В тот день, когда в деревне Бухалово сгорела единственная бензоколонка, Митя Косой понял две вещи. Первую — что жизнь, как говорил его покойный батя, это не что иное, как «хуйня, завёрнутая в другую хуйню». Вторую — что Лизавета, жена тракториста Петрухи, наконец-то готова дать ему в зад.

Митя сидел на покосившемся крыльце своего дома, курил «Беломор» и смотрел, как чёрный дым поднимается над полем. Бензоколонка горела красиво. Прямо как в том фильме, где чувак в чёрном костюме стреляет в морду другому чуваку и потом рассуждает про бургеры. Только вместо бургеров здесь были курицы. Курицы бегали по двору, кудахтали, и одна особенно жирная, с красным гребнем, смотрела на Митю так, будто знала все его тайны.

— Мить, ты чего сидишь, как пень ебучий? — раздался голос из-за забора.

Лизавета. Двадцать восемь лет, сиськи как два арбуза после дождя, задница, за которую в городе дали бы три срока, а здесь просто говорили «здоровая баба». Юбка до колен, в клеточку, и сапоги, в которых она утром доила корову, а вечером, если повезёт, кого-нибудь ебала.

Митя сплюнул.

— Смотрю, как цивилизация сгорает. Красиво же, а?

— Красиво. Только бензин теперь придётся тащить из райцентра. А Петруха сказал, что если я ещё раз приеду без бензина, он мне морду набьёт.

Она перелезла через забор. Забор скрипнул. Митя смотрел, как юбка задирается, и видел белые трусы с кружевом. В деревне кружево — это уже почти порно.

— А ты чего сюда припёрлась? — спросил он. — Петруха же на смене. Трактор чинит.

— Петруха всегда на смене. Или пьяный. Или спит. Или ебёт меня, как мешок с картошкой. Раз-два и всё. А я хочу, чтобы меня ебали нормально. Чтобы разговаривали. Чтобы в рот брали. Чтобы в задницу. Чтобы как в тех фильмах, которые ты мне показывал на флешке.

Митя затянулся. Дым смешивался с запахом горящего бензина и куриного помёта.

— Ты серьёзно? В прошлый раз ты сказала «может быть», а потом три месяца меня игнорировала.

— В прошлый раз я была не готова. А сейчас готова. Потому что если я ещё раз почувствую, как Петруха кончает за две минуты и сразу храпит, я возьму вилы и воткну ему в жопу.

Она села рядом. Близко. Бедро к бедру. Запах молока, сена и женского пота.

Митя положил руку ей на колено.

— Тогда слушай внимательно, Лизавета. Потому что сейчас будет как в кино. Только без сценария. И без цензуры.

Он встал, взял её за руку и повёл в сарай. Сарай пах сеном, старым деревом и немного мышами. На стене висела старая порно-календарь с девкой в красном бикини, которая уже лет десять смотрела на всех одним и тем же выражением лица: «еби меня, деревенский урод».

Лизавета огляделась.

— Романтично, блядь.

— Романтика — это для городских пидоров, — ответил Митя. — Здесь у нас курица, бензин и три дырки. Выбирай, с какой начнём.

Он развернул её, прижал к стогу сена и задрал юбку. Трусы были мокрые. Он провёл пальцем по щели, и она всхлипнула.

— Уже текучая, сука.

— Заткнись и делай.

Митя стянул трусы, бросил их на пол. Встал на колени и лизнул. Язык прошёл по губам, нашёл клитор, начал кружить. Лизавета вцепилась в сено. Сено заскрипело.

— Блядь... Мить... ты же говорил, что в рот только...

— Я говорил много чего. А сейчас я хочу, чтобы ты кончила мне на язык, а потом я тебя выебу так, что ты неделю ходить не сможешь.

Он лизал жадно, грязно, с хлюпаньем. Два пальца вошли внутрь, согнулись, нашли точку. Лизавета дёрнулась, как от удара током.

— Ох... сука... ещё...

Митя ускорился. Язык, пальцы, ещё язык. Она начала толкаться бёдрами ему в лицо. Сено летело. Курица, та самая жирная, заглянула в дверь сарая, посмотрела и ушла, будто сказала: «Ну и хуйня».

Лизавета кончила с долгим стоном, сжала бёдра, и Митя почувствовал, как она залила ему подбородок. Он вытерся рукавом и встал.

— Теперь очередь.

Он расстегнул ширинку. Хер выскочил тяжёлый, уже стоящий. Лизавета смотрела на него, как на буханку свежего хлеба после голодовки.

— В рот, — сказал Митя. — И глубоко. Как в том фильме, где чувак говорит «suck it, bitch», только по-русски.

Она опустилась на колени. Взяла в рот. Слюна потекла. Она двигала головой, старалась взять глубже, давилась, но не останавливалась. Митя держал её за волосы и тихо матерился.

— Вот так... хорошая деревенская шлюха... глотай... ещё...

Он вытащил, когда почувствовал, что вот-вот кончит.

— На четвереньки. Сейчас будет задница.

Лизавета встала раком на сене. Раздвинула ягодицы. Митя плюнул на пальцы, провёл по дырке, вставил сначала один, потом два. Она охнула.

— Больно?

— Терпимо. Продолжай.

Он плюнул ещё, приложил головку и начал входить медленно. Лизавета впилась пальцами в сено. Сарай наполнился её дыханием и скрипом дерева.

— Блядь... Мить... ты огромный...

— А ты узкая. Как будто никогда не ебали в зад.

Он вошёл до конца. Остановился. Потом начал двигаться. Сначала медленно, потом быстрее. Шлепки кожи о кожу. Сено под ними расползалось. Где-то далеко завыла собака. Где-то ещё дальше кто-то кричал, что бензоколонка уже почти догорела.

Митя ебал её жёстко, держа за бёдра. Лизавета стонала в сено, иногда выкрикивала маты, иногда просто мычала. Он наклонился, достал рукой до её клитора и начал тереть.

— Кончай ещё раз. Хочу, чтобы ты кончила, когда я в жопе.

Она кончила через минуту. Сжала его так сильно, что Митя чуть не заорал. Он ускорился, несколько резких толчков — и вытащил. Кончил ей на спину, на ягодицы, на сено. Белые капли стекали по загорелой коже.

Они лежали молча. Митя курил. Лизавета смотрела в потолок сарая, где паук плел паутину.

— Знаешь, — сказала она наконец, — Петруха никогда так не ебал. Даже близко.

— Петруха тракторист. Он умеет только в борозду. А я... я как тот чувак из фильма. Пришёл, увидел, выебал.

— И что теперь?

Митя затянулся, выпустил дым кольцом.

— А теперь ты пойдёшь домой, помоешься, и будешь делать вид, что ничего не было. А через три дня, когда Петруха снова уедет на смену, ты придёшь сюда. И мы повторим. Только в следующий раз я хочу, чтобы ты привела подругу. Ту, рыжую, что на ферме работает. С большими сиськами.

Лизавета повернула голову.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Потому что жизнь, Лизавета, — это не только курица и бензин. Это ещё и три дырки. А лучше — шесть.

Она засмеялась. Грязно, по-деревенски.

— Ты пиздец какой-то, Мить.

— А ты шлюха. И это комплимент.

Они оделись. Лизавета поправила юбку, нашла трусы, натянула. Вышла из сарая. Митя остался курить.

За окном догорал последний столб бензоколонки. Курица снова появилась в дверях, посмотрела на него и кудахтанула так, будто сказала: «Ну и фильм вы тут сняли, блядь».

Митя улыбнулся.

— Да, курица. Фильм. Только без титров. И без конца. Потому что в деревне Бухалово истории никогда не заканчиваются. Они просто ждут, пока кто-нибудь снова не задерёт юбку и не скажет «выеби меня как следует».

Он докурил, растоптал бычок и пошёл к дому. В кармане лежала флешка с порно. В голове — план на следующую неделю. А в сарае ещё пахло сексом, сеном и лёгким запахом бензина, который принёс ветер.

Где-то в райцентре уже собирали комиссию по поводу пожара. Где-то Петруха чинил трактор и думал, что жена ждёт его дома с ужином. А Лизавета шла по улице и улыбалась так, будто только что узнала секрет вселенной.

Секрет был простой.

В деревне можно гореть. Можно ебаться. Можно рассказывать длинные истории про то, как один хуй встретил другую жопу. И никто никогда не снимет это на камеру. Потому что здесь нет камер. Здесь только куры, бензин и люди, которые иногда хотят, чтобы их ебали так, будто завтра конец света.

А конец света, как говорил Митин батя, — это просто когда кончается бензин и начинается ебля.

Митя открыл дверь дома, сел за стол и начал писать в тетрадку. Первая строчка:

«В тот день, когда сгорела бензоколонка...»

Он улыбнулся и добавил:

«...и когда Лизавета наконец-то дала в зад».

Потому что некоторые истории стоит записывать. Даже если их никто никогда не опубликует. Даже если они пахнут сеном, спермой и горелым бензином.

Даже если в конце остаётся только курица, которая смотрит на тебя и кудахчет: «Ну и хуйня, блядь. Но красиво».