Этот московский институт сменил за свою долгую жизнь столько имён, что все называли его просто – иняз. В июле девяносто пятого года облупленные колонны главного корпуса тонули в густой, тягучей листве старых лип, а воздух перед фасадом дрожал от зноя так, что табличка с очередным новым названием казалась расплывшимся пятном. Внутри пахло старым паркетом, мелом и чем-то едва уловимым, похожим на запах английских учебников, которые Алёна перечитывала по ночам при свете настольной лампы, пока за окном выл сибирский ветер. Сейчас же здесь было душно, людно и по-московски шумно: где-то дребезжал трамвай, с улицы доносился гул перегруженных машин, а в вестибюле непрерывно щёлкали турникеты, пропуская абитуриентов, одетых так ярко и свободно, будто они пришли не на экзамен, а на прогулку.

Алёна приехала прошлой ночью, заняв в плацкартном вагоне верхнюю боковую полку, чтобы сэкономить — родители выслали ей ровно столько, сколько хватило бы на билет, общежитие и самую дешёвую столовую на месяц. Отец, молчаливый водитель автобуса, отдал ей свои сбережения, которые копил на новый аккумулятор для старенькой «Волги». Она не стала спорить, только кивнула, спрятала конверт на самое дно рюкзака и всю дорогу мысленно повторяла спряжение неправильных глаголов, чтобы не думать о том, как ей будет одиноко в городе, где у неё нет ни одного знакомого лица. В зеркале тамбура, когда она умывалась ледяной водой из-под крана, на неё глянула восемнадцатилетняя девушка с пепельными, чуть тронутыми дорожной пылью волосами, которые она наскоро закрутила в тугой пучок, — и большими голубыми глазами, в которых плескалась испуганная решимость.

Войдя в главный холл, она на мгновение зажмурилась от яркого солнца, которое било сквозь высокие окна, и в этом свете увидела себя со стороны — отражение в пыльном зеркале у гардероба. Строгое хлопковое платье до колен, сшитое матерью по журналу «Работница», туфли на низком каблуке, купленные на барахолке, — всё это сидело на её чуть ниже среднего росте ладно, но как-то по-детски, будто на школьнице. У неё было круглое, ещё не утратившее юношеской мягкости лицо с ясным, почти наивным взглядом, которое могло бы показаться совсем девичьим, если бы не серьёзная, взрослая складка у губ. Фигура под скромным платьем угадывалась — узкая, гибкая талия, которую мать всегда подчёркивала в швах, и небольшая, аккуратная грудь, едва намечавшаяся под хлопком; она была уже очень привлекательной, хотя сама Алёна этого не замечала или старалась не замечать, пряча свои формы за свободным кроем. Вокруг же порхали девушки в мини-юбках и обтягивающих топиках, с ярко накрашенными губами и лёгкой, ничем не озабоченной улыбкой, которая казалась Алёне почти неприличной, — их нарочитая женственность была выставлена напоказ, тогда как её собственная робко таилась в тени длинной юбки и строгого воротничка.

Она машинально поправила этот воротничок, чувствуя, как под ним выступает испарина, и заставила себя выпрямиться — мама всегда говорила: «Держи спину, дочка, в тебе вся наша порода», — но сейчас эта порода казалась слишком деревенской и неуклюжей среди столичного блеска. Алёна знала, что у неё симпатичное лицо, она слышала это от соседских мальчишек, но никогда не придавала значения таким словам; сейчас же, глядя на московских красавиц с точеными фигурами и дерзкими макияжами, она чувствовала себя неразвившимся птенцом. Её пепельные волосы, собранные в узел, казались ей тусклыми по сравнению с распущенными гривами местных модниц, а круглые щёки придавали ей вид вечно удивлённой и наивной провинциалки, хотя в свои семнадцать она знала французский и английский лучше многих выпускников столичных школ.

Она вышла во внутренний дворик, где абитуриенты толпились у досок с расписанием устных экзаменов, и невольно услышала обрывок разговора: парень с серебряной цепочкой на шее рассказывал приятелю, как прошлой ночью "отжигал" в клубе у «Прожектора», а его спутница в крошечных шортах смеялась и поправляла лямку, спадавшую с голого плеча. Алёна отвернулась, чувствуя, как щёки заливает жар, и принялась внимательно изучать правила подачи документов, хотя уже знала их наизусть. Внутри неё боролись два чувства: благоговейный трепет перед этим храмом знаний и острая, почти физическая тоска по дому, где вечерами было тихо, где пахло пирогами и где никто не говорил о вещах, которые для неё были под строжайшим запретом — она поклялась себе, что сохранит чистоту до свадьбы, и эта клятва была нерушимой, как таблица умножения, которую она учила в первом классе. Она снова украдкой взглянула на своё отражение в стекле двери: голубые глаза казались слишком большими и беззащитными на этом круглом лице, и она дёрнула пучок туже, словно надеясь стянуть вместе с волосами и всю свою уязвимость.

Когда прозвенел звонок к первой консультации, Алёна шагнула в полумрак аудитории, где пахло сыростью и старой бумагой, и села на самый первый ряд, положив руки перед собой, сложив ладони лодочкой — как учили в воскресной школе, куда она ходила тайком от пионерского отряда. Она смотрела на преподавателя, сухого старика в потёртом пиджаке, и ловила каждое его слово о фонетике, записывая всё аккуратным округлым почерком. В этом ритме — ручка скользит по бумаге, голос размеренно объясняет дифтонги, а за окном шумит чужая, свободная Москва — она нашла временное спасение от тревоги. Она переживёт этот июль, сдаст все экзамены на пятёрки, поселится в общежитии и, как броня, наденет на себя свою строгость, свои книги и своё одиночество, потому что иного способа выжить в этом городе, не потеряв себя, она просто не знала.

После вступительных консультаций, когда солнце уже клонилось к закату, разогревая асфальт до липкого состояния, Алёне выдали ключ от комнаты в старом пятиэтажном общежитии на окраине. Обшарпанный коридор пах жареным луком, сыростью и дешёвым стиральным порошком, а на лестничных клетках сушилось бельё, создавая пеструю завесу, сквозь которую приходилось пробираться. Комната оказалась на третьем этаже, в конце длинного полутемного коридора, и когда Алёна повернула ключ в замке, она замерла на пороге, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз.

Напротив двери, на стене, висел огромный постер — мускулистый парень в расстёгнутой рубашке смотрел куда-то в сторону с томным полуприкрытым взглядом. Рядом красовалась фотография группы в кожаных куртках с вызывающими надписями, а на подоконнике стояли пустые бутылки из-под «Мартини» с воткнутыми в горлышки засохшими цветами. Кровать слева была завалена вещами — кружевные топы, джинсы с низкой посадкой, яркий бюстгальтер на спинке стула — и всё это источало резкий, сладковатый запах духов, который перебивал даже общежитскую вонь. Сама комната была небольшой, но казалась тесной от обилия вещей: ковёр на стене, кассеты в ярких коробках на полке, журналы с глянцевыми обложками, небрежно разбросанные по тумбочке.

Алёна стояла, прижимая к груди свой старенький рюкзак, и не решалась переступить порог, словно боялась, что эта комната испачкает её одним лишь прикосновением воздуха. Она уже хотела выйти и попросить другую комнату, как в коридоре раздались быстрые шаги, дверь распахнулась шире, и в проёме возникла девушка. Алёна подняла глаза — и на мгновение растерялась от контраста. Перед ней стояла высокая, как тополь, брюнетка с густыми волнистыми волосами, рассыпавшимися по плечам, и яркими карими глазами. Её фигуру облегала короткая майка-алкоголичка, открывающая плоский загорелый живот, и синие джинсы, сидящие на узких бёдрах так, что казались второй кожей. Грудь была большой и высокой, заметно выделялась даже под тонким хлопком, а длинные стройные ноги, открытые от крутых бёдер до босых ступней с ярко-красным педикюром.

— Ну привет, соседка! — звонко сказала брюнетка, окидывая Алёну быстрым взглядом с головы до ног. — А я Лиля, третьекурсница, французский и испанский. Ты, наверное, та самая отличница из Сибири? Мне уже девчонки в приёмной сказали, — она усмехнулась, но беззлобно, и, не дожидаясь ответа, шагнула в комнату, одним лёгким движением скинула майку на пол и потянулась за другой, висевшей на спинке стула. Алёна ахнула про себя и резко отвернулась к стене, чувствуя, как кровь прилила к щекам, а Лариса — Лиля — только рассмеялась: — Ой, да ладно, ты чего, у нас тут все свои, не стесняйся. У тебя, главное, на кровати мои вещи не трогай, я сейчас разберу, освобожу твою половину.

Вечером, когда Алёна, наконец, разложила свои скромные пожитки — стопку книг, чистое бельё и фотографию родителей в рамке, — Лиля уже сидела на своей кровати, скрестив ноги по-турецки, и листала французский журнал, попутно комментируя статьи так бегло и уверенно, что Алёна заслушалась. Лиля рассуждала о Камю и Сартре, о фильмах Антониони, о которых Алёна слышала только в программе «Кинопанорама», о выставках в Пушкинском, куда она мечтала попасть, но не знала, как. И в этом потоке слов, в этой лёгкой, почти пренебрежительной эрудиции было что-то завораживающее — Алёна смотрела на неё с открытым ртом, забыв о своей настороженности, и впервые в жизни почувствовала себя не просто провинциалкой, а невеждой, которая ничего не знает о мире за пределами учебника.

Но восторг испарился так же быстро, как и возник, когда через полчаса в комнату ввалились две подруги Лили, такие же высокие, шумные и ярко накрашенные, и весь разговор мгновенно переключился на мужчин. Алёна сидела на своей кровати, прикрывшись книгой, и с ужасом слушала, как они обсуждали, у кого какой парень "работает", смачно сравнивая технику, длину и выносливость, сопровождая свои реплики громким хохотом. Кто-то из них бросил фразу: "А ты пробовала с ним в машине?" — и Алёна почувствовала, что её тошнит от этого, хотя она старалась не дышать, чтобы не слышать. Она смотрела на плакат с мускулистым парнем на стене, на откровенные фотографии в журналах, которые Лиля небрежно швырнула на пол, и внутри неё всё сжималось от омерзения, смешанного со странным, пугающим любопытством, которое она тут же подавляла.

Когда подруги ушли, Лиля, заметив бледное лицо Алёны, усмехнулась и сказала с ленцой: "Ты, главное, привыкай. Тут Москва, детка, не твой сибирский райцентр. Любовь любовью, а секс — он просто есть, и если ты будешь делать такое лицо каждый раз, когда кто-то скажет слово на букву "ч", тебя тут просто съедят". Алёна ничего не ответила, только натянула одеяло до самого подбородка и отвернулась к стене, где за окном светили огни чужого огромного города, а в ушах всё ещё звенел тот смех и те слова, от которых она поклялась себе бежать и дальше, не оглядываясь, даже если ей придётся жить в этой комнате с этой красивой, умной и совершенно бесстыжей девушкой, которая казалась ей существом с другой планеты.

Дни потекли по расписанию, которое Алёна составила для себя с педантичной строгостью: подъём в шесть, завтрак — чай с сухарями, которые она привезла из дома, затем библиотека до обеда, потом консультации, и снова учебники до глубокой ночи. Она сидела за своим маленьким столиком, согнувшись над тетрадями, и переписывала грамматические конструкции по десять раз, пока пальцы не начинало сводить судорогой, а в глазах не рябило от мелкого шрифта словарей. Лиля, которая просыпалась к полудню и часами крутилась перед зеркалом в одних трусах, поглядывала на неё с ленивой усмешкой, иногда бросая короткие фразы на испанском, чтобы проверить реакцию, — Алёна отвечала правильно, но настолько заученно и сухо, что Лиля только фыркала и закатывала глаза.

— Слушай, зубрилка, — сказала она однажды вечером, развалившись на кровати с яблоком в руке и жуя так громко, что Алёна вздрагивала от каждого хруста. — Ты реально думаешь, что эти твои конспекты и шпаргалки тебя тут спасут? Ты знаешь, сколько таких вот отличниц приезжает каждый год? Вагон и маленькая тележка. И у всех — золотые медали, и все — первые на районных олимпиадах. Только вот места в инязе — не резиновые. На бюджет — двадцать человек, а подают документов — под тысячу. Алёна подняла на неё свои голубые, уже покрасневшие от бессонницы глаза и непонимающе моргнула: — Я знаю. Поэтому я и готова заниматься сутками, у меня нет другого выхода.

Лиля хмыкнула, откусила ещё кусок яблока, прожевала с нарочитым удовольствием и, не глядя на соседку, сказала почти равнодушно: — Ну-ну. А ты заметила, что на доске объявлений висит афишка? Про «Мисс Абитура»? Там первый тур сегодня. Желающих не так много, все боятся, дуры. Но это, между прочим, вполне рабочий вариант, если у тебя есть мозги и ты не страшная. А ты, при всём твоём занудстве, не страшная. Даже симпатичная, когда не хмуришься. Алёна насторожилась, нахмурившись ещё сильнее, и осторожно спросила, что это за конкурс, хотя внутри уже начала закипать тревога — она видела то объявление мельком, когда проходила мимо стенда, но решила, что это просто развлекательное мероприятие для московских девочек, у которых много свободного времени.

Лиля спрыгнула с кровати, вытерла руки о джинсы и нырнула под свою тумбочку, где у неё хранилась целая стопка старых журналов, буклетов и рекламных проспектов, собранных за три года. — Держи, — сказала она, швыряя на Алёнин столик глянцевую брошюру с золотыми буквами на обложке: «Мисс Абитура-94». — Полюбуйся. И скажи мне потом, что я не права. Алёна осторожно взяла брошюру двумя пальцами, будто та могла обжечь, и открыла первую страницу. Там были фотографии первого тура — длинный подиум, залитый светом софитов, и по нему, вальяжно и уверенно, шествовали девушки в роскошных бальных платьях: атлас, кружево, глубокие декольте, открытые спины, высоченные причёски и сверкающие украшения. Они улыбались в объектив с надменной грацией, которой у Алёны не было и никогда не будет — она знала это наверняка, глядя на свои простенькие туфли и платье, аккуратно заштопанное на локте.

— Ну как? — спросила Лиля, подходя сзади и заглядывая через плечо Алёны. — Это ещё цветочки. Листай дальше. Алёна перевернула страницу — и сердце у неё пропустило удар. На развороте были фотографии второго тура. Те же девушки, те же лица, но теперь они стояли на подиуме в узких бикини — крошечные кусочки ткани, едва прикрывающие то, что, по мнению Алёны, должно оставаться невидимым для посторонних глаз до самой свадьбы. Высоченные каблуки, подчёркнутые бёдра, плоские животы, томные взгляды — и кожа, блестящая под светом, как у языческих идолов. Алёна почувствовала, как уши у неё начали гореть огнём, и хотела закрыть брошюру, но Лиля положила руку ей на плечо, удерживая: — Ну нет, подруга, теперь ты обязана посмотреть на третий тур. Это самое интересное.

Алёна дрожащей рукой перевернула ещё одну страницу. И тут же швырнула брошюру на стол, как будто та была заражена чумой, отшатнувшись всем телом. На развороте — крупным планом, во весь формат — девушки шли по тому же подиуму, но на них не было почти ничего, кроме тонких верёвочек с маленькими треугольниками, еле прикрывающими низ живота и туфелек-лодочек. Топлес. Полностью обнажённая грудь, выставленная напоказ, соски, которые фотограф не постеснялся снять с максимальной чёткостью, и бесстыдные, торжествующие улыбки на лицах этих юных девчонок, которые были немногим старше её самой. У Алёны перехватило дыхание, лицо вспыхнуло багровым румянцем, от которого горели даже плечи, а в горле встал ком, мешающий вздохнуть. — Это... это... — выдавила она хрипло, — это же неприлично! Это разврат! Как можно... Как можно выходить так перед преподавателями, перед комиссией? — она смотрела на Лилю широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас, смешанный с неверием.

Лиля, вместо того чтобы смутиться или оправдываться, расхохоталась звонко и весело, запрокинув голову. — Ой, Алёна, боже мой, ты такая забавная! — она вытерла проступившие слёзы и опустилась на корточки рядом со стулом, заглядывая в лицо соседке. — Ты думаешь, это для преподавателей? Это для фотографов, которые сидят в первом ряду. А преподаватели сидят в жюри, да. Но знаешь, какой главный критерий на третьем туре? Не размер груди, хотя это тоже важно, конечно. А умение держаться, не краснеть, не прятать глаза, улыбаться и показывать, что ты — взрослая женщина, а не испуганный зверёк. Если ты выходишь на подиум топлес и не смущаешься — ты уже выиграла. Потому что это значит, что тебя не сломать. А инязу нужны сильные, уверенные, раскрепощённые. И ты, Алёна, как думаешь, ты такая? Она взяла брошюру в руки и ткнула пальцем в одно из фото, где какая-то девушка с оголённой грудью смотрела прямо в объектив с вызывающей улыбкой. — Победительница прошлого года. Видишь? Её взяли на бюджет, несмотря на двойку по грамматике на вступительном. Она из Екатеринбурга, из бедной семьи, отец — слесарь. Ты хочешь знать, как она попала сюда? Вот так. Не учебниками, Алёна. А смелостью. Алёна сидела, зажав руки между коленей, вся сжавшись в комок, глядя в пол, и чувствуя, как внутри неё ворочается что-то тёмное и горькое — понимание того, что мир, в который она приехала, не просто другой, а прямо противоположный тому, чему её учили пятнадцать лет.

Экзамены начались в понедельник, и Алёна входила в аудиторию с таким чувством, будто ступает на эшафот. Первым шёл устный английский — она отвечала бегло, без запинки, с идеальным произношением, которое оттачивала по пластинкам годами, и экзаменатор даже кивнул одобрительно, поставив «отлично» без лишних вопросов. Французский дался тяжелее — волнение всё-таки брало своё, и она запнулась на одном из оборотов, но собралась и закончила уверенно, получив твёрдую четвёрку. История, которую она вызубрила наизусть, тоже принесла высокий балл. Каждый вечер Алёна возвращалась в комнату с чувством выполненного долга, садилась за столик и пересчитывала баллы, как драгоценные камни, понимая, что их пока что едва-едва хватает, чтобы попасть в число бюджетников — если только на сочинении не случится провала.

В день сочинения она проснулась засветло, ещё до того, как за окном зачирикали воробьи, и полтора часа проверяла орфографию, пунктуацию и стилистику по свежим следам памяти. В аудитории было тихо — только скрип ручек и шелест страниц — и Алёна писала, стараясь выдать максимум, вкладывая в каждую фразу всё своё знание цитат, примеров из литературы и стройную логику рассуждений. Она вышла оттуда с мыслью, что сделала всё возможное: ни одной ошибки, три цитаты из классиков, вывод, как учили. Она верила, что экзаменаторы оценят её тщательность, её любовь к слову, её старательность, ведь она же не хуже других, она же старалась, правда?

Вечером того же дня, когда в комнате уже зажглась лампа и за окном темнело московское небо, Алёна сидела на своей кровати, сжимая в руках тетрадь с подготовительными конспектами, и шептала про себя возможные темы, хотя экзамен уже был сдан. Она вздрагивала от каждого звука в коридоре — шагов, смеха, хлопанья дверей, — надеясь и боясь одновременно, что сейчас кто-то придёт и скажет ей, как всё прошло. Но никто не приходил. Часы показывали половину одиннадцатого, когда дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в комнату скользнула Лиля — без своей обычной улыбки, без фырканья, без шуток. Она держала в руках сложенный вчетверо листок, и в её карих глазах не было привычной насмешки, а было что-то другое — непонятное, почти сочувственное, отчего у Алёны похолодели ладони.

Лиля подошла к Алёниному столику, положила листок перед ней и молча кивнула: «Открой». Алёна, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле, развернула бумагу дрожащими пальцами. Это была ксерокопия последней страницы её сочинения — она узнала свой почерк, узнала финальный абзац, где подводила итог рассуждениям о счастье и долге. Внизу, аккуратным твёрдым карандашом, кто-то из проверяющих оставил несколько коротких замечаний: «Штампы. Отсутствие свежести мысли. Механическое перечисление цитат», и ниже — размашистая, почти небрежная цифра. Тройка.

Алёна смотрела на эту цифру, и мир вокруг словно выключился. Она не слышала, как шумит вентиляция, не видела плаката на стене, не чувствовала запаха Лилиных духов — только эта чёрная, жирная тройка, перечёркнутая карандашом, стояла у неё перед глазами. Тройка. Всего три балла из пяти. А для бюджета ей нужно было не ниже четырёх — она знала это, просчитывала каждый вариант за неделю до экзамена. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку, и по её щеке, медленно, против её воли, скатилась первая слеза, а за ней — вторая, и третья, пока она не начала плакать тихо и горько, прикрывая ладонью рот, чтобы не всхлипнуть слишком громко.

Лиля стояла рядом, не присаживаясь, не пытаясь утешить — она просто ждала, пока Алёна выплачется. Когда слёзы чуть утихли и сменились сухими, судорожными вздохами, Лиля опустилась на корточки перед Алёниной кроватью, взяла её холодную руку в свою и сказала тихо, почти ласково, но с той же железной ноткой, что звучала всегда: — Алён, послушай. У тебя есть два дня. Сейчас ты плачешь, а завтра утром решение комиссии ещё не принято окончательно. Они подводят итоги, они смотрят общий балл, и да, с тройкой тебя не возьмут на бюджет. Но ты помнишь, о чём я говорила? Конкурс «Мисс Абитура» — завтра последний день подачи заявок. Там не нужны сочинения. Там нужны смелость и красота. А у тебя, Алёна, как ни странно, есть и то, и другое — ты просто сама этого не знаешь. Алёна подняла на неё заплаканные, опухшие голубые глаза, в которых уже не было ни страха, ни гнева — только пустота и отчаяние. И Лиля, глядя прямо в эти глаза, договорила: — Подумай. Я не заставляю. Но если ты хочешь остаться в этом городе, если ты не хочешь завтра собирать рюкзак и ехать обратно в свой сибирский райцентр с тройкой по сочинению — у тебя есть всего один шанс. Один. И он не в учебнике.

Ночь тянулась бесконечно, как резиновый жгут, который растягивают до предела, но он никак не лопается. Алёна лежала на своей кровати лицом к стене, свернувшись калачиком, и смотрела на трещину в штукатурке, которая в темноте казалась извилистой рекой на старой карте. Она слышала, как Лиля дышит ровно и глубоко — та уснула почти мгновенно, как человек, не привыкший терзаться сомнениями, — и этот спокойный, размеренный звук только усиливал Алёнину агонию. Тройка. Тройка по сочинению. Она перебирала в голове каждое слово, каждый абзац, каждую цитату, пытаясь понять, где ошиблась, что не так сказала, почему её старания оценили так низко. Но ответа не было, а был только этот листок с карандашными замечаниями, который она спрятала под подушку, будто он мог исчезнуть, если о нём не думать.

В голове крутились две дороги, две судьбы, две Алёны. Одна — та, что останется верна себе, своим принципам, своей строгости — она утром соберёт рюкзак, сядет в поезд и вернётся домой, где мама будет плакать на кухне, а отец молча нальёт себе водки и уйдёт в гараж. Другая — та, что выйдет на подиум, разденется перед чужими людьми, позволит фотографам щёлкать свои объективы, пока она будет стоять почти голой, и навсегда потеряет ту себя, которую растили пятнадцать лет. Но другая Алёна могла бы остаться в Москве. Могла бы учиться, стать переводчицей, вырваться из бедности, помочь родителям, стать кем-то. Она закрыла глаза и представила своё отражение в зеркале тамбура: пепельные волосы, голубые глаза, круглое детское лицо — и подумала: «Это тело, это лицо — единственное, что у меня есть сейчас, кроме книг. И книги меня предали. А тело — ещё нет».

Когда за окном начало сереть и где-то в коридоре загремели первые шаги, Алёна поняла, что решение уже созрело — не как осознанный выбор, а как усталость от борьбы, как смирение перед тем, что сильнее неё. Она поднялась с кровати, чувствуя, что всё тело затекло и болит, и подошла к Лилиной кровати. Лиля спала на животе, раскинув длинные ноги, и выглядела абсолютно безмятежной — красивой, уверенной, старшей, которая уже знала этот мир и его правила. Алёна тронула её за плечо, и та мгновенно открыла глаза, глянула снизу вверх и сразу всё поняла без слов. — Ну — сказала Лиля хрипловатым со сна голосом, — решилась? Алёна стояла, опустив голову, глядя в пол, на свои босые ступни, и кивнула, не в силах произнести ни слова. И этот кивок стоил ей больше, чем любое признание.

— Только вот... — выдавила Алёна, когда Лиля уже села на кровати и потянулась за сигаретами на тумбочку. — Наряды. У меня просто нет ничего такого. Ты же видела, что я привезла: два платья, юбка, блузки. Всё до колен, всё закрытое, всё серое и скучное. Как я пойду на конкурс в этом? — она развела руками, показывая на свои вещи, сложенные аккуратными стопками на стуле. Лиля посмотрела на неё, на эти скромные стопочки, и вдруг расхохоталась — звонко, искренне, с какой-то даже доброй насмешкой. — Алёна, боже мой, ты что, думаешь, там все сами шьют себе платья? Это спонсоры! Бутики, салоны, модельеры, которым надо, чтобы их вещи показали на конкурсе. Ты придёшь — и тебя оденут. С головы до ног. Бельё, туфли, платья, бикини — всё, что нужно. Даже колготки дадут, если попросишь. Так что проблема номер один решена. Есть ещё проблема номер два, — она встала, подошла к Алёне вплотную и окинула её критическим взглядом, прищурившись. — Твои волосы. Твоё лицо. Твой вид. Ты похожа на монашку, у которой сбежал жених. С этим надо работать. Идём, садись.

Лиля властно взяла Алёну за руку и потащила к своему туалетному столику, заваленному баночками, тюбиками, кисточками, щипчиками, ножницами и прочими инструментами, которые Алёна видела только в витринах дорогих магазинов. Алёна упиралась, пыталась сопротивляться, бормотала что-то про то, что она никогда не красилась, что ей это не идёт, что мама учила её быть естественной, но Лиля была сильнее и настойчивее, и через минуту Алёна уже сидела на табурете перед зеркалом, сжимая в коленях свои руки, как нашкодившая школьница. Лиля встала за её спиной, взяла её за подбородок, повернула к свету и сказала деловито, как хирург перед операцией: — Сиди смирно. Не дёргайся. И не вздумай плакать — смажешь всё. Начнём с волос, ты слишком долго носила этот дурацкий пучок, он убивает твои скулы.

И началось. Лиля работала быстро, уверенно, без единого лишнего движения — она ловко орудовала ножницами, состригая кончики и делая тонкую слоистую стрижку, которая придала пепельным волосам Алёны объём и жизнь, превратив их из тусклого пучка в мягкую, струящуюся волну, спадающую на плечи. Потом пошли кисточки: тональный крем, который Лиля наносила широкими, бережными мазками, скрывая усталость и синяки под глазами, румяна, подчёркивающие скулы, ещё что-то.... Алёна сидела с зажмуренными глазами, чувствуя, как по лицу скользят пальцы Лили, как что-то щиплет, царапает, мажет, и не смела открыть глаза, боясь увидеть себя — чужую, накрашенную, испорченную.

— Готово. Открывай, — сказала Лиля, отступая на шаг и складывая руки на груди с видом художника, который только что закончил свой шедевр.

Алёна медленно, робко, приоткрыла один глаз, потом второй — и замерла. В зеркале перед ней сидела совсем не та девушка, что плакала ночью в подушку. Из отражения на неё смотрела красавица с журнальной обложки. Пепельные волосы, лежащие мягкими локонами, подчёркивали круглое лицо, делая его не детским, а утончённо-кукольным. Голубые глаза, обведённые стрелками, казались бездонными и загадочными, а губы, которые Лиля покрыла прозрачным блеском, вдруг стали пухлыми и соблазнительными. Скулы, которые Алёна всегда считала слишком широкими, теперь эффектно выделялись, придавая лицу ту самую породистость, о которой она не подозревала. Даже фигура — узкая талия и небольшая грудь, которые Алёна прятала в мешковатой одежде, — теперь угадывались сквозь тонкую ткань майки, которую Лиля накинула на неё, и казались не недостатком, а достоинством. Алёна ахнула, прикрыла рот ладонью и прошептала почти беззвучно: — Это... это я? Лиля ухмыльнулась, довольная собой, и похлопала Алёну по плечу: — Ага. Улучшенная версия... Просто ты её никогда не видела. Идём, надо ещё научить тебя ходить на каблуках. У нас мало времени.

Конкурс проходил в актовом зале института, который Алёна видела только мельком на экскурсии — высокие потолки, бархатные портьеры, сцена, залитая светом, и ряды кресел, которые теперь были наполовину заполнены зрителями: студенты, преподаватели, какие-то люди в костюмах с фотоаппаратами и, самое страшное, члены жюри за длинным столом у края сцены. Но сейчас Алёна стояла за кулисами перед огромным зеркалом в тесной гримёрке, где висели десятки нарядов, и забыла обо всём на свете — о тревоге, о стыде, о завтрашних экзаменах. Вокруг неё порхали девушки-распорядительницы, предлагая то атласное платье цвета шампанского, то бархатное вишнёвое с открытой спиной, и Алёна, которая всю жизнь носила сшитое матерью или купленное на барахолке, вдруг почувствовала себя Золушкой перед балом. Она провела пальцами по шёлку, по кружеву, по бисерной вышивке, и внутри неё на мгновение замерло что-то светлое — запретное, но сладкое, как первый глоток лимонада.

— Вот это, — сказала она робко, указывая на платье небесно-голубого цвета, которое струилось, как вода, и было сшито так, что подчёркивало талию и делало грудь чуть более заметной, не обнажая её. — Можно я это надену? Лиля, стоявшая рядом с ней и скептически оглядывающая всё вокруг, одобрительно кивнула. — Хороший выбор. Не вульгарно, но эффектно. Ты в нём будешь как та самая принцесса из диснеевского мультика, только живая. Давай, надевай, время поджимает. Алёна уже начала расстёгивать пуговицы на своей майке, как Лиля вдруг схватила её за руку и, приложив палец к губам, заговорщицки подмигнула: — Смотри, не дёргайся только. Она ловко отодвинула край плотной бархатной занавески, отделявшей гримёрку от сцены, и показала Алёне в узкую щелочку, на стол жюри. — Видишь? — прошептала Лиля, почти касаясь губами Алёниного уха. — Третий слева, в тёмно-синем костюме, без галстука, с сединой на висках. Это Владимир Петрович, зам. ректора по воспитательной работе. Алёна прищурилась и разглядела мужчину лет сорока пяти с холёным, ухоженным лицом, гладко выбритым, с тонкими губами и внимательными, цепкими глазами, которые сейчас смотрели куда-то в сторону с лёгкой скукой. Костюм сидел на нём идеально, будто сшитый на заказ, ткань переливалась тёмной синью, а запонки на рукавах поблёскивали — явно не бижутерия. — Запомни его, — сказала Лиля тихо, но весомо. — Твоя задача — понравиться именно ему. Он решает всё. У него в кабинете, говорят, висит портрет Брежнева, но он из новых, с деньгами, с связями. Если он тебя заметит — считай, ты уже на бюджете. Алёна сглотнула, чувствуя, как внутри всё холодеет, и кивнула, хотя в этот момент она не понимала, как можно «понравиться» человеку, сидящему с таким равнодушным лицом.

Первый тур прошёл почти спокойно. Алёна вышла на сцену, когда свет софитов ударил ей в лицо так, что она на секунду ослепла, но она вспомнила Лилины уроки — «спина прямая, плечи расправлены, не смотри в пол, улыбайся, но не как дурочка, а загадочно» — и сделала шаг, второй, третий, чувствуя, как голубое платье струится по бёдрам, а подошвы туфель на среднем каблуке уверенно встречают сцену. Она прошла по подиуму, остановилась, как учили, на мгновение задержала взгляд на Владимире Петровиче — он мельком взглянул на неё, без особого интереса, но чуть задержал взгляд на лице, и Алёна почувствовала, как сердце пропустило удар. Она развернулась и ушла за кулисы, не помня, как прошла обратно, но услышала слабые, вежливые хлопки и подумала: «Слава богу, это кончилось». Но это был только первый акт.

За кулисами началась подготовка ко второму туру, и Алёна, стоя перед зеркалом в крошечной раздевалке, смотрела на себя в бикини — узенькие треугольники тёмно-синей ткани, которые почти ничего не скрывали, и открытые туфельки на десятисантиметровой шпильке, от которых у неё уже начинали болеть ноги. Она попыталась представить, что стоит на пляже в Анапе, как делала с мамой в детстве, но пляж никак не выходил — вокруг были не песок и волны, а другие девушки, её соперницы, которые готовились тут же, и Алёна, против воли, разглядывала их. Она почувствовала себя не просто голой — она почувствовала себя маленькой, неправильной, неуклюжей среди этих дразнящих, почти агрессивно-сексуальных тел, выставленных напоказ без намёка на стыд.

Когда заиграла музыка и Алёна ступила на подиум во втором туре, всё, что она могла делать — это смотреть строго вперёд, не опуская глаз, боясь, что если взглянет на публику, то развернётся и убежит. Она шла, чувствуя, как подошвы скользят по гладкому покрытию, как ветерок от кондиционера касается её живота и груди, оставляя мурашки, и как каждый шаг на этих проклятых каблуках превращается в борьбу за жизнь. Она старалась не замечать взглядов, старалась не слышать одобрительных свистков из задних рядов, где сидели студенты, старалась не видеть, как Владимир Петрович слегка наклонил голову, глядя на неё, и что-то записал в блокнот. Она дошла до конца, развернулась, прошла обратно — и упала бы, если бы не стенка за кулисами, о которую она опёрлась дрожащей рукой. Сердце колотилось так, что звенело в ушах, а дыхание сбилось, как после бега на длинную дистанцию. «Всё, — подумала она. — Теперь самое страшное позади?» — но она знала, что нет.

Про третий тур Алёна не помнила почти ничего. Она стояла за кулисами, когда девушки-распорядительницы помогли ей снять лифчик, оставив только трусики, чувствуя, как ноги начинают дрожать. Она помнила только свет — ослепительный, белый, горячий, который жег кожу, и бесконечный ряд лиц в темноте зала, которые она не видела, но чувствовала на себе, как прикосновения. Она шла, почти зажмурившись, прикрыв грудь руками, но потом услышала громкий, требовательный голос распорядительницы: «Руки опусти!» — и опустила, чувствуя, как по телу пробегает холод и жар одновременно. Она сделала десять шагов — или двадцать, она не знала — и сосредоточилась только на одном: не упасть с этих чёртовых каблуков, не поскользнуться, не дать зрителям повода посмеяться над ней. Страх позора пересилил страх обнажения, и она прошла этот подиум, не осознавая, что делает, не видя лиц, не слыша аплодисментов — только скользкий пол под ногами и непомерная высота туфель. Она думала только о том, как дойти до конца и как это всё, наконец, закончится.

Когда она свалилась за кулисы, уткнувшись лицом в мягкую стенку гримёрки, и начала судорожно, дрожащими руками натягивать халат, закутываясь в него, как в спасательный круг, из-за её плеча появилась Лиля с сияющими, возбуждёнными глазами. Она чмокнула Алёну в щёку звонко и быстро, прижалась на мгновение и прошептала в самое ухо: — Всё в порядке. Ты была великолепна. Владимир Петрович, кстати, смотрел на тебя весь третий тур — не отрываясь. Это хороший знак. Алёна, всё ещё не приходя в себя, только часто моргала и пыталась перевести дыхание, как вдруг Лиля отстранилась, хитро прищурилась и добавила с той же неподражаемой улыбкой, в которой смешались восхищение и озорная дерзость: — А без трусов слабо выйти? Следующий раз, если что, — она подмигнула и рассмеялась, но Алёна не нашла в себе сил даже обидеться — она просто закрыла лицо руками и сквозь слёзы, смешанные с истерическим смехом, прошептала: — Заткнись, Лиля, пожалуйста, просто заткнись.

Утро следующего дня было серым и душным — небо над Москвой затянуло низкими облаками, и воздух казался ватным, тяжёлым, липнущим к коже. Алёна проснулась раньше будильника, когда за окном начали галдеть воробьи, и долго лежала неподвижно, глядя в потолок и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Вчерашний вечер слился в одно размытое пятно: подиум, свет, каблуки, музыка, чужие взгляды на её почти голом теле — и голос Лили, шепчущей что-то ободряющее. Она не могла поверить, что сделала это. Она не могла поверить, что выжила. И сейчас, когда наступал момент истины, она боялась даже пошевелиться, будто любое движение могло разрушить хрупкую надежду, которая теплилась где-то в груди. Лиля, проснувшись, только взглянула на неё, фыркнула и сказала: — Хватит лежать. Пошли. Судьбу надо встречать лицом.

В вестибюле института уже толпился народ — абитуриенты с бледными, напряжёнными лицами, родители, которые приехали поддержать своих детей, и какие-то любопытные студенты, слоняющиеся без дела. Алёна пробиралась сквозь толпу, чувствуя, как её подташнивает от запаха пота, дешёвых духов и бумажных объявлений, которые висели повсюду. На доске у дверей актового зала уже вывесили списки — большие белые листы с фамилиями, напечатанными чётким шрифтом, и вокруг них толпилась взволнованная масса людей. Алёна замерла в пяти шагах, не решаясь подойти, и Лиля, стоявшая рядом, нетерпеливо дёрнула её за локоть: — Иди уже, чего встала? Живой или мёртвый — лучше знать сразу. Алёна сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие, и шагнула вперёд, раздвигая локтями чужие спины.

Она не сразу увидела свою фамилию — в списке бюджетников было двадцать строк, и она читала каждую, боясь дышать, пока не дошла до конца. И там, на девятнадцатой строчке, чёрным по белому стояло: «Алёна Андреевна Смирнова». Алёна прочитала это раз, второй, третий — и всё ещё не могла поверить. Она провела пальцем по бумаге, будто проверяя, настоящая ли она, не осыплется ли, не исчезнет ли, как сон. Где-то рядом кто-то плакал, кто-то радостно кричал, но Алёна ничего не слышала — она стояла и смотрела на своё имя, и ей казалось, что весь мир остановился в этот момент. Она поступила. Она — в инязе. Она — в Москве. Она не вернётся в свой сибирский городок с позором тройки по сочинению.

— Я поступила... — прошептала она почти беззвучно, и Лиля, стоявшая сзади, ткнула её в спину кулаком. — А я говорила. Говорила, что у тебя получится. Иди теперь забирай своё сочинение, оно у секретаря на столе. И, Алёна, — она понизила голос, наклонившись к самому уху, — не забудь, кому надо сказать спасибо. Алёна кивнула, всё ещё не веря до конца, и, толкаясь в толпе, направилась к столу, где секретари в окошках раздавали запечатанные конверты с экзаменационными работами. Она назвала свою фамилию, дрожащей рукой взяла конверт, но когда повернулась, чтобы уйти, кто-то тронул её за плечо.

— Смирнова? Алёна Смирнова? — раздался негромкий, ровный голос сзади. Она обернулась и увидела перед собой Владимира Петровича — того самого, который сидел в жюри на конкурсе. Вблизи он выглядел ещё более внушительным: холёное, гладковыбритое лицо, тёмные, чуть тронутые сединой волосы на висках, прямой нос и тонкие, аккуратно очерченные губы. На нём был бежевый пиджак, накрахмаленная белая рубашка и тёмные брюки, и он пах дорогим одеколоном — терпким, древесным, чуть сладковатым и душистым табаком. Алёна застыла, сжимая конверт так, что побелели костяшки пальцев, и не могла вымолвить ни слова. Владимир Петрович улыбнулся — улыбка была вежливой, официальной, но в глазах что-то блеснуло, что-то тёплое, почти отеческое. — Я хотел бы лично вас поздравить, — сказал он, протягивая руку.

Алёна неловко переложила конверт в левую руку и вложила свою ладонь в его. И в тот момент, когда их пальцы соприкоснулись, она почувствовала, что он не спешит отпускать — его ладонь была сухой, тёплой, уверенной, и он мягко, но ощутимо задержал её руку в своей на пару секунд дольше, чем требовали приличия. Алёна подняла глаза и встретилась с ним взглядом — его глаза были тёмно-серыми, почти стальными, но в них читалось что-то внимательное, изучающее, как будто он видел её не просто как абитуриентку, а как кого-то, на кого возлагает особые надежды. — Поздравляю! — произнёс он негромко, но внятно, и в его голосе звучала твёрдая, уверенная нота. — Надеюсь, вы нас не разочаруете. Алёна почувствовала, как её щёки заливаются румянцем, и опустила глаза, не в силах выдержать этот взгляд. — Спасибо... спасибо большое, — выдавила она чуть слышно и, когда он наконец отпустил её руку, отступила на шаг, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Она вышла из толпы, прижалась спиной к прохладной стене и, стараясь успокоить дыхание, открыла конверт дрожащими пальцами. Внутри лежало её сочинение — та самая последняя страница, которую она видела вчера в ксерокопии, с убийственными карандашными замечаниями и жирной тройкой. Но сейчас, присмотревшись, Алёна заметила, что внизу страницы что-то изменилось. Карандашные строки были старательно, почти незаметно стёрты — остались лишь слабые вдавленные следы на бумаге, которые можно было разглядеть только под определённым углом. А поверх них, уверенным, чётким, несомненно взрослым почерком, была выведена пятёрка. Чёрными чернилами. Твёрдая. Без колебаний. Без сомнений. Алёна провела пальцем по этой цифре, ощущая подушечкой неровность бумаги, и поняла, что это не её почерк. Это был чужой. Мужской. Аккуратный и властный. И она вдруг отчётливо осознала, что свою судьбу она только что доверила не учебникам, не учителям и не своим знаниям, а этому человеку — тому, кто сидел за столом жюри, смотрел на неё на подиуме и задержал её руку в своей. И внутри неё, где-то глубоко, вместе с облегчением и радостью, шевельнулось смутное, неясное чувство, которому она боялась дать имя.

Алёна выскочила из актового зала, сжимая в руках конверт с переписанным сочинением, и чувствовала, как внутри неё всё бурлит — облегчение, радость, неверие и какая-то почти детская эйфория, от которой хотелось смеяться и плакать одновременно. Она бежала по длинному институтскому коридору, не разбирая дороги, не глядя по сторонам, только вперёд, к выходу, к солнцу, к свободе, и на полном ходу врезалась во что-то твёрдое и высокое, от чего книги посыпались на пол с громким, глухим стуком. — Ой! — выдохнула Алёна, чуть не упав, и остановилась, переводя дыхание. Перед ней стоял парень — высокий, широкоплечий, с копной тёмных кудрявых волос, которые падали на лоб и делали его похожим на героя романтических фильмов, которые Алёна смотрела по телевизору украдкой, когда родители ложились спать.

— Простите, простите, я так виновата, я не смотрела, — затараторила Алёна, опускаясь на корточки и хватая рассыпавшиеся книги. Она поднимала томики один за другим, чувствуя, как щёки горят от смущения, и на мгновение подняла глаза. Парень уже сидел на корточках напротив неё, тоже собирая книги, и их лица оказались совсем близко — всего в нескольких сантиметрах. Алёна замерла, глядя в его зелёно-карие глаза, обрамлённые длинными, чуть светлыми ресницами, и вдруг заметила, что он красив какой-то особенной, спокойной красотой: правильные черты лица, чуть тронутый щетиной подбородок, тёплая улыбка, которая уже появилась на его губах, и никакой нарочитости, никакой хищной дерзости, которую она видела у московских студентов — только лёгкая, уверенная доброжелательность.

— Да ладно, чего уж, — сказал он негромко, и голос у него был низкий, чуть хрипловатый, но мягкий, как бархат. — Главное, что ты цела. А книги — они привычные, их падать не удивишь. Он поднялся, протянул ей руку, помогая встать, и Алёна, коснувшись его тёплых пальцев, почувствовала, как по спине пробежал странный, незнакомый ток. — Я Кирилл, — представился он, чуть склонив голову. — Пятый курс, романо-германская филология. А ты, я смотрю, новенькая? Я бы запомнил такое лицо, если бы видел раньше. Алёна смутилась ещё больше, отвела взгляд и пробормотала, что она только что поступила, что она Алёна и что это её первый день. Кирилл улыбнулся шире, и в его глазах зажглись озорные искорки. — Ну, Алёна, теперь мне понятно, почему я тебя не замечал — потому что ты появилась только что. Но это надо отметить. Первый день в инязе — событие. Пойдём, я знаю одно место. И Алёна, сама не понимая, как это случилось, уже шла рядом с ним по московской улице, чувствуя, как её ладонь легко касается его локтя, и как солнце светит ей прямо в лицо.

Через двадцать минут они сидели на веранде маленького кафе, укрытого от жары полосатым тентом, и перед Алёной стояла огромная вазочка с мороженым цвета спелого манго, щедро политым фруктовым сиропом и посыпанным орехами. Она никогда в жизни не ела такого мороженого — в её сибирском городке был только пломбир в стаканчике, и тот таял на жаре, превращаясь в сладкую кашицу. А это было нечто иное — густое, тягучее, с кусочками настоящих фруктов, которое таяло на языке, оставляя послевкусие южного солнца и далёких стран. Она ела медленно, стараясь растянуть удовольствие, и слушала Кирилла, который рассказывал об институте, о преподавателях, о забавных случаях на лекциях, а сам при этом смотрел на неё с такой лёгкой, тёплой улыбкой, что Алёна постепенно перестала чувствовать привычную скованность. Он ни разу не коснулся её руки, не сделал двусмысленного намёка, не спросил про конкурс «Мисс Абитура» — он просто разговаривал с ней, как с равной, как со старой знакомой.

Потом они гуляли по набережной — ветер с реки шевелил её пепельные волосы, и Алёна поправляла их, смущаясь, а Кирилл шёл рядом и рассказывал о своих любимых книгах, о путешествиях, о том, как он ездил на стажировку в Англию, и о том, что Москва — это не только суета и беготня, но и тихие бульвары, и старые переулки, и дворы-колодцы, где можно найти настоящую магию. Алёна слушала его, открыв рот, и с удивлением обнаружила, что с ним ей легко — легко говорить, легко молчать, легко смеяться над его шутками и рассказывать о своём доме, о сибирских лесах, о том, как она учила английский по старым пластинкам. Кирилл не перебивал, не смотрел на часы, не отвлекался, и она чувствовала, как внутри неё тает не только мороженое, но и тот лёд, который она годами возводила вокруг себя. Он был первым парнем, который не пытался её поцеловать, не пытался залезть под юбку, не говорил пошлостей — он просто был рядом, и этого было достаточно, чтобы она забыла обо всех тревогах прошедших дней.

Солнце уже садилось, окрашивая небо в розовые и золотые тона, когда Кирилл довёл Алёну до дверей общежития. Она стояла на ступеньках, чувствуя лёгкую усталость и счастье, которое переполняло её, и уже хотела сказать «спасибо за день», как Кирилл мягко взял её за плечи. Его руки были тёплыми и уверенными, но не настойчивыми — так держат что-то хрупкое и дорогое. Он наклонился, заглянул ей в глаза, и Алёна видела в них своё отражение — растрёпанную, счастливую девушку с горящими щеками. — Завтра в три часа, — сказал он с улыбкой, в которой не было вопроса, только ласковая уверенность. — Я буду ждать тебя здесь. Придёшь? Алёна кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и в следующее мгновение он наклонился и коснулся её губ быстрым, лёгким поцелуем — нежным, почти невесомым, как прикосновение лепестка. Она зажмурилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а когда открыла глаза, Кирилл уже отстранился, подмигнул ей, взмахнул рукой и, не оборачиваясь, зашагал прочь, оставляя её стоять на пороге с глупой, растерянной улыбкой и бешено колотящимся сердцем.

Эта ночь была хуже предыдущей. Если тогда Алёну терзали сомнения и страх перед унизительным конкурсом, то теперь её мучило совсем другое — тёплое, сладкое, пугающее своей новизной ощущение, которое не давало уснуть. Она лежала на спине, глядя в потолок, и снова и снова прокручивала в голове каждое мгновение прошедшего дня: как Кирилл наклонился к ней, как его руки легли на её плечи, как его глаза смотрели прямо в её, а потом — этот поцелуй. Лёгкий, быстрый, почти невесомый, но от него у неё до сих пор горели губы, и внутри всё сжималось в сладкий тугой узел. Она провела пальцами по губам, будто пытаясь поймать его прикосновение, и сравнивала с тем, что знала раньше. Вспоминались старшеклассники из её сибирской школы — неуклюжие, прыщавые мальчишки, которые на школьных дискотеках пытались зажать её в тёмном углу и впивались в её губы влажными, жадными ртами, пахнущими дешёвыми папиросами «Прима» и нечищеными зубами. От этих воспоминаний её до сих пор передёргивало — она вырывалась и убегала, чувствуя только отвращение и желание прополоскать рот. А сейчас... сейчас ей хотелось, чтобы Кирилл поцеловал её снова. И это желание пугало её больше, чем вся вчерашняя нагота на подиуме.

Она ворочалась до самого рассвета, перебирая в памяти каждое слово, каждую интонацию Кирилла, и к утру поняла, что не может появиться перед ним такой, как вчера — с бледным лицом, синяками под глазами и растрёпанными волосами. Она хотела выглядеть так же, как в день конкурса, когда Лиля превратила её в красавицу с обложки. И эта мысль была для неё самой неожиданной и стыдной — ведь она всегда презирала девушек, которые наряжаются и красятся ради парней. Но сейчас она сама стала одной из них, и это смущало её до красноты в ушах. Когда Лиля, наконец, открыла глаза и потянулась с ленивым стоном, Алёна стояла у её кровати, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела в пол, не решаясь поднять взгляд. — Лиль... — начала она тихо, — можно... можно тебя попросить? Ну... накрасить меня? Как тогда, на конкурс? Лиля сначала не поняла, приподнялась на локте и уставилась на соседку сонным, непонимающим взглядом.

А потом до неё дошло. Лиля медленно села на кровати, её карие глаза округлились, а на губах начала расплываться широкая, озорная улыбка. — Ого, — протянула она, — вот это поворот. Вчера ты выходила на подиум топлес и не просила накрасить тебя. А сегодня — просишь. Значит, случилось что-то серьёзное. Алёна вспыхнула до корней волос, открыла рот, чтобы что-то возразить, но Лиля уже спрыгнула с кровати, встала перед ней и, прищурившись, окинула её внимательным, изучающим взглядом. — Так, — сказала она, приложив палец к подбородку, — ты вчера пришла в пол-одиннадцатого, вся растрёпанная, с горящими глазами и какой-то дурацкой улыбкой. И не хотела рассказывать, где была. А сегодня — просишь макияж, хотя у тебя до этого было два платья на все случаи жизни. А это значит... Лиля всплеснула руками и расхохоталась так громко, что, казалось, стены задрожали: — Влюбилась, влюбилась! Алёнушка влюбилась! Ой, не могу!

Она упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и продолжала смеяться, дрыгая ногами, пока Алёна не начала умолять её прекратить, чувствуя, что готова провалиться сквозь пол от стыда. — Лиля, ну хватит, ну пожалуйста, ну перестань, — бормотала Алёна, зажимая уши ладонями. — Ну да, ну влюбилась, ну и что? Ты же сама говорила, что мне надо быть смелее, что надо меняться, что... — она запнулась, не зная, что сказать дальше. Лиля, наконец, успокоилась, села на кровати, вытерла выступившие от смеха слёзы и посмотрела на Алёну с доброй, почти материнской усмешкой. — Ладно, ладно, не кипятись. Влюбилась — ну и прекрасно. Все влюбляются. Даже монашки. Даже отличницы. Садись, покажу тебе, как делать макияж правильно, не для подиума, а для парня. И она взяла Алёну за руку и потащила к туалетному столику.

На этот раз Алёна сидела смирно, внимательно следя за каждым движением Лилиных рук. Лиля не торопясь колдовала над её лицом, подробно комментируя каждое действие. Когда она закончила, Алёна подняла глаза на своё отражение — это была действительно она, но посвежевшая, светящаяся изнутри, с мягко подведёнными глазами и чуть розовыми губами. Она выглядела не как кукла с конкурса, а как девушка, которая влюблена и хочет понравиться — и от этого ей стало одновременно легко и неловко.

Она оторвала взгляд от зеркала, повернулась к Лиле и, запинаясь и краснея ещё больше, спросила совсем тихо, почти шёпотом: — Лиль... а ещё... у меня есть один вопрос. Ну... как правильно целоваться? Я имею в виду... по-настоящему. Не так, как эти мальчишки в школе... а по-взрослому. Лиля на мгновение замерла, удивлённо приподняв брови, но на этот раз не рассмеялась. Она посмотрела на Алёну с любопытством, чуть склонив голову набок, и в её глазах было спокойное, деловитое внимание, как у старшей сестры, которой младшая доверила свой первый секрет. — Хорошо, — сказала Лиля, садясь напротив Алёны на табурет и серьёзно глядя ей в глаза. — Слушай и запоминай. Первое — забудь всё, что было в школе. Если парень впивается в тебя мокрым ртом и слюнями — это не поцелуй, это утопление. Взрослый поцелуй начинается с губ. Расслабь их, чуть приоткрой, не сжимай, как банку с соленьями. Ты должна чувствовать его губы — мягкие, тёплые. Потом, когда привыкнешь, можно немного приоткрыть рот — только чуть-чуть, как будто хочешь что-то сказать, но передумала. И язык... не надо засовывать его сразу, как пожарный шланг. Всё начинается с кончика — лёгкое, почти невесомое касание, как пробовать мороженое, чтобы понять вкус. А дальше — по обстоятельствам. Алёна слушала, раскрыв глаза и не дыша, и чувствовала, как её щёки горят, но она не отводила взгляда. — И запомни самое главное, — добавила Лиля, наклонившись чуть ближе, — если парень тебе нравится, твоё тело подскажет всё само. Губы — они умнее головы. Просто доверься им. Алёна кивнула, сглотнула, и прошептала тихо: — Спасибо. Я постараюсь запомнить.

Ровно в три часа Алёна стояла у входа в общежитие, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони становятся влажными от волнения. На ней был джинсовый сарафанчик Лили — короткий, с тонкими бретельками, открывающий руки и ключицы, который Алёна никогда бы не надела по своей воле, но сейчас он казался ей идеальным. Лиля настояла: «Ты не можешь прийти в своём сером мешке, он убьёт всё впечатление. Сарафан — он простой, но в нём ты выглядишь как девушка, а не как библиотекарь». Алёна крутанулась перед зеркалом, поправила пепельные волосы, которые Лиля уложила мягкими волнами, и вышла на улицу, чувствуя себя почти голой в этом открытом наряде, но одновременно — лёгкой и свободной. Кирилл уже стоял у скамейки, прислонившись плечом к стволу старого тополя, и когда он увидел её, на его лице появилась та самая тёплая, ласковая улыбка, от которой у Алёны подкашивались ноги.

Он выпрямился и сделал шаг ей навстречу, держа в руке небольшой букет — изящный, аккуратный, перевязанный бежевой лентой. Алёна перевела взгляд с его лица на цветы и замерла. Букет был маленьким, скромным, но таким уютным, что у Алёны перехватило дыхание. — Это... — начала она, и голос предательски дрогнул. — Это мне? Кирилл кивнул, протягивая букет, и его зелёно-карие глаза смотрели на неё с мягкой, чуть смущённой теплотой. — Тебе, конечно. Принято дарить цветы девушкам. Тем более — в первый день новой жизни. Алёна взяла букет дрожащими пальцами, поднесла к лицу и вдохнула запах лаванды. Она вдруг вспомнила, что никто и никогда не дарил ей цветов. Ну, разве что на восьмое марта в школе мальчишки приносили жёлтые, полуувядшие гвоздики из киоска, которые ничем не пахли, и она ставила их в банку из-под огурцов, а через день они поникали и осыпались. А эти — свежие, живые, и она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое, почти до слёз. — Спасибо, — прошептала она, поднимая на него глаза, — это самые красивые цветы, которые я видела. Кирилл улыбнулся шире и мягко взял её за руку: — Пойдём. Я знаю ещё одно место.

Они снова гуляли — по другим бульварам, другим переулкам, мимо старых особняков и шумных торговых рядов. Кирилл держал её за руку, и Алёна чувствовала его тёплую, сухую ладонь, и ей казалось, что они знают друг друга уже много лет. Он рассказывал смешные истории о преподавателях, о том, как один профессор перепутал «каннибал» и «Ганнибал» на лекции, и весь курс потом боялся его; о том, как они с друзьями ездили на практику в Питер и потеряли декана в Эрмитаже. Алёна смеялась, прикрывая рот ладонью, и с удивлением замечала, что с каждым часом она становится всё свободнее, раскованнее, забывая о своей привычной скованности. Кирилл расспрашивал её о семье, о школе, о том, почему она выбрала именно иняз, и слушал так внимательно, с таким искренним интересом, что Алёна рассказывала ему вещи, которых никогда не говорила никому — о том, как она тайком читала Джека Лондона в детстве, прикрывая учебником, о том, как боялась ехать в Москву, и о том, как удивительно, что здесь, на этой чужой улице, с этим незнакомым человеком, она чувствует себя по-настоящему дома. Солнце снова клонилось к закату, и всё повторялось — только теперь Алёна ждала этого момента с замиранием сердца.

Они остановились у той же скамейки перед общежитием, и Кирилл мягко развернул её к себе. Алёна чувствовала, как у неё пересыхает в горле и немеют кончики пальцев, но она не отводила взгляда, глядя в его зелёно-карие глаза, в которых отражался вечерний свет. Кирилл медленно, почти церемонно, взял её за плечи и наклонился. Алёна зажмурилась и лихорадочно попыталась вспомнить уроки Лили — сначала расслабить губы? Или высунуть язык? А может, наоборот, втянуть? В голове всё смешалось, и она уже испугалась, что испортит всё, как вдруг его губы коснулись её, и все инструкции, все советы, все страхи исчезли в одну секунду. Её тело само знало, что делать: губы приоткрылись сами собой, расслабленные и тёплые, и она почувствовала его дыхание, его прикосновение, его мягкую, уверенную нежность, и это было совершенно не похоже на то, что она себе представляла. Это было. .. Замечательно. Другого слова не подобрать

Поцелуй длился дольше, чем вчерашний. Алёна чувствовала, как её губы отвечают ему сами, без всяких усилий с её стороны, как он чуть отстраняется, касается её губ снова, и она не хочет, чтобы это заканчивалось. Она забыла, что надо дышать, забыла, что где-то там, за спиной, шумит Москва, забыла, что Лиля ждёт её с расспросами — она существовала только здесь, в этом мгновении, в этом поцелуе, который таял на губах, как то самое мороженое с манго. Кирилл, наконец, отстранился, но его лицо всё ещё было совсем близко, и Алёна видела каждую ресницу, каждую родинку на его щеке, каждую искорку в его глазах. Он улыбнулся, чуть тяжело дыша, и спросил тихо, почти шёпотом, но в его голосе звучала уверенность, которая не требовала ответа: — Ну... завтра снова? Алёна открыла рот, чтобы сказать «да», но слова не шли — только дыхание, только биение сердца, только этот запах его одеколона, который теперь навсегда врезался в её память. И вместо того чтобы сказать, она шагнула вперёд, сама, без всякого приглашения, и снова прильнула к его губам, чувствуя, как он мягко обнимает её, прижимает к себе, и мир вокруг перестаёт существовать. Она не знала, сколько это длилось — секунду или вечность, — но когда они оторвались друг от друга, в её груди билась только одна мысль: «Завтра. Определённо завтра».

Две недели пролетели как один день — и в то же время растянулись в бесконечность, вместив в себя больше событий и чувств, чем вся предыдущая жизнь Алёны. Каждое утро она просыпалась с мыслью о нём, каждый вечер засыпала с его поцелуем на губах. Они встречались в три у общежития, и Кирилл водил её по Москве, показывая уголки, о которых она даже не подозревала: тихие монастырские дворики, где можно было сидеть на скамейке и слушать птиц; старые книжные лавки с запахом пыли и времени; набережные, где ветер с реки трепал волосы, и они стояли, обнявшись, глядя на отражения огней в тёмной воде. Алёна забыла о своих учебниках, о своих запретах, о своей строгости — она просто жила, впервые в жизни позволяя себе быть счастливой без оглядки на правила, которые сама себе и придумала. И каждый раз, когда они прощались, поцелуй был всё дольше, всё глубже, всё более необходимым, как воздух.

Она узнавала его медленно, по кусочкам, как читает интересную книгу, которую не хочется откладывать. Он рассказывал о детстве, о поездках с отцом на рыбалку, о том, как в школе мечтал стать лингвистом и читал словари вместо фантастики. Но однажды, когда они сидели на скамейке в парке, и Алёна спросила, была ли у него когда-нибудь девушка, Кирилл на мгновение замолчал, и в его глазах промелькнула едва заметная тень. Он посмотрел куда-то в сторону, на аллею, где гуляли голуби, и ответил тихо, ровно, без горечи, но с какой-то странной отстранённостью: — Была. Мы встречались почти год. Но расстались полгода назад. Алёна почувствовала, как внутри что-то кольнуло — ревность? любопытство? страх, что он всё ещё любит ту, другую? — но она сдержалась и спросила осторожно: — Что случилось? Вы поссорились? Она тебя бросила? Кирилл перевёл на неё взгляд, и его зелёно-карие глаза были серьёзными и немного усталыми. Он покачал головой и ответил медленно, взвешивая каждое слово: — Нет. Мы не ссорились. И никто никого не бросал. Просто... так повернулась жизнь. Иногда люди не подходят друг другу не потому, что кто-то плохой или хороший. Просто они движутся в разные стороны, и это не вина ни его, ни её. Алёна хотела спросить ещё, хотела понять, что значит «движутся в разные стороны», но Кирилл мягко взял её за руку, погладил большим пальцем по запястью и добавил, чуть улыбнувшись, но без прежней лёгкости: — Я не хочу об этом говорить, хорошо? Это было и прошло. Сейчас я здесь, с тобой. И это главное. Алёна кивнула, чувствуя, как его рука сжимает её пальцы, и внутри неё что-то оттаяло. Она поняла, что не хочет копаться в его прошлом, не хочет знать про ту девушку, про их любовь, про их расставание — она хочет знать только его, настоящего, того, кто сейчас сидит рядом, смотрит на неё и улыбается так тепло, что хочется верить каждому его слову.

Однажды, в середине второй недели, Кирилл взял её за руку и сказал с той лёгкой, доверительной улыбкой, которая теперь была для Алёны дороже любых слов: — Слушай, а хочешь зайти ко мне? Я тут живу недалеко, родители до октября на курорте, так что квартира пустует. Могу показать тебе свою библиотеку. Ты же любишь книги, я заметил. Алёна почувствовала, как где-то внутри шевельнулся старый, почти забытый страх. Пустая квартира. Вдвоём. Родителей нет. Она представила, как он закроет дверь, и они останутся одни в чужом, незнакомом месте, и в голову полезли все те страшилки, которые внушали ей в детстве — «не ходи к незнакомым мужчинам», «не оставайся с парнем наедине в закрытом помещении». Но она посмотрела в его открытые, добрые глаза, в которых не было ни капли пошлости или скрытого намёка, и страх начал таять, как утренний туман. — Хочу, — сказала она тихо и сжала его ладонь чуть крепче.

Квартира оказалась большой и гулкой — высокие потолки, широкие коридоры, старый паркет, поскрипывающий под ногами. Внутри пахло деревом и книгами, и Алёна, войдя в гостиную, остановилась как вкопанная. Огромная библиотека занимала целую стену — от пола до потолка тянулись стеллажи, заставленные томами в кожаных переплётах, потёртых корешках, старых обложках. Алёна провела пальцами по корешкам, читая названия: Блок, Пастернак, Ахматова, Мандельштам, Бродский — и сердце её забилось чаще от восторга. — Это всё... твоё? — спросила она, оборачиваясь к Кириллу, и в её голосе звучало благоговение. — Отцовское собрание, — ответил он, прислонившись плечом к дверному косяку и глядя на неё с лёгкой усмешкой. — Но я тоже всё прочитал. Можешь брать любую, когда захочешь. Алёна выбрала томик Цветаевой, села в старое кресло с высокой спинкой и раскрыла страницы, вдыхая запах пожелтевшей бумаги.

Потом Кирилл позвал её на кухню — маленькую, уютную, с тёмной деревянной мебелью, медным чайником и потёртой скатертью в клетку. Он заварил какой-то чай, названия которого Алёна никогда не слышала — «Лапсанг Сушонг» звучало как строчка из стихотворения, а «Дарджилинг» — как имя сказочного принца. Она сидела за круглым столом, держа в руках тонкую фарфоровую чашку, и слушала его рассказы о путешествиях, о том, как он ездил в Индию, пробовал там этот чай на чайных плантациях, и эти истории были тёплыми, как сам напиток, и тягучими, как вечерний свет за окном. Кирилл сидел напротив и смотрел на неё через столик, и Алёна чувствовала себя такой спокойной, такой защищённой, что старый страх показался ей смешным и нелепым. Они пили чай, и Алёна не хотела, чтобы это заканчивалось — этот вечер, этот разговор, это ощущение дома, которого у неё не было здесь, в Москве, до этого момента.

Когда они перебрались на полукруглый диван в гостиной, покрытый мягким, вытертым бархатом, Алёна уже не боялась. Они сидели рядом, он обнимал её за плечи, она положила голову ему на грудь и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. Он гладил её по голове, перебирал пепельные волосы пальцами, и это было так уютно, что Алёна хотела заснуть на его плече и никогда не просыпаться. Потом они снова целовались — долго, медленно, с той лёгкой, доверительной нежностью, которая становилась всё привычнее и всё нужнее с каждым днём. Его руки лежали на её талии, на спине, гладили плечи, но ни разу не скользнули ниже, не коснулись груди, не попытались расстегнуть пуговицы или забраться под сарафан. Он просто держал её, как что-то драгоценное, и Алёна чувствовала, как внутри неё тает последний лёд, как страх уступает место тёплой, доверчивой уверенности, что с этим человеком ей ничего не грозит.

Когда она вернулась в общежитие глубоким вечером, Лиля уже собиралась ложиться, но, увидев Алёнино светящееся лицо, только хмыкнула и покачала головой. — Ну что, опять целовались до дыр? — спросила она с ленивой улыбкой. Алёна кивнула, не в силах скрыть счастья, и Лиля, вздохнув, сказала: — Ладно, главное, чтобы он не оказался козлом. Но у тебя, судя по всему, попался приличный. Держись за него, Алёнушка. Таких, как он — без рук, без пошлостей, без нахрапа — в Москве днём с огнём не сыщешь. Алёна легла в кровать, уткнулась носом в подушку и прошептала в темноту: — Знаю, Лиля. Я знаю. И она поняла, что впервые за долгие годы не хочет ставить перед собой никаких барьеров, никаких «нельзя» и «ни за что» — она просто хочет быть рядом с ним, и этого достаточно.

На одной из следующих встреч Алёна сразу почувствовала что-то неладное. Кирилл встретил её у дверей с куда более серьёзным, чем обычно, видом —глаза не улыбались, смотрели чуть мимо, в пустоту, а в голосе не было привычной лёгкой, поддразнивающей нотки. Он поцеловал её в щёку быстро, почти механически, и Алёна почувствовала, как её сердце сжалось от тревоги. Они прошли на кухню, он налил ей чаю — тёплого «Дарджилинга», от которого пахло мёдом и солнцем, — но сам пить не стал, поставил кружку на стол и отошёл к окну. Он стоял, прислонившись плечом к раме, и смотрел на вечерний двор, где под фонарём гуляли голуби, но Алёна видела, что он не видит голубей — его взгляд был устремлён внутрь себя, куда-то в тёмную, беспокойную глубину. Он нервно крутил в пальцах пустую чайную ложку, сжимая её так, что побелели костяшки, и Алёна, сидя за столом, чувствовала, как этот напряжённый ритм передаётся ей, заставляя её собственные руки дрожать.

— Кирилл, что случилось? — спросила она осторожно, ставя чашку на блюдце и поворачиваясь к нему всем телом. — У тебя что-то с родителями? Ты заболел? Что-то в институте? Он обернулся, и на его лице мелькнула попытка улыбнуться — уголки губ дрогнули, но улыбка вышла кривой, неестественной, как маска, которую натянули на чужое лицо. — Нет, Алёна, всё в порядке. Правда. Не обращай внимания, я просто... думаю о своём. Давай лучше поговорим о чём-нибудь ещё — он сказал это бодрым, почти весёлым тоном, но голос дрогнул на последнем слове, и Алёна поняла, что он врёт. Не потому, что хотел обмануть её, а потому, что не хотел её тревожить. Но именно это её тревожило больше всего.

Она встала из-за стола, подошла к нему, взяла его холодные, напряжённые пальцы в свои и заставила повернуться к ней лицом. Она заглянула ему в глаза — зелёно-карие, которые всегда смотрели на неё с теплотой и нежностью, а сейчас были серыми от усталости и какой-то сдерживаемой боли. — Кирилл, я же вижу, что ты сам не свой. — сказала она тихо, но твёрдо. — Скажи мне. Если не хочешь говорить — не говори, но хотя бы не делай вид, что всё хорошо. Я ведь чувствую, когда тебе плохо. Я не слепая и не глупая. Он долго молчал, глядя в её голубые глаза, в которых плескалась тревога и искреннее, горячее желание помочь. Потом выдохнул — глубоко, со свистом, как человек, который наконец решился сбросить тяжёлую ношу, — провёл свободной рукой по своим кудрям и сказал тихо, с какой-то глухой, сдавленной болью: — Это я. Дело во мне, Алёна. Я не могу... не могу больше просто целовать тебя и притворяться, что мне этого достаточно. Я мужчина, и когда я рядом с тобой, когда я держу тебя в руках, целую тебя, чувствую твой запах — тёплый, чуть сладковатый, твои волосы, которые пахнут ромашкой, когда я глажу тебя по спине и чувствую, как ты таешь в моих руках... я схожу с ума.

Он говорил, и его голос становился всё более хриплым, а пальцы сжимали её ладонь до боли. — Это не твоя вина, это моя природа. Ты красивая, ты желанная, и после долгого воздержания... — он запнулся, отвёл взгляд в сторону, и Алёна увидела, как дрогнули его ресницы, — это приводит к очень болезненным последствиям. Физически больно. Ледяной душ помогает не всегда, особенно когда я вспоминаю, как ты улыбаешься, как ты смотришь на меня, когда я читаю тебе стихи. Я не могу уснуть, я просыпаюсь посреди ночи, и мне кажется, что я сгораю изнутри. Я не хочу тебя пугать, но я должен сказать правду. Алёна смотрела на него, чувствуя, как её щёки заливаются краской, а сердце колотится где-то в горле, но в груди разрасталось странное, смешанное чувство — стыд, вина за то, что она сама невольно мучает его своей близостью, и одновременно жгучее желание помочь, унять эту боль, которую она видела в каждом его жесте.

Кирилл, заметив её замешательство и румянец, попытался улыбнуться снова, но улыбка вышла грустной и виноватой, как у ребёнка, который случайно разбил чашку и боится признаться. — И ещё, — добавил он тише, почти неслышно, и его голос дрогнул, — есть одна вещь... Я не могу воспользоваться... ну, стандартным мужским способом, чтобы снять это напряжение. По психологическим причинам. Это слишком личное, я не хочу вдаваться в детали, но просто... я не могу. Поэтому я просто терплю, и с каждым днём становится всё труднее. Я даже перестал обнимать тебя так крепко, как раньше, потому что боюсь, что не сдержусь и сорвусь. Алёна нахмурилась, не понимая, о чём он говорит. — Каким способом? — спросила она наивно, и в её голосе прозвучало искреннее, детское недоумение. Кирилл на мгновение замялся, его лицо покрылось лёгким румянцем, но, видя её открытый, доверчивый взгляд, он объяснил коротко и сдержанно, без лишних подробностей, стараясь не смотреть ей в глаза: — Самоудовлетворение. Мастурбация. Я не могу этим заниматься. Психологический блок. И не спрашивай почему, я сам не знаю. Это просто есть, как есть, и я не могу его перешагнуть.

Алёна отшатнулась, чувствуя, как внутри снова просыпается старый, дремавший страх. Она представила, что он сейчас попросит её сделать то, к чему она не готова — лечь с ним, раздвинуть ноги, потерять ту единственную драгоценность, которую она обещала сохранить до брака. Она вспомнила, как мама, провожая её в Москву, говорила шёпотом на кухне: «Дочка, помни, мужчина всегда хочет одного, и если ты уступишь до свадьбы — он потеряет к тебе уважение. Ты же у нас умница, не поддавайся». И Алёна, чувствуя, как эти слова впиваются в неё, как старые занозы, уже открыла рот, чтобы сказать, что не готова, что ей нужно время, что она боится, что она не такая, как те девушки, которые живут в этом общежитии. Но Кирилл перебил её твёрдым, почти резким голосом, в котором не было ни капли давления или требования: — Алёна, даже не думай. Я бы никогда, слышишь, никогда не попросил тебя о том, к чему ты не готова. Ты моя девочка, я люблю тебя, я не хочу тебя пугать или заставлять. Я вообще жалею, что начал этот разговор. Просто забудь, я справлюсь. Я буду терпеть, как терпел до этого.

Он хотел отстраниться, отпустить её руки, шагнуть назад, к окну, чтобы снова спрятаться за своей маской спокойствия, но Алёна вдруг почувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое, доселе незнакомое — не страх, не вина, а тёплая, почти материнская решимость помочь тому, кто ей дорог. Она видела его страдания, его борьбу с самим собой, и впервые в жизни её собственные правила, её воспитание, её строгость показались ей чем-то чужим и неправильным. Она заглянула ему в глаза, чувствуя, как её собственные щёки горят огнём, и спросила тихо, почти шёпотом, спотыкаясь на каждом слове: — А если я... ну, если я поласкаю тебя рукой? Это поможет? Я не знаю, как это правильно, но я попробую, если ты покажешь. Кирилл замер, его глаза расширились, и он начал яростно мотать головой, его кудри запрыгали от этого движения: — Нет, Алёна, нет, что ты, это слишком, ты не должна, я не могу просить тебя о таком, это неправильно, ты испугаешься, ты пожалеешь, ты... — Но она настойчиво сжала его ладонь, чувствуя, как её собственные пальцы дрожат, и повторила твёрже, хотя голос предательски срывался: — Я предлагаю. Сама. Хочу помочь. Если тебе станет легче, я сделаю это. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. Если я могу что-то сделать, чтобы тебе стало легче, я сделаю это.

Кирилл смотрел на неё долго, изучающе, словно пытаясь прочитать в её глазах, действительно ли она готова, не сломается ли потом, не будет ли жалеть о своей смелости. Он видел, как её голубые глаза блестят от решимости и страха одновременно, как дрожат её губы, как она вся напряжена, как струна, но в этом напряжении была такая искренность, такая чистая любовь, что он не смог отказаться. И, видимо, прочитав что-то твёрдое и настоящее, он медленно, нерешительно кивнул, чувствуя, как внутри него отпускает тот железный обруч, который сжимал грудь все последние дни. — Если ты уверена... — сказал он хрипло, и в его голосе звучала благодарность, смешанная с мольбой. — Но если ты передумаешь в любой момент — скажи, и мы остановимся. Я не хочу, чтобы ты делала что-то через силу.

Алёна кивнула, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, и он, отступив на шаг, начал снимать одежду. Сначала футболка через голову — и Алёна увидела его широкие плечи, рельефную, гибкую спину, которая плавно переходила в узкую талию, с едва заметными мышцами, перекатывающимися под кожей. Потом джинсы, которые он снял одним быстрым, привычным движением, и она увидела его ноги — длинные, стройные, с тёмными волосками на икрах. Он стоял перед ней в одних трусах, и его тело было прекрасным — не перекачанным, как у культуристов, но подтянутым, живым, с чёткими линиями мышц на груди, с едва заметными кубиками на животе, с тёмной дорожкой волос, спускающейся от пупка вниз. Он был похож на того парня с плаката, что висел у Лили на стене, только живой, тёплый, настоящий, с бьющимся сердцем, которое она видела сквозь кожу, и Алёна, к своему удивлению, почувствовала не стыд, а восхищение — красотой мужского тела, которое она видела впервые так близко и так откровенно. Она задержала взгляд на его руках, на сильных предплечьях, на пальцах, которые недавно так нежно гладили её, и внутри неё разлилось странное, тёплое чувство.

Когда он, чуть смущаясь и отводя взгляд, опустил трусы, открывая взгляду свою возбуждённую плоть — твёрдую, крепкую, с блестящей розовато-красной головкой, покрытой капелькой прозрачной влаги, — Алёна почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло, странно и приятно. Она никогда не видела мужского тела так близко, и это зрелище, такое интимное и откровенное, одновременно пугало и завораживало её. Она медленно протянула руку, и её пальчики, тонкие и робкие, обхватили его — это было тёплое, пульсирующее, живое, с бархатистой кожей, которая скользила под её пальцами, и она, вспомнив его слова, начала медленно двигать ладонью вверх и вниз, чувствуя, как он тяжело дышит, стоя с прикрытыми глазами. Она видела, как его грудь вздымается, как его пальцы сжимаются в кулаки, как мышцы живота напрягаются, и чувствовала, как напряжение, которое она видела в нём ещё час назад, начинает уходить через её пальцы, перетекать в неё самой, распространяясь по телу горячими волнами.

Ей было одновременно стыдно и странно хорошо — она чувствовала его желание, его доверие, его полную беззащитность перед ней, и это возбуждало её так, как не возбуждали поцелуи. Она ускорила ритм, чувствуя, как он становится всё более твёрдым и горячим в её руке, как его дыхание становится всё чаще, переходя в тихие, сдавленные стоны, и вдруг он приоткрыл глаза, посмотрел на неё с мольбой, с нежностью и с вожделением одновременно — и прошептал почти неслышно, срывающимся голосом: — Алёна... можно... можно ты... приспустишь сарафан? Пожалуйста... я только хочу увидеть тебя... мне нужно видеть тебя, чтобы... чтобы я мог... — он не договорил, только сжал зубы, пытаясь сдержать свой дрожащий голос. Алёна на мгновение замерла — в её голове пронеслось что-то про «нельзя», про «неприлично», про «стыдно» — она вспомнила мамины глаза, вспомнила все наставления, которые вбивали в неё с детства, вспомнила, как она сама клялась себе хранить себя в чистоте. Но где-то глубоко внутри это было заглушено желанием, таким сильным и новым, что она, не успев подумать, не дав себе ни секунды на раздумья, резко сбросила с плеч лямки сарафана, и ткань с тихим шорохом упала вниз, открывая её небольшие, упругие груди с бледно-розовыми сосками, которые уже затвердели от возбуждения и холодного воздуха.

Кирилл выдохнул, как от удара — этот выдох был похож на стон, на молитву, на облегчение. Его глаза расширились, и он смотрел на неё с благоговением, как на чудо, которое ему позволили увидеть. Его пальцы, дрожащие и осторожные, коснулись её груди — не сжимая, не тиская, а гладя, словно пробуя на ощупь самую драгоценную вещь в мире. Он провёл большим пальцем по соску, и Алёна почувствовала, как по всему телу пробежала электрическая искра, от которой у неё перехватило дыхание. Она продолжала двигать рукой, чувствуя, как он набухает и пульсирует в её ладони, а его пальцы гладят её грудь, и всё её тело отвечает на каждое прикосновение горячими волнами. Она чувствовала, как низ живота начинает пульсировать, как внутри неё нарастает странное, сладкое напряжение, и она, не понимая, что делает, сама наклонилась вперёд, приближая свои губы к его раскрасневшейся головке, и коснулась её губами — легко, почти невесомо, просто чтобы попробовать, просто чтобы понять, как это.

В тот же момент Кирилл хрипло, почти по-звериному вскрикнул, его тело напряглось, выгнулось дугой, он резко отстранился, пытаясь прикрыться левой ладонью, но было уже поздно — несколько тёплых, липких, молочно-белых капель вырвались из него и упали на голую грудь Алёны, на её ключицы, на шею, оставляя влажные дорожки на бледной коже. И в этот же миг по телу Алёны прошла судорога, острая, сладкая, незнакомая — от которой у неё подкосились ноги, затуманилось зрение, и всё тело свело в сладком спазме. Она не знала, как это называется, но это было похоже на взрыв внутри, на солнечный свет, который разлился от низа живота до самых кончиков пальцев, на тёплую волну, которая прокатилась по спине, по груди, по рукам, оставляя после себя ощущение полного, абсолютного покоя. Она пошатнулась, прикрывая рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, но тихий, сдавленный стон всё равно вырвался из её горла. Кирилл, тяжело дыша, перехватил её, удерживая, чтобы она не упала, и они оба несколько секунд стояли, сбитые с толку этим одновременным взрывом, который смешал их воедино.

Потом он, всё ещё не в силах говорить, подхватил её на руки — голую, в полуспущенном сарафане, с белыми капельками на груди, с горящими щеками и широко раскрытыми глазами — и бережно, как что-то бесконечно хрупкое, опустил на мягкий бархатный диван, где они лежали раньше. Он опустился рядом, прикрываясь рукой, но Алёна уже не смущалась его наготы — она видела его целиком, и он был прекрасен в своей уязвимости. Они лежали рядом — он совершенно голый, она в сарафане, спущенном до талии, — и он гладил её правой рукой по волосам, перебирая пепельные пряди, проводя пальцами по виску, по щеке, по губам. Он молчал, но его губы шевелились, и она слышала его шёпот — тёплый, нежный, почти молитвенный: — Ты моя девочка, моя хорошая, моя Алёна, как же я люблю тебя, как же я тебя люблю... ты не представляешь, как я тебя люблю. Ты спасла меня, слышишь? Ты — мой свет. — и эти слова были теплее любого чая, мягче любого бархата, и Алёна чувствовала, как они проникают в неё, как они согревают её изнутри. Она лежала у него на груди, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и спокойно, и её собственные пальцы сами собой гладили его плечо, его ключицы, его вздымающуюся грудь, касаясь тёмных волосков, которые были мягкими и чуть влажными от пота.

И с удивлением осознавала, что не испытывает ни стыда, ни раскаяния, ни страха. Вместо этого внутри неё разливалось нечто новое, доселе незнакомое — тёплое, почти материнское чувство, которое она никогда не испытывала ни к кому. Ей хотелось защищать его, укрывать от всего мира, гладить его кудрявые волосы, которые были влажными у корней, и шептать что-то успокаивающее, как ребёнку. Она видела, как он, сильный и взрослый, сейчас лежит рядом, уткнувшись лицом в её плечо, и кажется таким маленьким, таким беззащитным, таким доверчивым. Она повернула голову, поцеловала его в плечо, провела губами по шее, чувствуя биение его пульса под кожей, и прошептала, едва слышно, но твёрдо: — Всё хорошо. Я с тобой. Ты не один. Никогда не будешь один. Кирилл услышал это, прижал её к себе чуть крепче, и они лежали так, пока за окном не погасли последние огни, пока ночь не накрыла Москву тёмным бархатным одеялом, и в тишине квартиры слышалось только их ровное, спокойное дыхание, сливающееся в один ритм — ритм двух людей, которые нашли друг друга.

Когда тишина после их общего взрыва начала постепенно заполняться обычными звуками — дыханием, шелестом ветра за окном, где-то далеко сигналящей машиной, — Алёна почувствовала, как её веки тяжелеют, а тело наполняется приятной, расслабляющей истомой. Она лежала на груди у Кирилла, чувствуя, как его пальцы продолжают перебирать её пепельные волосы, и думала о том, что не хочет сейчас вставать, одеваться, идти через весь город в общежитие, где Лиля, наверное, уже вернулась с работы и будет засыпать её вопросами. — Кирилл... — прошептала она, не поднимая головы, — я... я не хочу сейчас никуда идти. Он на мгновение замер, потом приподнял её подбородок, заглянул в глаза и улыбнулся той тёплой, мягкой улыбкой, от которой у неё таяло сердце. — Так в чём проблема, Алёна. Оставайся, переночуешь тут. Тем более... — он чуть наклонился и поцеловал её в лоб, — теперь уже нечего бояться, правда? Я не сделаю тебе больно. И ничего такого, чего бы ты не хотела. Мы просто будем рядом, спать. Ты устала, я вижу. Алёна кивнула, чувствуя, как от его слов внутри разливается спокойствие, и сама, без всякой мысли о сопротивлении, позволила ему подхватить её на руки. Он легко, будто она ничего не весила, поднял её —в полуспущенном сарафане, с влажными дорожками на груди и ключицах — и понёс через коридор в спальню. Комната была большой, с высоким окном, выходящим во двор, с массивной кроватью под тёмно-синим покрывалом и старым шкафом, который пах деревом и нафталином. Кирилл опустил её на постель, сам лёг рядом, обнял, прижал к себе, и Алёна, чувствуя, как его тёплое тело обнимает её, как его дыхание касается её затылка, подумала, что сейчас они продолжат — поцелуи, ласки, может быть, что-то ещё, более смелое и новое. Но напряжение прошедшего дня, волнение первого опыта и усталость, накопившаяся за последние недели, взяли своё. Она попыталась открыть глаза, повернуться к нему, но веки были тяжёлыми, как свинцовые, и уже через минуту она провалилась в глубокий, абсолютный сон, едва коснувшись головой подушки.

Алёна проснулась оттого, что где-то далеко, за стеной, что-то грохнуло — глухо и мягко, как будто упала кастрюля или крышка. Она открыла глаза, не сразу понимая, где находится. В комнате было светло — утреннее солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу золотые полосы, и пахло чистым бельём и чем-то сладким, что доносилось из-за двери. Она села на кровати, придерживая покрывало, и огляделась: кровать была пуста, рядом лежала только сбитая подушка, из коридора доносился звон посуды, тихое позвякивание чашек, и она поняла, что Кирилл уже на кухне, что-то готовит, и ей стало тепло и уютно от этой мысли. Она осторожно встала, чувствуя, как её тело слегка ноет от вчерашнего напряжения, но это была приятная, тёплая усталость, как после долгой прогулки, оглянулась в поисках своего сарафана, но вспомнила, что он остался на диване в гостиной, и, не желая идти через всю квартиру голой, тихонько, на цыпочках, прокралась в ванную комнату, приоткрыв дверь и убедившись, что Кирилл её не видит.

Ванная была просторной, с большим старым зеркалом в овальной раме, белой чугунной ванной на львиных лапах и стеклянной полкой с баночками и флаконами. Алёна включила воду, с наслаждением вымылась под душем. почистила зубы щёткой, которую нашла в стаканчике —новой, ещё в упаковке, и Алёна поняла, что Кирилл приготовил её специально для неё, и от этого внутри стало ещё теплее. Потом она набрала в раковину тёплой воды, выстирала трусики и повесила сушиться на батарею, рядом с большим махровым полотенцем.

Она вытерлась этим полотенцем, чувствуя его мягкость и пушистость, и оглянулась в поисках одежды. На крючке за дверью висела мужская рубашка — белая в голубую полоску, с длинным рукавом. Алёна сняла её, встряхнула и надела, чувствуя, как прохладная ткань касается её влажной кожи. Рубашка была велика — доходила ей почти до колен, а рукава свисали ниже пальцев, так что пришлось закатать их в несколько раз. Она посмотрелась в зеркало: из отражения на неё глядела девушка с влажными, распущенными пепельными волосами, в мужской рубашке, босая, с голыми ногами, и выглядела она не смешно или нелепо, а уютно, по-домашнему, почти интимно. Алёна улыбнулась своему отражению и, собравшись с духом, вышла из ванной и бесшумно прошлёпала босыми ногами по скрипучему паркету в сторону кухни, откуда доносился запах свежесваренного кофе.

Кирилл стоял у плиты, в одних джинсах, с голым торсом, и что-то помешивал в маленькой турке. Его спина, с чёткими линиями мышц, была обращена к ней, и Алёна на мгновение замерла, разглядывая его — тёмные кудри, ещё влажные после душа, широкие плечи, узкая талия, и в этом утреннем свете он казался ей ещё более красивым, чем вчера. Она подошла ближе, и он, услышав её шаги, обернулся. Его лицо осветилось улыбкой, когда он увидел её — растерянную, смешную в его рубашке, босую, с мокрыми волосами. — Доброе утро, — сказал он тихо, и в его голосе звучала нежность. — Как спалось? Я хотел разбудить тебя, но ты так сладко спала, что я не решился. Кофе будешь? Свежий. Алёна кивнула, чувствуя себя как дома, и села за маленький кухонный столик, поджав под себя ноги. Он поставил перед ней чашку с тёмным ароматным напитком, добавил молока, и она сделала глоток, чувствуя, как тёплая горечь разливается по телу, согревая её изнутри.

Они сидели друг напротив друга, и Алёна, отпивая кофе маленькими глотками, вдруг задумалась вслух, глядя в окно на утреннюю Москву: — Кирилл... а что я скажу Лиле? Если она спросит, где я была ночью? Она, конечно, всё поймёт, она не глупая, но... я не знаю, как рассказать про вчерашнее. Она же будет смеяться и шутить, а я не знаю, что ей отвечать. Кирилл улыбнулся, откинулся на спинку стула и, глядя на неё с мягкой насмешкой, сказал легко и просто: — А что здесь говорить? Скажи правду. Что ты провела ночь в постели у своего парня, а утром, в его рубашке, пила с ним кофе. Что тут такого? Это же просто жизнь, Алёна. Она такая, какая есть. Алёна, услышав это, прыснула от неожиданности, и горячий кофе, который она как раз подносила к губам, выплеснулся на скатерть, оставляя тёмное влажное пятно. — Кирилл! — воскликнула она, смеясь и пытаясь прикрыть рот ладонью, — ты с ума сошёл! Она же меня засмеёт до смерти! Она будет говорить, что я уже не та святая Алёнушка, а... а... — она не нашла слов, только махнула рукой, продолжая смеяться.

Кирилл поднялся, чтобы взять тряпку и вытереть лужу, но Алёна, внезапно почувствовав прилив нежности, встала, подошла к нему и крепко прижалась к его голой груди. Она обняла его за шею, приподнялась на цыпочки и начала водить губами по его мускулистой груди — по ключицам, по тёплой коже, покрытой лёгкой щетиной утром, по тёмным волоскам, которые щекотали её губы. Она чувствовала, как его сердце бьётся под её поцелуями, как его дыхание становится глубже, и внутри неё снова зажглось то тёплое, пульсирующее желание, которое она открыла в себе вчера. Она отстранилась чуть-чуть, подняла на него глаза — голубые, блестящие, с озорной искоркой, которую она сама в себе не замечала раньше, — и спросила с лукавой, почти кокетливой улыбкой: — Скажи... я тебя сейчас случайно не слишком возбудила? А то я чувствую... ну, ты понимаешь. Если да, то я не против повторить вчерашний массаж. Только, может быть, чуть дольше. Кирилл смотрел на неё, и в его глазах зажглось то же самое желание, но в нём не было хищного нетерпения — только нежность и благодарность. Он наклонился, поцеловал её в губы, медленно и глубоко, и прошептал, касаясь её губ: — Нет, Алёна. Не надо массажа. Я хочу показать тебе кое-что поинтереснее. Если ты, конечно, готова. Если нет — мы остановимся, как я обещал.

Он взял её за руку, и Алёна, не раздумывая, пошла за ним — босая, в его рубашке, с мокрыми волосами, по коридору, мимо гостиной, обратно в спальню. По дороге Кирилл начал расстёгивать пуговицы на её рубашке — медленно, одну за другой, и при каждом движении его пальцев он наклонялся и целовал появляющийся кусочек её тела. Сначала ключицу, потом ямочку между ключицами, потом верх груди, потом, когда он расстегнул третью пуговицу, он поцеловал её между грудями, и Алёна вздрогнула от этого прикосновения. Четвёртая пуговица открыла живот — и его губы коснулись её солнечного сплетения, отчего у неё перехватило дыхание. Пятая, шестая — и к тому моменту, когда они вошли в спальню, рубашка была расстёгнута до конца, открывая её стройное, гибкое тело — небольшую грудь с затвердевшими сосками, узкую талию, плоский живот и бёдра, которые она до сих пор прятала от всех. Кирилл нежно, почти торжественно, снял рубашку с её плеч, и она упала на пол, оставляя Алёну стоять перед ним совершенно обнажённой, без единой нитки.

Она стояла, чувствуя, как его взгляд скользит по её телу — не наглый, не жадный, а благоговейный, как будто он видел чудо. И Алёна, к своему удивлению, не испытывала стыда. Ей было хорошо — тёплый утренний свет падал на её кожу, и она чувствовала себя красивой, желанной, нужной. Она смотрела, как Кирилл сбрасывает с себя джинсы, как его тело открывается перед ней — стройное, сильное, мускулистое, с той самой крепкой плотью, которая уже поднималась и напрягалась от желания. Они упали на кровать, сплетённые в объятиях, и поцелуи, ласки, прикосновения — всё это смешалось в единый поток, в котором не было ни начала, ни конца. Алёна чувствовала его руки на своей спине, на ягодицах, на бёдрах, и сама гладила его грудь, его плечи, его спину, покрытую тёплой, влажной кожей. Их тела переплетались, скользили друг по другу, и в какой-то момент Алёна почувствовала, как он, всё ещё не входя в неё, начал медленно двигать своим членом по её щёлке — влажной, горячей, уже готовой. Это было не проникновение, а скольжение, но от каждого движения по её телу пробегала волна, от которой она выгибалась и прижималась к нему сильнее.

Алёна закрыла глаза и отдалась этому ритму — медленному, нарастающему, как волны, которые бились о берег. Она чувствовала, как его твёрдая плоть скользит по её влажным складкам, касаясь самого чувствительного места, и с каждым движением внутри неё нарастал жар, который поднимался от низа живота, растекался по бёдрам, по груди, по шее, заставляя её дышать прерывисто и часто. Она слышала его дыхание, чувствовала его запах, его тепло, и всё её тело было одной сплошной нервной струной, которая натягивалась всё сильнее и сильнее. Волны накатывали одна за другой, каждая чуть выше, чуть сильнее, и Алёна уже не могла их остановить — она только прижимала его к себе, обвивая ногами его бёдра, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя, как он ускоряет ритм, как его дыхание становится хриплым и прерывистым. И когда последняя волна, самая сильная, самая горячая, накрыла её с головой, она не сдержалась — громкий, срывающийся крик вырвался из её груди, она выгнулась, разбросав ноги в стороны, и прижала Кирилла к своей груди так крепко, будто хотела впустить его в себя целиком. Она чувствовала, как он напрягся, как его тело содрогнулось в тот же миг, и они замерли, сплетённые, обессиленные, счастливые, чувствуя, как их сердца бьются в унисон, как их дыхание сливается в одно, как они падают в тёплую, сладкую пустоту, где нет ничего, кроме них двоих.