Утро началось с кошмара. Эльмира проснулась за час до будильника, чувствуя, как ошейник давит на горло при каждом вдохе. Она провела ночь без сна — яйцо внутри напоминало о себе при каждом движении, а клеймо на ягодице горело огнём. Она подошла к зеркалу. На шее — чёрный ошейник с кольцом. На ягодице — «Собственность Семёна И.». Внутри — тяжёлый силикон. Она попыталась снять ошейник. Бесполезно. Замок-трещотка сидел мёртво. Она попыталась вытащить яйцо — не смогла. Семён предусмотрел всё. Телефон завибрировал: «Доброе утро, моя игрушка. Сегодня ты работаешь как обычно. Но под платьем — ничего, только ошейник и яйцо. Платье должно быть свободным, чтобы я мог видеть, как ты сжимаешь бёдра. В 09:30 я жду тебя у себя в кабинете. Не опаздывай».

Она выбрала свободное бежевое платье-рубашку с длинным рукавом — достаточно просторное, чтобы не сковывать движения, и с высоким воротником, скрывающим ошейник. Она надела его, чувствуя, как шёлк касается голой кожи. Внутри — яйцо, которое смещалось при каждом шаге.

— --

09:30. Кабинет Семёна.

Она вошла, закрыла дверь и замерла у порога. Семён сидел за столом, крутя в руках пульт. «Подойди ко мне», — приказал он. Она подошла. Он бесцеремонно задрал подол её платья до талии, осмотрел клеймо, затем провёл пальцем по ошейнику, проверяя затяжку. «Отлично. Теперь — план на сегодня, — сказал он, отпуская подол. — Ты идёшь на совещание с акционерами в 15:00. Ты будешь сидеть перед ними и докладывать, как обычно. Но под столом ты будешь сжимать яйцо каждые пять минут — я буду следить по пульсу на твоём браслете. Если ты пропустишь хотя бы один интервал — я включу вибрацию на полную мощность прямо во время доклада. И ты будешь кончать на глазах у Бориса Михайловича». Эльмира сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. «И ещё, — добавил он, наклоняясь к её уху. — Сегодня после совещания мы проведём небольшую фотосессию. Ты будешь позировать для меня в своём кабинете. Без платья. Я хочу сделать пару снимков на память». Она побледнела. «Семён, если эти фото попадут куда-то...» — «Они не попадут, если ты будешь послушной, — перебил он. — Но если я заподозрю, что ты пытаешься играть против меня — они мгновенно окажутся в почтовых ящиках акционеров и в полиции. За хранение и распространение материалов порнографического характера с использованием служебного положения». Он замолчал, пристально глядя на неё. «Кстати, Эльмира. Ты ведь помнишь, что у меня есть видео с тобой? С той ночи, когда ты была пьяная?» Она замерла. «То видео — это твой билет в тюрьму, если бы ты попыталась выдать себя за жертву. Но теперь у меня будет ещё и это фото. Ты трезвая, с моим клеймом и ошейником. Ты осознанно участвуешь в этой игре. С двумя слоями компромата ты уже не сможешь никуда деться».

— --

15:00. Совещание с акционерами.

Эльмира сидела во главе стола, чувствуя, как яйцо внутри пульсирует в такт сердцу. Борис Михайлович — председатель совета директоров — сидел напротив, задавая вопросы по квартальной отчётности. Она отвечала ровно, чётко, но каждые пять минут она сжимала внутренние мышцы, как и было приказано. На пятой минуте она почувствовала, как яйцо внутри начинает слабо вибрировать — награда за точное выполнение. Она закусила губу, продолжая говорить. На десятой минуте вибрация усилилась. Она с трудом удерживала лицо, чувствуя, как влага начинает вытекать на кресло. Борис Михайлович нахмурился: «Эльмира Эдуардовна, вы бледны. Всё в порядке?» — «Да, Борис Михайлович, — выдавила она, сжимая бёдра под столом. — Продолжайте». Она выдержала все сорок минут совещания. Когда акционеры ушли, она рухнула на стол, чувствуя, как яйцо внутри взрывается мощной вибрацией — Семён нажал кнопку в награду за выполнение. Телефон завибрировал: «Молодец. Теперь — ко мне. Фотосессия ждёт».

— --

16:30. Фотосессия.

Эльмира стояла в центре своего кабинета, абсолютно голая. Ошейник на шее. Клеймо на ягодице. Браслет на запястье. Внутри — яйцо. Семён ходил вокруг неё с телефоном, делая снимки со всех ракурсов. Он сфотографировал её лицо с заплаканными глазами, затем крупным планом — клеймо, ошейник, браслет. «Прекрасно, — сказал он, пряча телефон. — Теперь у меня есть визуальное подтверждение твоей лояльности. Если ты когда-нибудь попытаешься выйти из игры — эти фото разлетятся по всей компании. А если решишь сказать, что я тебя принуждал — я достану то видео, где ты сама просишь меня быть жёстче. Трезвая, соображающая, счастливая». Он подошёл к ней вплотную и взял за подбородок. «Ты теперь моя навсегда, Эльмира. Не потому что я тебя шантажирую. А потому что ты сама этого хочешь. Скажи мне, что я не прав». Она молчала, чувствуя, как внутри всё переворачивается от стыда и унижения — но тело уже отзывалось на каждое его слово влажной пульсацией. «Я жду», — сказал он. Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но голос был твёрдым. «Ты прав, Семён. Это... то, чего я хочу». — «Вот и отлично, — усмехнулся он. — А теперь — оденься и иди домой. Завтра будет новый день. И новые правила».

Она осталась одна, чувствуя, как ошейник давит на горло, как яйцо пульсирует внутри, как клеймо горит огнём. Она знала — завтра будет хуже. Она надела платье и вышла из кабинета. В лифте она смотрела на своё отражение в зеркальных дверях — генеральный директор крупной корпорации, который идёт домой с ошейником на шее, клеймом на ягодице и двумя слоями компромата в телефоне её мучителя. Она знала — теперь пути назад нет.