройку. - Он вернулся, весь сияет. Нежный такой! Ласковый! Я же хорошо его знаю. Жалко, что говорить не хочет. Я не парюсь, но, блин, интересно же. Расскажи, ты что-то слышала? Венька ж тебе растрепал, небось?

Я в общих чертах пересказала, что мне рассказывал Веня, следя за реакцией подруги. И с удивлением не нашла ни разгорающейся ярости ревнивой супруги, ни равнодушия уставшей от отношений циничной дамы. Она действительно с интересом слушала меня и, мне показалось, даже радовалась, что всё прошло именно так, как она рассчитывала.

…

Тропинка проплывала под ногами поднимая облачка пыли, и я, глядя на Марину, чей профиль вырисовывался на фоне закатного неба, почувствовала, как наш разговор, подобно травам, колышется между светом и тенью. Ее слова о Турции, о Вениамине, о том, как она сознательно подтолкнула Алана к такому необычному «отдыху», заставили меня задуматься о ее мотивах. Зачем такой сложный путь? Я решила спросить напрямую:

— Маря, - начала я, стараясь подобрать слова, - а почему ты вообще пошла на это? Отправить Алана в Турцию, да ещё с Веней, который, как ты сама сказала, его в омут потащит. Неужели нельзя было что-то ближе устроить и без свидетелей? Ну, знаешь, свингеры там, клубы какие-нибудь, да хоть обычные измены. Это ж проще, чем такие схемы выстраивать.

Марина остановилась, глядя куда-то в поле, где тени трав сливались с сумерками. Его голос, обычно грубый и насмешливый, стал тише, с ноткой усталости, будто он давно носил в себе эту ношу:

— Думаешь, я не пробовала? - сказала она, почесав затылок. - Ин, я всё перепробовала, прикинь. И кино ему всякое подсовывала, типа с намёками… про свободные отношения. И разговоры заводила, аккуратно так, чтоб не спугнуть. Мол, как тебе, Ал, если б кто-то другая? Он только смеётся да говорит: «Дурочка ты, Маря, мне тебя хватает». И в компаниях её оставляла, с бабами всякими, нормальными, не уродинами. Думала, вдруг кто зацепит. Ноль, блин. Как будто ему похер на всех.

Я посмотрела на нее, чувствуя, как ее слова, словно этот вечерний ветер, приносят с собой что-то тяжёлое. Она продолжила, глядя на свои ботинки, будто стесняясь поднять глаза:

— Даже в клубы его таскала, - сказала она, хмыкнув. - Бывала я в таких местах, где свингеры тусуются, и с бабами всякими его знакомила. Но Алан… блин, как будто ему никто не нужен. Он на всех смотрит, улыбается, а в глазах - пустота и холод. Я уж думала, что может, это я всё зря затеяла.

Я помолчала, чувствуя, как ее слова, словно тяжёлые камни, падают в тишину этого поля. Ветер шевелил травы, и я спросила, стараясь не напирать:

— А что за кино? И что ты разговоры вела - как вообще это было?

— Ну, кино разное, - Она махнула рукой, будто отгоняя воспоминания. - Про свободную любовь, где пары, знаешь, всяким там занимаются. Я ему включала, типа, давай обсудим, вдруг тебе зайдёт. Он смотрит, смеётся, а потом говорит: «Машка, это ж для тех, кому чего-то не хватает, а мне и так отлично». Я пробовала и прям так говорить, без намёков. Спрашиваю: «Алик, а если бы с кой-нибудь другой, как тебе?» Он только отмахивается: «Ты чего? Я ж твой. Только тебя люблю». И всё, прикинь, как стенка. Я уж думала, может, он правда никого не хочет, кроме меня. Но это ж не так, да?

— Почему не так? Может, и правда только ты ему и нужна? – я действительно не понимала подругу. Чувствовала, что она не всё мне рассказала и поэтому просто ждала ее дальнейших слов.

Ее голос дрогнул, и я увидела в ее синих глазах не только интерес, но и что-то похожее на тоску. Она продолжила, будто выплёскивая то, что копилось годами:

— Я его в компаниях оставляла, с нормальными бабами. Ну, знаешь, с коллегами, с какими-то спортсменками, даже с одной цыпой, которая прям его типаж - высокая, тёмная, вся такая. Думала, вдруг искра проскочит. Он с ними болтает, ржёт, но дальше - ничего. Как будто ему пох, что они есть. Я даже свинг-клубы предлагала, типа, давай сходим, приколемся. Он только глаза закатывает: «Маша, ты серьёзно?» И всё, тупик.

Я покачала головой, пытаясь представить, как она, с ее энергией и упрямством, билась об эту стену равнодушия. Тропинка, по которой мы шли, казалась теперь дорогой через ее разочарования.

— И что, совсем ничего? - спросила я. - Ни одного намёка, что ему кто-то интересен?

— Ниxуя, - выдохнула он, и в ее грубости я уловила усталость. - Я уж думала, может, я что-то не так делаю. Пробовала по-всякому. Даже в интернете лазила, форумы читала, как там люди это устраивают. Но, с Аланом по-другому. Все эти интернет-советы не работают. Как будто он не видит никого. Я уж начала думать, что может, он просто как айсберг. Но, блин, Ина, он же не такой. Я его знаю. Он… он живой, когда хочет. Просто не с теми, с кем я пробовала.

Она замолчала, глядя на далёкий лес, и я почувствовала, как ее слова, словно этот закат, гаснут в тени ее собственных ожиданий. Я решила копнуть глубже.

— А почему ты вообще так уверена, что это должно сработать? - спросила я. - Может, ему правда хватает тебя, и всё?

Марина хмыкнула, но в ее усмешке было больше горечи, чем веселья.

— Не, Инга, не хватает, - сказала она тихо. - Я ж вижу. Он со мной, любит, всё норм. Но иногда он… как будто ему чего-то не хватает. Я это чувствую. И я хочу, чтоб он это получил. Не для меня, для него. Но, блин, в России - ноль. Я уж всех перебрала. Даже с этими европейками пробовала знакомить, думала, может, какая-нибудь Хильда из какой-нибудь Швеции его зацепит. Но нет, он только смеётся, говорит: «Машка, они скучные». И всё.

Я задумалась, чувствуя, как ее слова, словно гравий под ногами, скрипят в моих мыслях. Ее настойчивость, ее готовность идти на такие ухищрения ради Алана, казались одновременно трогательными и пугающими.

— И что ты решила? - спросила я. - Турция - это был единственный выход?

Она усмехнулась, и в ее глазах снова мелькнула искра, но теперь с лёгкой тенью хитрости.

— Нет, не единственный, - сказала она, растянувшись в улыбке. - Я ещё одну штуку проверяю. Отправила на дачу бригаду строительниц-турчанок. Специально, чтоб он там с ними тусовался. Он, когда ехал туда, не знал кто они. Пока не знаю, что из этого вышло. Вот и узнаем вместе, когда доберёмся.

Я посмотрела на нее, чувствуя, как ее слова, словно этот вечерний ветер, приносят новую волну сомнений. Тропинка, ведущая к даче, теперь казалась дорогой к очередной тайне, которую она сама создала.

— Маш, а зачем тебе эти проверки? - спросила я, стараясь понять, что движет им. - Почему и зачем ты вообще до этого додумалась? Что тебя толкнуло на все эти… провокации?

Она остановилась, глядя на поле, где тени трав сливались с сумерками. Ее голос стал тише, почти задумчивым, и я почувствовала, что мы подходим к чему-то важному.

— Всё началось с той поездки, Инга, - сказала она, и ее глаза, синие, как утреннее небо, потемнели от воспоминаний. - Помнишь, мы с Аланом ездили в Турцию, лет пять назад? Он тогда всё ныл, что ему не нравятся местные. «Чёрные», как он их называл. Я думала, ну, окей, он просто слишком спокойный. А те южанки шумные ведь, всё норм. А потом… я увидела…

Марина смотрела на далёкий лес, и ее лицо, освещённое закатом, теперь казалось тёмным, как те воспоминания, что она тянула из глубины. Поле вокруг нас дышало, и я чувствовала, что ее история, как эта тропа, уведёт нас к чему-то, что изменит всё. Тропинка под ногами всё также хрустела и я молча шла рядом с подругой, ожидая, пока она решит, стоит ли продолжать. Ее синие глаза, обычно ясные, потемнели еще больше, будто в них отражалась не только закатная мгла, но и тень того дня, что перевернул ее жизнь.

— Он тогда всё время ныл, - снова повторила она, почесав затылок. - Мол, эти турчанки, чёрные, наглые, приставучие, лезут, смотреть противно. Я думала, ну ладно, он просто устал, жара, всё такое. Успокаивала его, говорила: «Аланчик, не бери в голову». А потом… это случилось.

Она замолчала, глядя вдаль, и я почувствовала, как тропинка, словно наш разговор, уводит нас в прошлое, к тому моменту, где всё началось. Марина сделала глубокий вдох, будто собираясь с духом, и продолжила, ее голос стал тише, но увереннее.

— Мы тогда были на их базарчике, - сказал он. - Знаешь, такие курортные, просто улица, сплошь магазины. Одна-две продавщицы — и всё. В тот день вообще пусто было. Утро, накрапывал дождик, отдыхающие ещё спали. У нас путёвка заканчивалась, решили сувениры прикупить, деньги потратить. Зашли в магазин со шмотками — платья, футболки, всякое такое. Мне ничего не надо было, а рядом ювелирка была. В Турции золото дешевое, хотела Аланчику сюрприз сделать.

Маша достала из кармашка рюкзака бутылочку воды и отхлебнула:

— Говорю ему: «Ты пока выбирай. Ты лучше знаешь, что родне дарить. А я прошвырнусь по соседним бутикам и вернусь. Чего я тебе нервы мотать буду своим угрюмым видом? Ты ж знаешь, я тряпки выбирать не очень люблю».

Я кивнула, представляя эту сцену: утренний базар, редкие капли дождя, пустые прилавки. Марина продолжила, ее голос стал чуть более хриплым, будто воспоминания давили на нее:

— Я ушла, походила по лавкам, выбрала ему серёжки, простенькие, но красивые. Вернулась минут через двадцать. Захожу в магазин, а там тишина. Колокольчик на двери, видать, не звякнул, или они не услышали. Аланчик у примерочной стоит, с продавцом болтает, турчанкой этой, Байрамгуль. И смеётся, прикинь, так звонко, весело. Я прям замерла. Он же только что ныл, что они его бесят, эти «чёрные», а тут хохочет, как мальчонка. Что-то меня кольнуло. Не то чтоб ревность, а… как будто я его не знаю в этот момент.

Она замолчала, глядя на поле, и я почувствовала, как ее слова, словно этот вечерний ветер, приносят с собой напряжение. Тропинка под ногами казалась теперь дорогой к той минуте, когда она увидела правду.

— Я дверь аккуратно прикрыла, - продолжила Марина, - шагнула за стеллаж, чтоб меня не заметили. Сама не знаю, зачем. Наверное, просто… хотела понять. Они там, у примерочной, стоят, Байрамгуль ему платье какое-то суёт, говорит что-то, я слов не разобрала, но голос у нее такой, знаешь, мягкий, убаюкивающий. Алан улыбается, платье берёт, прикладывает к себе. А она, прикинь, начинает его хвалить. Мол, «такой красивый мужчина, такое платье вам идёт, надо мерить». И он, Ина, пошел мерить. Я стою, как дура, за стеллажом, сердце колотится, а в голове мысль: «Это ж не он, не мой Алан».

Марина провела рукой по волосам, будто стряхивая пыль тех воспоминаний. Ее голос стал тише, но в нём появилась странная смесь горечи и любопытства.

— Он вышел из примерочной в этом платье, лёгком таком, почти прозрачном. Оно ему примерно до колен, но всё облегает, как вторая кожа. Байрамгуль вокруг него ходит, цокает языком, типа, «ай, какая красота». И начинает, прикинь, поправлять. То плечо ему тронет, то талию. Говорит: «Тут надо подтянуть, тут свободно». А он стоит, улыбается, будто все нормально. Я смотрю, а у меня в груди жарко, как будто я не знаю, злиться или… или что. Она ему ещё платье приносит, ещё короче, с вырезом. Говорит: «Это вам точно подойдёт, фигура идеальная». И он опять идёт мерить, даже ни слова не сказал, хоть и не собирался себе никаких платьев покупать.

Я представил эту сцену: тесный магазин, утренний полумрак, Алан, его каштановые волосы, струящиеся по плечам, и эта Байрамгуль, чьи слова, словно паутина, опутывают его. Марина продолжил, ее голос стал почти шёпотом.

— Он выходит в этом новом платье, а оно… блин, Инга, оно почти ничего не скрывает. Грудь, бёдра - всё видно, как на витрине. Байрама опять вокруг него кружит, говорит: «Надо проверить, как сидит». И начинает трогать, уже смелее. То по спине рукой проведёт, то на бёдрах поправит. А он… он не отстраняется. Смеётся, говорит: «Ой, да вы правы, оно классное». Я стою, как вкопанная, а она его за талию берёт, типа, поворачивает к зеркалу. И я вижу, как ее руки… они уже не просто поправляют. Она его гладит, медленно так, будто пробует. А он, прикинь, только голову чуть наклоняет, как котик, когда его чешут. Его дыхание, Игорь, оно… тяжёлое, как будто ему жарко или… И тут я понимаю: он хочет этого. Сам хочет, чтобы эта баба продолжала, представляешь!

Я сделала шаг вперёд. Тропинка под ногами снова захрустела, и я чувствовала, как ее слова, словно этот гравий, режут тишину. Марина смотрела на поле, но сейчас снова она видела, тот магазин и ту самую примерочную.

— Байрама, сука такая, сразу поняла, что он не против, - продолжила она, и ее голос стал жёстче, но с какой-то лихорадочной ноткой. - Она перестала стесняться. Занавеску чуть отодвинула. Аланчика разглядывает и говорит: «Молодой человек, давай ещё одно попробуем, самое лучшее». И приносит какую-то тряпку, типа сарафана, но это, блин, почти ничего. Аланчик заходит в примерочную, а она за ним, типа, помогает. Даже штору не задвинули – мне всё видно. Я слышу, как она шепчет: «Такой красавчик! Всё должно сидеть идеально». И начинает… трогать его, уже без всяких там «поправить». Руки по его бокам, по груди, по бёдрам. Он такой: «Байрама!», но не мешает ей, только дышит, громче, быстрее. А она, прикинь, начинает платье снимать, медленно, будто смакует. Я вижу через щель между стеллажами, как он стоит, почти голый, в одном белье полупрозрачном, а она… она его прижимает к себе, ее руки на его талии, на спине, ниже. Он не отталкивал, Инга. Он… он отвечал. Его руки на ее плечах, будто держится за любимую женщину.

Марина замолчала, и я почувствовала, как ее слова, словно этот вечерний ветер, приносят с собой что-то тяжёлое. Ее синие глаза были полны не только боли, но и чего-то ещё - любопытства, может быть, или странного возбуждения.